Пугало

      Порезанное плечо ему аккуратно залепили пластырем. И стрельнули поверх укоризненным взглядом.        — Что ж вы так, семпай? — проговорил Тензо и забавно нахмурил брови. Так, будто в его понимании гении не должны были получать даже царапин в схватке с отбросами. Но в темных глазах ясно читалось облегчение. Хорошо, что обошлось без серьезных ран. Иначе бы стопроцентно винил себя — не уследившего вовремя новичка-защитника.       Какаши дернул заплатанным плечом.        — Расслабился.        — А вы не расслабляйтесь.       Сдержать улыбку было сложновато. В какой-то степени Какаши был даже горд за кохая: всего-то прошла пара месяцев, а Тензо уже стал намного разговорчивее. Повеселел и чаще стал улыбаться. Это мало подходило высококлассному убийце, но вполне сочеталось с образом мальчишки-подростка с еще не окрепшим пронзительно-звонким голосом. В том, как этот голосок произносил слово «семпай» порой было, конечно, многовато обожания. И не то чтобы совсем уж братского.       Какаши взъерошил и без того встрепанные волосы у себя на макушке и снова посмотрел на Тензо.       «Смешной, — подумал он, хоть и ничего смешного в этом не было, если уж призадуматься основательно. — Угораздило же его втюриться в такое пугало».       Он прищурил глаза. Тензо уже с профессиональной ловкостью упаковал подсумок с аптечкой и устроился возле огня. Костер разводил тоже он — скинулись на камень-ножницы. Первую партию Какаши, правда, продул. Пришлось изобразить недовольство и проворчать что-то бессвязное — о субординации и уважении к старшим. Тензо улыбнулся краешком рта и тут же предложил сыграть до трех, чтобы уж точно наверняка.        — Не поддавайся.        — Я и не собирался, семпай!       «Ну, как же, рассказывай», — лениво подумал Какаши, поглядывая на то, как Тензо возится с огнем. Такие мелочи, разумеется, никак не экономили чакру семпая, но были все-таки приятными. Заботится, хитрец. Не упускает ни единой возможности.       Какаши зевнул, набросил плащ на плечи и прислонился к широкому стволу дерева. Откуда-то сверху на него упал сухой лист, прямо на голову. Какаши нехотя мотнул головой.       Тензо немного притих. Расстояние между ними теперь было приличным. «Молодец, выдерживаешь дистанцию, — мысленно похвалил Какаши. — Все как и положено. Субординация». Правила субординации на самом деле уже давно стали не больше, чем условностью, примерно тогда же, когда украденный из Корня кохай стал первым другом. Первым после того, как прошлая жизнь было раскурочена молнией.       Тензо смирно следил за тихо потрескивающим костром, обняв колени и уложив на них подбородок. Длинные волосы небрежно рассыпались по плечам, и у Какаши даже зачесались ладони. Хотелось, конечно, дернуть за прядку. Просто вывести из оцепенения, без малейшего намека на заигрывание. Тензо все еще оставался каким-то несуразным, большеголовым, чуть угловатым — типичный такой парнишка лет в тринадцать-четырнадцать. Не красавец, конечно, но было все равно что-то безмерно трогательное в этой детской угловатости, от чего даже предательски дергались губы под маской.       «Смешной», — снова выстрелило в голову. И стоило заметить, что совершенно очаровательный в своей преданности. Иногда страшный до чертиков с этими своими огромными глазищами, но обычно все-таки покладистый, тихий ребенок. Такого хотелось лишний раз потрепать по макушке или легонько тыкнуть кулаком в гладкую щеку — чуть выше уголка губ. Потому что наблюдать за незамедлительной реакцией тоже было смешно. За тем, как Тензо честно старается подавить возбуждение, как мгновенно проявляются пятна на лице — едва заметные, но при желании высмотреть возможно. Это правда было смешно. И тоже приятно — до колкой щекотки по всей коже.       У Какаши это мало-помалу вошло в привычку. То щелкнуть в лоб, то невесомо пройтись рукой по голому плечу и, довольно сощурившись, сообщить, что это так, всего лишь ветер играет. Иногда накрутить на палец спутанную каштановую прядь и потянуть сильнее, чем следовало для простого дурачества — на этот раз уже с явным намеком на заигрывание.       Тензо всегда был послушным, исполнительным и спокойным до жути (во всяком случае, пытался сохранять вечную невозмутимость). И понять, что там за мысли порхали у него в черепе, было порой сложновато. Тотальный контроль каждого чувства, каждого обрывка, древние правила Корня, вырезанные на внутренней стороне век, и полоски печати на языке. Такое невозможно было вытравить парой щелбанов. Какаши чисто инстинктивно чувствовал, что нужно пока что напоминать постоянно: вот он я, здесь, рядом. Мы есть друг у друга. Ты есть у меня. Ты живой человек, а не какой-нибудь там кусок полена, черт тебя дери. Так что улыбнись. Краснеть тоже разрешается. И обижаться, потому что семпай не должен распускать руки к месту и не к месту.       Собственные ладони все еще были в крови, которая никак не хотела оттираться. Даже если яростно спускать полоски кожи, обнажая мясо и капать уже своей свежей кровью на запекшуюся чужую. Возиться со спасенным ребенком было достаточно занимательно, чтобы отвлечься от своей личной, персональной трагедии. Какаши настраивал снисходительную улыбку и с убедительностью святоши делал вид, что внутри он вовсе не мертв. Кохая нужно было расшевеливать, а стертое в мясо сердце было слишком плохим помощником в этом деле. Приходилось полагаться на удачу. Какаши все-таки был тем самым везунчиком, умудрившимся остаться в живых (разумеется, номинально). Команды номер семь не существовало. А он вот существовал.       При мысли об этом он даже поднес руку к лицу — чтобы убедиться, что точно существует. Сложил руки в замок, хрустнул пальцами. Все по-настоящему. На вражеское гендзюцу не тянет.       Какаши не хотел себя обманывать, поэтому признавал со всеми остатками честности перед самим собой: людей он понимал неважно. Всегда так было. Если говорить о том самом смысле, в который впихивают понятия дружбы и любви. Зато собак понимал хорошо. По какой-то счастливой случайности с Тензо работали все уже известные Какаши приемы. Возможно, это был и не самый правильный подход, но почему-то вышло именно так, как с собакой: приручил, дал имя и сдержанно ласкает в качестве похвалы. Вполне в его духе, что уж. Правда, если преданный пес в порыве щенячьего восторга и истинного обожания лизнет тебя в нос, то в этом нет ничего такого. На то они и собаки. А вот если человеческий мальчишка благодарно поцелует в щеку, опаляя теплым дыханием, то тут следует хоть немного побеспокоиться.       Влюблять в себя слишком сильно не хотелось. Какаши не особо-то и старался. Многого от него не требовалось: просто быть самим собой. Чертовым растрепанным пугалом с разными глазами и шрамом на полморды. В меру угрюмым, закрытым наглухо и от случая к случаю умело манипулирующим.       Тензо был достаточно проницательным, чтобы распознать в семпае опытного манипулятора. И прекрасно понимал, что Какаши и сам в силах, справляться с мелкими бытовыми проблемами. Тензо бы никогда не купился на неожиданную ласку и крепкую мужскую ладонь у себя в волосах. Если бы сам того не хотел.       Он уверенно заявил Какаши в лицо (уже на второй раз), решительно отвергая предложение вычистить до блеска чужие кунаи, что это вообще-то «нечестно».       Какаши мог только усмехнуться в ответ. Быстро раскусил. Похвально.        — Нечестно?        — Да. Вы и сами в состоянии с этим разобраться.        — Не разбивай сердце своему семпаю, Тензо, — выстрелил Какаши коронным. О том, что, в сущности, у него не было сердца, Какаши решил все же умолчать. Кохай лишь упрямо покачал головой.        — Нет.       «Ну, ладно, раскусил, раскусил». Поддразнивать только с каждым разом хотелось все больше.       А Тензо противоречил сам себе. Словно успевал тысячу раз обвинить себя в том, что где-то чересчур уж резко осадил семпая. И в следующее столкновение уже поддавался, позволяя ножницам резать бумагу, а камню — тупить острие ножниц. Предлагал помощь там, где это совершенно не было нужно. И влюбленно восхищался райкири. К слову, тут дело было абсолютно не в подхалимстве.       «Ты выбрал себе неудачного кумира». Это было просто до безумия — как сложить два и два. Но Тензо отчего-то убежденно повторял, что семпай удивителен. И, возможно, мог бы в своей сдержанной манере разбить кому-нибудь морду, если бы где-то услышал пренебрежительно брошенное «Убийца товарищей».       У Какаши было чуть ли не на лбу выбито, что влюбляться в него — ужасное решение. В довесок шли оставшаяся от прежних дней заносчивость, жестокость и уже новая привычка читать непотребную литературу прямо под носом у подрастающего поколения. Но в глубине души (или того, что от нее осталось) все же медленно разворачивалось потепление. Когда за тобой ходят хвостом, прикрывают спину и благодарят за спасение отличной службой, невозможно не привязаться в ответ.       Может, это и правда спасало, но Какаши не особо верил в спасение.       Костер поблескивал ярким пятнышком. Солнце уже давно скрылось где-то в лохматой черной чаще, сумерки медленно становились все гуще и гуще. Какаши положил под голову кулак — на замену подушке. Сойдет.       Они обменялись взглядами с Тензо. Тот понял и без слов, что караулит первым. Семпай измотан. У семпая слишком мало чакры.        — Вы совсем притихли, — произнес Тензо, еще крепче прижав ноги к себе. Какаши не ответил. Только в очередной раз подумал, что превращать детей в оружие — идея отвратная.       «Ну что за старик. Недаром волосы белые».       Он вздохнул и улегся на другой бок. Вздремнуть на пару часиков и ладно. Лишь бы только не проснуться потом в холодном поту от врезавшегося в мозг кошмара. Распиливающего напополам. Или насквозь протыкающего грудную клетку…       Непрогретая земля, перелатанный в сотый в раз спальник и чуткий кохай где-то в нескольких метрах к востоку. Обычная неприглядная ночь. Точнее, кусочек от нее. Пожалуй, прошло полчаса. Сон шел плохо, совсем не глубокий и по-приятному пустой. Хотелось тихо тонуть в темноте, покачиваясь, как на волнах, прежде чем пойти наконец ко дну.       Послышался шорох. Задумывалось, вероятно, как бесшумное движение, которое человеческий слух ни за что не поймает. Ага, как же, не поймает. Какаши был невыносим в таких вот играх.       «Кошка шуршит», — подумал он. Было бы лучше увидеть перед собой знакомую глазастую кошачью маску. Ткнуть пальцем в фарфоровый нос и сказать что-нибудь бессмысленное. Засек, мол, топай обратно на позицию. И не мешай человеку спать.       Кошачья маска безжизненно валялась где-то в залежах нехитрых пожитков, рядом с аптечкой и скатанным в трубку плащом. У Тензо, склонившегося над Какаши (еще чуть-чуть — и коснется распущенными волосами) были вполне себе человеческие глаза. Но и они в темноте немного поблескивали. Не как у кошки, конечно. Ему вообще стоило бы подыскать щенячью маску, если уж на то пошло.       Какаши незаметно сморгнул остатки сна. Глянул наверх — сквозь ресницы. Не встретиться бы взглядами… А то даже… Даже неловко как-то. Глазеет, несмотря на темноту.       «Черт с тобой».        — Я такой красивый, Тензо? — прошептал Какаши. Собственный голос показался почти что мужским. Было видно, как дернулся Тензо в темноте. На долю секунды, мгновенно проглотив импульс.       «Надо было сказать другое слово», — подумал Какаши. Какой он там красивый, ну серьезно? Кого смешить?        — Д-да!       Какаши раскрыл оба глаза. Тензо для пущей убедительности даже головой тряхнул. Не кивнул, а именно тряхнул. Отчаянно так.        — Дурацкий у тебя вкус.       Видно было плохо, но, кажется, в ответ на замечание ему улыбнулись. «Часто пялишься на меня, когда я сплю?» Ладно бы еще просто смотрел… А если вдруг заметит, как семпай мечется в агонии кошмара? Начнет жалеть еще потом… Ну и зачем это, а?        — Давай на позицию, — шепнул Какаши. — Или хочешь посмотреть на шаринган?       Тензо отряхнул коленки, поправил волосы, лезшие в глаза (движением совсем не девчоночьим). Даже без шлема его лицо почему-то казалось квадратным.       «Может, вырастет красивым», — с теплотой подумал Какаши. И сам себя одернул: ну вот, привязался же.        — Добрых снов, семпай!        — А ты не подглядывай, — он опять отвернулся от Тензо и шумно выдохнул через маску. Тензо послушно вернулся «на позицию». Теперь уже отчетливо было слышно, как хрустит опавшая листва у него под ногами.       Какаши вздохнул и подцепил пальцем край ткани, скрывавшей лицо, и опустил до подбородка. Без намека на заигрывание, но с намеком на доверие.       Вдруг кое-кому по случайности повезет. Или не по случайности…