Ошибка юности

Проснувшись ранним утром от головной боли, парень не мог заставить себя подняться с кровати. Сегодня стукнул ровно месяц с той злосчастной ссоры и каждый день и неделю слизеринец натыкался на преграду из полной безэмоциональности. Лучше бы его ненавидели, лучше бы его презирали, лучше бы его не любили, но только не равнодушие. Находясь последний месяц в постоянном страхе, Лайонел будто нарочно не замечал лепестки, что он откашливал буквально постоянно, стоило ему только взглянуть на эту тонкую фигуру на другом конце стола. Эти лепестки… Белые розы с золотистым оттенком, которые точно подошли бы Гарнер. Опасно было выходить из комнаты, потому что он очень боялся вновь столкнуться с её холодом в глазах. Взгляд на неё и в венах начинает закипать кровь, разгоняя по жилам кучу семян, что вскоре осядут в лёгких, заполняя их всё больше и больше, пока тот окончательно не начнёт задыхаться от собственной любви. Он всегда её любил и никогда не хотел это признавать, потому что знал, что не смеет даже таить надежду на взаимность с её стороны. Но он такой глупец, раз посчитал, что те слова не пройдут для него бесследно. Успеваемость скатилась окончательно, а совы от отца не прекращали долбить его клювом в руку, агрессивно требуя ответа. — Кажется я… Скоро задохнусь… — в его горле вновь начали скапливаться множество лепестков, которые через несколько секунд ему придётся откашливать, боясь обнаружить там полные соцветия. Хоть он и пытался не замечать это, но вряд ли удастся постоянно закрывать глаза на то, что ты становишься одной сплошной оранжереей. Он читал об этом и с каждым днём его начинала прошивать волна ужаса от осознания того, что осталось ему год, максимум полтора, на то, чтобы исправить эту ситуацию. Ханахаки стало его самым жестоким наказанием за всю жизнь. Но тогда ему удалось понять, что он всё-таки умеет чувствовать и он не настолько испорчен, как всё время твердил себе. Лайонел умеет любить, а это уже значит хоть что-то. Ведь если бы он был так ужасен, так отвратителен и так грязен, то сумел бы он влюбиться в кого-то? Людям такой низшей расы не суждено испытать на себе все прелести любви и светлых эмоций. Остаётся только надеяться на то, что получится исправить свою самую ужасную ошибку, которую совершил ровно месяц назад. И он её исправит. Нужно лишь приложить немного больше усилий, чем он прикладывает сейчас и тогда точно всё получится.

* * *

Тем же днём, но несколькими часами позднее, преисполненный сил для свершения новых дел и всё также время от времени откашливающий лепестки белых роз, Лайонел шёл по одному из коридоров, ведущих в Больничное крыло. С недавних пор он стоял на учёте у мадам Помфри из-за частых травм и проблем со здоровьем и сейчас ему предстояло пройти очередную диагностику, проведённую умелыми руками целительницы. И всё было бы в порядке, он прошёл бы в крыло и позволил Поппи обследовать его целиком и полностью, если бы не одно маленькое, по сравнению с замком, «но». Позади себя он услышал голос, из-за которого на лбу выступил холодный пот, а по телу пробежал табун мурашек. — Так-так-так, Гриммсон… — Симус был главой их банды и поэтому было весьма неудивительно услышать его голос в обычной стычке, но удивительно было то, что они решили нападать со спины в безлюдном коридоре. Слишком подло. И совсем не по-гриффиндорски. — Разгуливаешь здесь один? Неужто твоя подружка бросила тебя? — голос Финнигана был наполнен презрением и ненавистью, к стоящему впереди человеку. И виной всему был чёртов череп со змеёй на левом предплечье, оставленный там против его воли. — Повернись лицом к нам, паршивый пожиратель. Рано или поздно каждый из вас предстанет перед судом и ответит за свои грехи. — ярость, самая настоящая ярость вперемешку с гневом просачивались в самую душу гриффиндорца, оставаясь там навсегда. Это и заставило Лайонела обернуться, хоть и стыдно было показывать блестящие от слёз глаза. Он не хотел делать себе хуже и нарываться на большие неприятности. Когда тот развернулся, то его тут же схватили за шиворот рубашки, придавливая за горло к стене, тем самым перекрывая доступ к кислороду. Ему было не привыкать к подобным ощущениям, но мысль о том, что на шее вновь останутся следы от крепких пальцев Дина, неприятно давила, усугубляя ситуацию. В этот момент он был опрокинут за ту же шею и неожиданно для всех раздался хруст. Из этого можно было понять, что слизеринцу сломали руку, а по измученному выражению жертвы стало ясно, что это так. Такая ситуация очень забавляла всю троицу, подстёгивая на ещё большие издевания над третьекурсником. — Трое на одного… Очень смело, браво, Гриффиндор. — Гриммсон осознавал, что за это его ждёт сильное и жестокое наказание, но он уже настолько устал от всего этого, что стало плевать на всё, что с ним станет. Его опасения не были напрасными. Через несколько секунд обработки информации в его лицо впечатался крепкий кулак Кормака, самого сильного из их банды. — Вы настолько предсказуемы, что страшно представить, как ваш факультет постоянно одерживает победы. Вас и ваши планы можно читать, как открытую книгу. — на щеке была ссадина, из носа текла кровь, а в душе была гордость от ощущения того, что набрался смелости сказать хоть что-то в их сторону. Его не брал ни страх, ни что-либо ещё. Ему было все равно на все удары, драки и битвы, но одна маленькая слабость все равно мучала его. Только волноваться о ней не было смысла, способности окклюмента надёжно защищали её от чужих и нежелательных вторжений. — А ты знаешь, что мы делаем с такими как ты? — Дин опёрся руками в колени и склонился над объектом мучений настолько близко, почти лицом к лицу, в его глазах сверкала настоящая и ничем не прикрытая ярость из-за обиды своего факультета, — Мы, может и бываем непроходимыми тупицами, но и умными тоже умеем быть. — в эту же секунду он резко поднялся и взял в руки палочку. Возможно, он использовал бы Аваду или Круциатус, но не в стенах же школы, поэтому решил обойтись другими методами, более легальными, — Давай же тогда, покажи нам всем, о чём думают слизеринцы. Легилеменс! — из палочки вырвался луч заклинания, попадая точно в цель и тут же начиная сбивать все ментальные щиты, даже не замечая их. Воспоминания, наложенные на поверхность, чтобы было время одуматься и прийти в себя, тут же были разбиты. Вся защита рушилась на глазах, причиняя неимоверную боль. Каждый осколок впивался в сознание, заставляя проживать каждый момент снова и снова, купаться в этом море эмоций и чувств. Самое настоящее ментальное насилие во всей своей красе. Но было что-то, что привлекло внимание насильника больше остального. Воспоминание, которое было защищено сильнее остальных, да так умело, что волей неволей, но он восхитился слизеринцем и его познаниями в окклюменции. От воспоминания веяло страхом, ужасом и холодом, который проникал в душу и сердце. Это привлекало ещё больше. Что же он там прятал? Что скрывал этот паршивый человек, который портит всем жизнь своим существованием? Ответ на это был найден не очень скоро. Сеть заклинаний, опутывающих это воспоминание, требовала очень много сил и энергии, чтобы всё это распутать. Но когда же он добрался до сути, то он тут же пожалел о том, что сделал это. ≪Огромное помещение освещалось лунным светом, отблески которого переливались различными холодными тонами, падая на мебель и пол, делая это место уютным для того, чтобы провести его в полном одиночестве и нерушимой тишине. В гостиной сидел мальчик, возрастом около восьми-девяти лет, подсвечивая липовой волшебной палочкой и небольшим Люмосом книжку, которую читал уже долгое время, учитывая то, что за окном всё темнело и темнело, а он всё читал и читал. Неожиданно дверь распахнулась, впуская в комнату высокого статного мужчину, его силуэт был тёмным и неразборчивым, но по телосложению можно было понять, что это явно сильный физически человек и именно он заставил маленького мальчика сжаться от страха. Быстрым и размашистым шагом Гриммсон-старший надвигался на Лайонела, не оставляя даже надежды на то, что сегодня вечер обойдётся без сильных проблем для него самого. Максимально быстро сократив расстояние между ними, Гуннар схватил крепкой ладонью тонкую шею, поднимая её и показывая на свет заплаканное лицо. Само лицо было в кровоподтёках, как старых так и новых. Синяки под глазами в лунном свете стали ещё ярче, вовсе не украшая его лицо, а скулы были настолько остры, что о них можно было порезаться, только дотронься и капля крови стечет по твоему пальцу. Засохшая кровь корочкой облепляла места губ, в которых они были разбиты. — Снова читаешь в темноте? — мужчина будто нарочно не замечал укатившуюся под диван волшебную палочку с огоньком на кончике, ему просто нужен был повод, чтобы причинить боль этому выродку. Он ненавидел его всей своей душой и понимал, что не выставил его за дверь только по той причине, что тот будет полезен в качестве подчинённого для Лорда. Крепче сжав шею, Гриммсон рыкнул и кинул его обратно, нависая сверху и доставая ремень, не обращая внимания на тихие поскуливания Лайла, а лишь больше пугая его тем, что ремень складывался пополам так, чтобы удары приходились точно на металлическую пряжку. Развернув мальчика спиной к себе, Гун, не раздевая его, оставил первый хлёсткий удар на спине, тут же следом оставляя второй, третий и наблюдая за тем, как на белой рубашке проявляется кровь, а сам мальчик издаёт тихий плач. Это доставляло почти садистское удовольствие, а плач был как музыка для его ушей. — П… Папочка… — голос Гриммсона-младшего был тихий и еле уловимый, но это поскуливание лишь больше раззадоривало отца, который продолжал наносить удары по спине, разбивая её в мясо. Тело начинало затекать от такого положения, а не прекращающееся избивание только усугубляло ситуацию. По лицу мальчика непрерывно текли слёзы, скатываясь тяжёлыми каплями на пол и застывая там на долгое время. Единственным утешением было то, что после этого он сможет прийти к матери, которая сможет его обнять и успокоить, помочь справиться с этим. Они оба находились под давлением отца и все, кто у них был — Лайонел у Элизабет, а Элизабет у Лайонела. — Хочешь я покажу тебе, что с тобой станет, если ты не станешь слушаться меня? — он вновь резко схватил его за шею, поднимая с дивана, и поставил ногами на пол, тем самым причиняя ещё больше боли. — О, поверь, мне есть что показать тебе… — его голос и взгляд были полны безумия и сумасшествия, которые съедали мужчину изнутри, не оставляя даже шанса на то, чтобы стать нормальным и здравомыслящим человеком. В таком состоянии тёмноволосый мальчик видел своего отца всю свою сознательную жизнь и всю эту жизнь он терпел боль, что ему причиняли. Схватив парня за волосы, старший повёл его в сторону подземелий Гриммсон-мэнора, которые по размерам ничуть не уступали подземельям Хогвартса и найти в них можно было всё, что угодно душе. Когда тот прошёл в коридоры, всё ещё корчась от неимоверной боли, он почувствовал лёгкое дуновение магии, которое он распознал как чары конфиденциальности. Лайонел уже ничему не удивлялся, когда связывался со своим отцом. Сейчас он мог поблагодарить его лишь за то, что он наконец отцепился от его волос, оставляя лишь боль в спине. Едкий запах разложения, гнили и крови неприятно щекотал нос, и все это ассоциировалось с фамильным склепом их семьи. Сейчас бы Лайл выдержал все, но только не очередную лекцию о родовой Гриммсонов, которую он изучил уже от первого до последнего колена. Но лучше бы ему сейчас зачитали очередную нотацию о поведении или лекцию о чем-то супер важном… Скрип двери был почти оглушителен в мёртвой тишине коридора, но то, что предстало взгляду мальчика было ещё ужаснее. В комнате стояло несколько столов, которые были накрыты белыми тканями и всё, что было можно увидеть — темно-каштановые волосы, они свисали буквально с каждого стола и все были как под копирку. Гуннар тяжёлыми шагами прошёл к самому ближайшему из столов и скинул ткань, тут же улыбаясь, глядя на своё творение, произведение искусства. Он считал себя настоящим художником, который рисовал на телах девушек, потому что был уверен в том, что только женское тело способно передать всю красоту. Лицо Лайонела же было искажено ужасом и страхом. Эта картина навсегда отпечатается в его памяти, въесться под корку и никогда оттуда не уйдёт. На хирургическом столе лежало тело юной девушки, испещренное порезами и шрамами. Живот был вспорот, а внутренности выпотрошены, это позволяло увидеть рёбра, которые теперь ничто не мешало потрогать и провести по ним пальцами. От брюшной полости осталась лишь оболочка, только вместо кожуры была кожа, а вместо защитного слоя было человеческое мясо, идеально гладкое, будто работал настоящий мастер своего дела. Пройдясь взглядом выше, он увидел перерезанную сонную артерию, кровь из которой ручьём стекала вниз, и нельзя было установить, являлось ли именно это причиной смерти. Лицо было изуродовано до неузнаваемости, будто человек, совершивший это, пытался перекрыть внешность незнакомки, представляя там другого человека. Глаза были выколоты и из них текла густая тёмная кровь, которая выглядела очень ярко на фоне бледной кожи, а рот по форме был напоминал «улыбку до ушей». Каждый разрез был ровным, идеальным, и находилось только одно объяснение тому, что это всё не отразилось на тонкой ткани — магия. Зажав рот рукой, чтобы не лишить себя остатков ужина, мальчик продолжал наблюдать за тем, как с трупов одна за одной слетают простыни, открывая вид на зверские убийства. Он не мог отвести взгляд, потому что знал, что с ним действительно могут сделать тоже самое. На втором столе лежала девушка, точь в точь похожая телосложением и общим видом на предыдущую. От тела остались лишь туловище и голова, конечности были жестоко оторваны и сейчас можно было лишь довольствоваться осколками костей, торчащих из огромных кровавых дыр. Живот был испещрен глубокими ранами и порезами, из которых не текла кровь, но полосы сокращались, будто дышали и это приводило в ещё больший ужас. Глаза были перевязаны чёрной лентой, а во рту был кляп, который перекрывал большую часть лица своим размером. Это выглядело настолько отвратительно, что мальчик еле удерживался от того, чтобы не опустить руку. Третий стол вряд ли чем-то отличался от остальных, но единственное, что привлекло внимание парня, это подозрительная схожеть с мамой. Вроде здесь и не было чего-то особенного, но её фигура и тело были слишком схожи с матерью. С ног и рук была срезана кожа в форме разных фигур. Вот только кожу не просто содрали и оставили истекать кровью, а углубили раны почти до самой кости, это позволяло разглядеть мясо, мышцы, сухожилия и кость максимально подробно, будто делали образец для урока по анатомии. Конечности были полны разных фигур, вроде треугольников, многоугольников, где-то было видно даже трапецию, а где-то круг и много чего ещё. Неясно, что двигало в тот момент отцом, но это мёртвое тело было по особенному прекрасно в своей отвратимости. — Кажется, с ней я ещё не закончил… — из раздумий вырвал голос отца, привлекая внимание к четвертому столу. На нём лежала девушка, которая была почти цела и невредима, исключая небольшие раны на теле. — Хочешь посмотреть, что я обычно с ними делаю? Знаю, что хочешь. — в этот момент раздался лязг — со стола был взят острый и длинный нож. Он был весь в крови, где-то уже подсохшей и впитавшейся в металлическое лезвие настолько, что уже не отмыть. — Не люблю использовать магию в таких делах, она слишком мягка по отношению к ним. — в ту же секунду раздался громкий крик и только через несколько мгновений Лайонел осознал, что в грудь несчастной был воткнут нож до самого основания, а отец закатывался в историческом смехе, прокручивая нож и наблюдая за тем, как в центре появляется дыра, из которой выглядывает мясо. — Как же она прекрасна… — тонкие длинные пальцы проехались по лезвию ножа, он начинал вытаскивать его мучительно медленно для девушки, которая всё ещё была в сознании. Взгляд, полный боли и отчаяния, метнулся в сторону паренька. Она будто безмолвно молила о помощи лишь тихо всхлипывая и проклиная этого маньяка за то, что магией удерживает её на этом свете. Девушка будто нарочно не обращала внимания на тела, лежащие рядом с ней и была готова на всё, лишь бы её сейчас отключили и она умерла безболезненно. Но всё, что мог сделать Лайонел — попросить магию родового поместья помочь ей, но понимал, что за это ему сильно попадёт. Поэтому лишь прикрыл глаза, из которых тут же покатились слёзы, также безмолвно отвечая, что он здесь бессилен.

* * *

Слёзы скатывались по лицу Лайла от осознания, на кого похожи девушки, лежащие на металлических столах. Они все до одной были похожи на его мать, только в отличие от них она была прекрасной девушкой. Высокая, утончённая, с длинными тёмными волосами и идеальными чертами лица, которые не повторит ни одно Оборотное зелье. И в этот момент сердце мальчика сжалось в страхе, ведь однажды там может оказаться не только он сам, но и его мать. Отец любил его своей любовью, показывая это всё через побои и увечья, но к матери он относился как к чему-то особенному и никогда не трогал её. Вот только и Элизабет, и Лайонел всегда боялись его и того, чем он занимается большую часть своей жизни. На мгновение парень даже забыл об искалеченной спине и вспомнил о ней, только когда соприкоснулся с холодной поверхностью стены, скатываясь в тихую истерику от безысходности. Сейчас он как никогда хотел попасть в Хогвартс, будучи уверенным в том, что девять месяцев в году он будет в полной безопасности, а на летних каникулах он не посмеет его тронуть. В школе не поймут. — Пожалуйста… С-скажи, что среди них нет мамы… — он знал, прекрасно знал, что её там нет, но ему нужна была полная уверенность в том, что там нет даже кого-то близкого по имени и родословной. Ни для кого не секрет, что Элизабет Гриммсон происходит из рода Блэк, а её родители — Вальбурга и Орион Блэки — были одними из могущественных волшебников своего времени. Именно поэтому девушка с детства показывала хорошие магические навыки и проявляла интерес к различным дисциплинам. Но родители не рассчитали уровень опасности, выдавая её замуж за Гуннара Гриммсона. Однако, выбора у них не было и это была крайняя мера. — О-о, ты можешь не переживать! — его лицо расплылось в сумасшедшей улыбке, а в глазах появились огоньки счастья от взгляда на тела. Воспоминания о том, что он делал с ними до и после того, как убил их, приятно грели душу и сердце. Их крики были прекрасны, а звукоизоляция подземелий мэнора спасали от ненужных свидетелей. Необходимость сохранения секрета его одержимости возросла настолько, что одной из них пришлось заткнуть рот, слишком уж громко она кричала, пока на её животе оставляли раны. Сам Гуннар не понимал, в какой момент он стал повёрнут на своей единственной жене и не мог остановиться от убийств, хотя где-то глубоко в душе он понимал, что это неправильно. Неправильно и заставлять его сына страдать, но прекратить это всё он уже не мог, слишком заигрался и слишком поздно спохватился. Хотелось сбежать из этого ужасного места, забыв о запретах и правилах отца. Обняв себя за колени, мальчик сидел в углу комнаты и наблюдал за тем, как он лишает жизни очередную девушку, где-то в глубине души захлёбываясь в очередной истерике. Он запомнит это на всю свою оставшуюся жизнь, как и крики жертвы, которая всё ещё была жива. Спина нещадно болела от соприкосновения с жёсткой поверхностью стены, но уже было так всё равно на эту боль, поэтому он просто сильнее сжимал руками тощие коленки и время от времени утирал слёзы. Он с нетерпением ждал момента, когда отец его выпустит отсюда, чтобы к поздней-поздней ночи прийти на их с мамой место и крепко обнять её. Лайонел прекрасно знал, что она его не оттолкнет и позволит выплакаться, но не поможет справиться с болью. Элизабет вовсе не обязательно знать о том, что он сегодня увидел, если отец посчитает нужным, то он сам покажет ей всё, что необходимо.≫ Вынырнув из воспоминаний вместе с Кормаком и Симусом, Дин тут же потерял сознание. Он ожидал увидеть многое, как пытают магглорождённых, как они идут на очередной рейд, да что угодно, но только не это. Обилие крови и боли, которое нахлынуло на него, как только он проник туда, поразило своим объёмом. Томас никогда не задумывался над тем, что может быть настолько больно, как было тогда маленькому мальчику. Честно сказать, он и Лайонела не сразу признал в нём, потому что тот был слишком худой и маленький, в сравнении с тем парнем, который сейчас сидел, обняв свои колени и пытающийся заглушить боль в руке. Это было отвратительно. — Трусы. Настоящие трусы. — слова сочились настоящим ядом и ненавистью, направленных на три бессознательных тела перед ним. Всё же сломанные щиты не прошли бесследно для Томаса, несостоявшегося легилимента, и сейчас он должен будет восстанавливать свои силы минимум неделю. — Вы не должны были знать это. — схватив свою волшебную палочку, Лайонел почувствовал адскую боль, но закрыл на это глаза и попытался подчистить каждому сознание. Теперь, когда они проснутся через несколько минут, они вспомнят лишь то, что втроём собирались посетить Хогсмид, чтобы прогнать там по стаканчику сливочного пива. Сам же третьекурсник поднялся со своего места, взяв в левую руку палочку, а правой стараясь двигать по минимуму. Из носа всё ещё подтекала кровь, а рубашка была в кровавых пятнах, но было так всё равно на это, что хотелось дойти до Больничного крыла и сдаться в крепкие руки целительницы. Сейчас это был единственный человек, которому он мог доверить свою жизнь и какие-то проблемы. Да, сейчас он расскажет ей обо всём. На повороте он столкнулся с тем, кого хотел сейчас видеть меньше всего, потому что больно. И больно не от нанесённых ран, а больно в сердце. Столкнувшись лицом к лицу с Гарнер-Лестрейндж, парню стало стыдно за свой внешний вид и адски больно от понимания, что сейчас он должен будет справиться с этим при помощи Помфри, но не её. Раньше он обо всём рассказывал именно ей и никому другому. Она знала почти все его слабости, как минимум те, про которые он ей рассказывал. Но Лайонел никогда не рассказывал ей о своей семье, говоря лишь про то, как звали его родителей и откуда они произошли. Большего знать и не требовалось. Прикрыв на мгновение глаза, слизеринец еле слышно вздохнул и попытался как можно более ровной походкой пройти мимо девушки. Слишком невыносимо было смотреть в её глаза, слишком больно было видеть в них безразличие, слишком страшно было сделать что-то не так. Слишком. Много. Слишком. Ненависть к себе росла с каждым днём и настрой, который был в начале дня, быстро улетучивался от реального взгляда на происходящее. Всё было не так радужно, как он себе представлял, но в его руках исправить это, хоть и слабо верится в возможность исправления. Дождавшись, когда тихий звук шагов пропадёт совсем, Лайл постарался максимально быстро скрыться с этого места, потому что давило на подсознание так сильно, что даже представить было страшно. Внутренности скручивало адской болью, а метка на руке неприятно саднила от воспоминаний о том, как её ставили и через что им двоим тогда пришлось пройти. Им в принципе пришлось пройти через очень многое, но всё это разбилось об какие-то моральные устои. Глупо всё это как-то, правда? Вот и они так считали, только сделать с этим ничего не могли, один слишком пуглив, а вторая слишком гордая.

* * *

Когда Софи столкнулась лицом к лицу с Гриммсоном, то перед глазами пролетело всё то, что было между ними. И презрение, сочившееся ядом из неё по отношению к мальчишке, которого она впервые встретила на собрании приспешников Тёмного Лорда; уважение, проявившееся в момент принятия метки, потому что тот не проронил ни единого звука, несмотря на всю боль от проведения акта; приязнь, которая начала зарождаться где-то в душе от взгляда на этого хрупкого и беззащитного мальчика, хотя и был беззащитным он лишь на вид, а противостоять не мог лишь гриффиндорцам, о которых не хотел марать руки; глупая детская влюблённость в того, кто принял её со всеми тараканами в голове и со всей грязью, которая облепляла её всюду, не давая спокойно жить; и вновь презрение. Круговорот эмоций и чувств в природе, с чего начнёшь, к тому обязательно вёрнёшься. Такое случилось и с ней. Не было ясно одного, почему Лайонел до сих пор смотрит на неё влюблёнными глазами, в которые так часто начинает закрадываться грусть и боль? Неужели он не видит, что ей всё равно на него или его это не волнует? А всё равно ли… В прочем, ни к чему забегать вперёд. Пройдя чуть дальше по коридору, Гарнер наткнулась на три бессознательных тела, лежащих рядом неподалёку друг от друга. Вглядевшись в лица и принадлежность парней к факультетам, сложив в голове два и два, она пришла к примерному заключению того, что здесь произошло. Но любопытство всё равно съедало её изнутри и хотелось узнать больше, а после этого отомстить. Для чего она мстит? Неизвестно ни ей, ни кому-либо ещё. На подсознательном уровне появляется желание причинить боль, ударить, оскорбить, унизить, заставить страдать и корчиться в невыносимых муках. Но хотело этого подсознание, а не сама девушка и она искренне не понимала того, почему так слепо ведётся на эти провокации. Но хватит об этом. Сейчас нужно заняться тремя телами, что безвольными куклами валялись на полу. — Легилименс. — прошептала девушка, погружаясь в пучину воспоминаний Дина Томаса. Почти сразу её окатила волна ужаса и страха, которые явно не принадлежали ей. Эти ощущения можно было сравнить с Омутом памяти, когда ты прыгаешь в эту бездну и на себе испытываешь всё то, что испытывают люди оттуда. И сейчас, чувствуя все эти явно нездоровые эмоции, Софи приходила к выводу, что ничего хорошего здесь не произошло. Проходя дальше по лабиринтам она наткнулась на странное воспоминание, которое будто пытались стереть, но так и не смогли сделать этого. Урывками просматривая кадры, Гарнер подмечала огромное количество крови, насилия и лишь мелким чётким кадром уловила лицо маленького синеглазого мальчика, в котором она уловила юного Лайонела. — Он не рассказывал мне об этом… — тяжело сглотнув, девушка постаралась как можно быстрее покинуть голову студента и принялась подчищать всем троим подчищать сознание. Если об этом не знала она, то и не должен знать никто, а тем более они. Слишком мощный компромат для шантажа. Имея на руках такое можно сделать с человеком всё, что душе будет угодно. Спрятав палочку в карман мантии и всё ещё пребывая в некотором состоянии шока вперемешку с ужасом, третькурсница оглядела коридор на наличие посторонних людей и вновь посмотрела на этих троих. «Что же они с тобой сделали, Лайл?..» — проносилось в голове слизеринки, когда она вспоминала увиденное. Взяв себя в руки, девушка рванула прочь отсюда, преодолевая этажи и лестничные пролёты, не обращая внимания ни на кого и ни на что, поднимаясь всё выше и выше. На пути встречалось множество студентов, кто-то смотрел удивлённо, кто-то с презрением, кто-то с завистью, а кто-то и вовсе не обращал на неё внимание, но ей было настолько всё равно, что она просто расталкивала всех и бежала на самую высокую башню замка. Астрономическая башня была единственным местом с доступом к свежему воздуху, где она могла побыть одна. Та комната в подземельях была слишком маленькая и годилась разве что только для чтения, но сейчас ей хотелось свободы. Забежав в пустое пространство, Софи обессиленно упала возле одной из колонн, закрывая лицо руками и тихо проливая слёзы. Знал бы кто-нибудь, как же сильно она устала.

* * *

Как только слизеринец зашёл в Больничное Крыло, то лишь одного взгляда мадам Помфри на состояние парня хватило для того, чтобы понять, что он снова где-то упал и ему требуется помощь. Кажется, что за три прошедших года она выучила его настолько, что может узнать его по шагам и тени, ведь чаще всего она находилась в своём кабинете, а он приходил вечером, когда в свете огня отражается буквально любое движение. У Поппи всегда был запас Костероста, Обезбаливающего, Крововостанавливающего и прочих зелий, которые требовались для излечения несчастного студента. Он никогда не раскрывал истинных причин стольких проблем, а сама колдоведьма не лезла в душу мальчика, хотя понимала, что это вовсе не результаты падений с лестниц или неудачной тренировочной дуэли. За годы работы в Хогвартсе она научилась понимать причины травм. Только вот к Дамблдору не было смысла идти, старый маразматик никогда не интересовался положением и безопасностью студентов Хогвартса. Его даже не заботила судьба Мальчика-который-выжил, что уж говорить о каком-то студенте, о котором даже и не знают толком. — Снова упал? — увидев неловкий кивок в ответ, ведьма недовольно покачала головой, глядя на ущерб, причинённый мальчику. Такое чувство, будто над ним издевались по меньшей мере садисты, забыв о том, что он всего лишь третьекурсник, которому хочется жить. Уложив его на одну из кроватей и закрыв ширмой, женщина раздела его по пояс и начала проводить диагностику, поражаясь количеству нарушений в жизненно важных органах и повреждениям щитов окклюменции в голове. Каждый раз, когда он приходил, был будто первый и она всё ещё не переставала удивляться тому, как он держится, несмотря на такое количество проблем не только со здоровьем, но и в жизни. Не корчился от боли во время действия Костероста, не плакал во время других болезненных процедур и держался максимально стойко. Это заставляло проявлять уважение к столь юному созданию. Кость руки стягивало невыносимой болью, но по привычке приходилось не показывать боль ни выражением лица, ни голосом. В глазах читались все эмоции, но эта часть была единственной самой уязвимой. Будь отец ещё чуть более жесток, то он обязательно выколол бы ему глаза, чтобы пользоваться им как игрушкой, которая будет в его власти на постоянной основе. Хотелось умереть прямо здесь и сейчас, чувствуя подступающие к горлу лепестки белых роз, которые вот-вот выйдут прямиком через рот и останется надеяться на то, что следом он не лишится и обеда. Уловив момент, когда Помфри покиула помещение, Лайонел почти с ненавистью выплюнул злосчастные лепестки, что комом давили на глотку и мешали дышать. И лишь перед тем, как уничтожить большие белые пластинки, он заметил на них капли крови и понял, что осталось ему совсем немного.