allumette

Я помню всё так, будто было это только вчера. Прости, банальщина. Мне тогда сказали, мол, психическое расстройство - тело в огне танцевало вальс, не чувствуя боли. Даже не танцевало, плясало скорее в бешеном ритме. Смех. Иной реакции на это от меня не последовало.

***

Тонкие пальцы сплетались, когда мягко и невесомо соприкоснулись губы. Нам было пятнадцать, но дело близилось к зиме - мы оба стали бы старше и радовались бы. Возможно даже искренне. Хотелось в это верить. Наверное, именно тогда всё и пошло наперекосяк - твои слёзы, мои с ними в перемешку и наши общие крики. "Даже больно становится вновь" думается мне, хотя давно уже я ни черта не чувствую. Зато могу сказать с такой огромной уверенностью, как обычно ребенок твердит о дедушке морозе - тогда то мы с тобой и сорвались. Помню, пару месяцев даже было хорошо. Бутылка пива на двоих, много, невозможно много слёз и криков. Так и проводили мы с тобой каждый вечер. В тишине, без лишних слов, только периодически вскрикивая громко, болезненно. Не помню точно, но кажется мы тогда и вовсе не разговаривали. А потом впервые была принесена тобой бутылка вина, мол давай чего по-изысканней. А потом мы стали повышать градус. Дальше помню тебя с лезвием в руках и тонкими красными полосами на запястьях. Тогда было страшно безразлично, а сегодня кажется что именно тогда и стоило тебя остановить. Потому что потом опять были крики. Громкие, полные боли и отчаяния, такие, что за ними кашель, а за ним кровь с глотки. Помню и твою фразу тогда: "Я подожгу себя. Хочешь?". Ответом тогда стало "Дерзай", и от того муторно в груди. Не моя ведь вина, твоё ведь решение, верно? Потом как будто снова стало хорошо. Какой-то мужчина кричал что-то на неизвестном нам языке из больших колонок. Люди называют это металл, но для нас это были лишь крики. И два тела. Два безумных тела, охваченных этими криками, танцующих вальс. Мы не попадали в ритм, но сердцу становилось тепло-тепло от этой близости тел, в душе тогда порхали не бабочки, слоны целые. И те два худощавых тела, про которые каждый родственник твердил "Тебе не помешало бы покушать", сливались тогда в поцелуях таких же больных и неумелых, как всё что происходило меж теми телами. А происходило меж ними всякое. Помню, хотелось встретить с тобой рассвет. Тёплый плед, высохшие слёзы, остывший, а возможно даже испортившийся кофе. И мы. Мы, два силуэта болезненно тонких и уставших, сидели тогда на краю. Не знаю, как оно тогда случилось, но дальше помню как крепко приходилось сжимать твою руку. И помню тело твоё - висящее над пропастью в пятнадцать этажей. И просьбы твои - "отпускай". Наверное, нужно было тогда отпустить, вот только хотелось иного. Хотелось дождаться, когда возраст твой превысит количество этажей. Помню тонкие пальцы твои в дыму, и сигарету меж зубов. Тогда не было в тебе ни капли красоты, да только хотелось всё это запечатлеть на камеру и навсегда оставить в кармане, как неудавшуюся фотографию. И помню что с того момента каждый день прекрасный твой голос пел мне серенады об изощрённых твоих методах самоубийства - облиться бензином, и слегка махнуть спичкой. Мне тогда было ужасно противно на тебя смотреть. Ну а после был и первый шприц. Хотелось кричать "Зачем?" да только крики скатились до скупого шёпота. В ответ лишь следовало "Весело ведь" и долгий, совсем уже нездоровый смех. А мне было страшно, ужасно страшно, да только игла всё равно входила под тонкую кожу и вонзалась в вену. Действительно весело. Я помню, потом опять были крики. Крики громкие, крики страшные, крики такие, будто в тебе дьявол поселился. Хотелось тогда схватить пистолет и приставить его к своей груди, вручая тебе ледяную рукоять. Хотелось тогда молить тебя спустить курок, позволить отойти от всего-всего. Но вместо того руки мои обвивали твои плечи, и голос мой умолял меня не покидать. Меня не было неделю - не больше это точно. В тот день тебе должно было стать шестнадцать, да только стало скорее хорошо и спокойно. Не передать ужаса моего, когда в глаза бросилось обуглившееся твоё тело. Не передать моего восторга, когда следом пришло понимание - вот оно как, следовать своим обещаниям.

***

Сейчас перед могилой твоей - не готовой ещё, не закопанной, стоит человек больной головой и телом. Мой смех так льётся, так гремит, что все вокруг меня хватают по рукам и ногам, пытаясь оттащить. Кажется, мать твоя стоит позади и хмурится - все слёзы она давно уже выплакала. А я смеюсь. Смеюсь так громко, как звучали твои крики тогда. Смеюсь от души, так, что глаза непроизвольно слезятся. Смеюсь так, как будто в душе радостно и тепло от гибели твоей, хотя возможно так оно и есть. "Спасибо!" кричу я тебе в последний путь и думаю как хорошо на планете этой без тебя. Мне что-то врезается в шею, на душе приятно и тепло, и тихим своим шёпотом я сообщаю тем, кто вколол мне эту дрянь, что в моих планах было бросать. Они в шоке, они пытаются понять о чём это я, и только брат твой стоит рядом и тихо-тихо, одними губами говорит мне, что это успокоительное. Мне радостно. Остаток церемонии я в стороне - не пускают близко, мол опять припадок будет. А я и не хочу видеть мерзкое твоё, противное мне тело. Хочу только спать, и совсем немного - ещё разок тебя увидеть. Твой пистолет лежит у меня под подушкой, заряженный. Я думаю, именно этим я и займусь по возвращении домой.