Хочешь, имя твоё набью, а сверху - еловые веточки?

Арья, смотря на неё, всегда напевает у себя в голове строчки Земфиры: "я не буду тебя спасать, догонять, вспоминать, целовать и меньше всего мне нужны твои камбеки". Но потом снова спасает, догоняет, вспоминает, целует, и больше всего ей нужны её камбэки. Так было всегда. Сценарий этих отношений был стар как сам мир. За одним исключением: Арья, собственно, про Джейн никогда и не забывала. Мало кто мог бы при взгляде на местную сорвиголову сказать, что у неё на душе. Что скрывается в коротко стриженной голове, которую она периодически сбривает до корней и которая с Сизифовым упорством отрастает снова, становясь Сизифовым же трудом. Потому что пройдёт полгода, год, - и неугомонная школьница снова сбреет её всему миру на зло. Она не злая - просто маленький пока ещё, взъерошенный дракончик, который не нашёл своё место в жизни. Да кто вообще нашёл своё место в шестнадцать лет? Точно не она. Единственное место, которое твёрдо за ней закрепилось - это первая парта среднего ряда, наискосок от учительского стола. И попробуйте её согнать оттуда - земля вам, бедные, пуховиком. А всё потому, что за самим учительским столом уже два года как сидит из урока в урок Джейн. Правильнее даже будет сказать - её Джейн. Джейн Кейерман, учительница обществознания, в целом довольно интересной науки. Вот только у Арьи с ней не очень, - ведь зачем листать учебник, когда есть миловидное личико с очками в тёмной оправе, обладательница которых может вечность говорить об уже давно прочитанном ею? На ЕЁ уроках обычно тихо, спокойно и даже, можно сказать, безмятежно. Арья не смеётся над выдуманными словами, не рисует в тетрадях и слушает молча, положив голову на руки - серьёзная, даже мрачная в своём созерцании. Это - её личный мир. ... Когда они шли вместе по улице, могло бы даже показаться, что они между собой не знакомы. Такими разными были два человека из одного маленького мира, связанных, тем не менее, гораздо большим. Арья нелюдима - тёмная лошадка, везде ищущая свои выгоды. Она смеётся, чтобы позлить остальной класс, впитывает их к себе тихую неприязнь и довольно ухмыляется им в глаза. Всё время ходит в наушниках, довольно громко топая пятками по полу - никак не может приучиться ходить тихо, - и взглядом, порой, кажется, способна останавливать самолёты. И когда эта девчонка со звериной ненавистью в глазах бьёт головой об асфальт мальчишку, который пытался украсть у неё кошелёк, от неё хочется бежать подальше. И только Джейн не бежит. О Н А - другая. Не из этого мира. Какой сейчас век? Двадцать первый? Ещё когда Арья ложилась спать, она могла бы с точностью ответить, что да. Но рядом с ней... Время как будто стремительно утекает между пальцами в белых полосках - следах от паяльника и простых заноз. На дворе ощущается совершенно другое время. Хронопорт? Возможно. Девушка даже не хочет этого знать. Она жадно, самой кожей впитывает чужую ауру, досыта напиваясь чужой энергетикой. Ей всегда этого было мало. Мало любви, ненависти, направленной на неё. Она всегда хотела больше. Вызывала на эмоции, дразнила, грязно провоцировала и каждый раз оставалась голодной. И только сейчас, глядя в серо-зелёные глаза, она может с точностью сказать: сыта. Голод внутри утихает, разжимает свои лапы и стыдливо прячется прочь, на самые задворки души. Им хорошо вместе. Вечно голодной, и той, в которой слишком много любви для одного человека. Джейн иногда задавалась для себя вопросом, что для неё значит любовь. Мужчина и женщина? Семья? Чтож, возможно. Пока из всех вариантов в голову приходят только эти. Она ведь уже не девчонка - и уж точно не ровесница Арьи. Ей двадцать восемь. Арье - без пяти минут семнадцать. Ужас, да и только. У неё, у этой вечно заносчивой Марч, ветер в голове. Она носит зелёную змейку на значке Слизерина и лесбийско-трансфобный флаг на груди. Напевает мотивы из боевиков и ничуть себя не стесняется - всей себя и каждой её части. Кажется, попроси её, и она на весь мир прокричит: "Да, я люблю женщин! И что вы мне сделаете? " ... Джейн не в состоянии что-либо сделать. Разве что вяло пытаться противостоять этому живому урагану с неколебимой внутренней короной на голове и вечной неудачей в личной жизни. Но даже это получается плохо. Кейерман удаётся только выдавить хриплое: - Так глупо... - когда неугомонное Чудище приносит ей свои стихи, старомодно написанные от руки и свёрнутые в забавную трубочку. Раскрывать страшно; руки дрожат, под сердцем щемит что-то болезненно-приятное и до безумия опасное. То, что как будто решительно хватает за горло, перекрывая воздух, и шипит в самое ухо: "Это неправильно". Девчонка стоит перед её столом, в пустом классе, закинув голову и ухмыляясь. От этой самой ухмылки на молодом лице уже пролегла первая морщинка - острая и придающая этому горделивому оскалу коварства. Она скрещивает руки на груди, и классический чёрный пиджак идёт складками, как новые армейские сапоги после первого использования. Учительница читает долго, всматриваясь в каждую буковку и неровно выведенный знак. Перед глазами плывут строчки, и предстают снова и снова добрые зелёные глаза с какой-то, кажется, болезнью, в виде ярко-жёлтого ореола вокруг зрачка. Неловкие пальцы, и не менее неловкая их хозяйка, способная подавиться даже воздухом и с этого же засмеяться. Арья ждёт. Нетерпеливая, напряжённая струной и готовая реагировать, как на сталинский приказ, стойкой "смирно". Ветер колышет шторку на большом панорамном окне, и снаружи доносятся весёлые детские голоса. У Джейн всё плывёт перед глазами. Арья... Не любит детей. А вот она была бы не прочь. Лист с тихим шуршанием ложится на стол, и женщина не может не отметить, какой вспышкой отражаются в сердце строчки этих искренних стихов - первых стихов, посвящённых ей. Но потом лишь бросает, позорно опуская горящие глаза: - Бездарность. Марч наблюдает бесстрастно, лишь расплетает руки при её словах. В движениях её нет ни капли веры. Она, может быть, даже выразилась бы в своей манере ("пиздёжь и провокация"), но не хочет рушить магии момента. Она слишком уверена своих талантах, чтобы поверить в правдивость слов классной, и уже не так юна, чтобы не понять кроющееся за ними смущение. Быстрым движением суёт лист себе за пазуху, но перед этим отрывает кусочек и отправляет в рот. Под взглядом Джейн жуёт бумагу и горделиво, почти высокомерно, откидывает голову назад, несмотря на разницу в росте не в свою пользу, глядя почти что свысока. Улыбается: - Ну что вы так смотрите, Джей? - называет кратким именем, всё ещё на что-то надеясь, - Ещё цветы в кабинете испанского вкусные. Хотите, вам листик принесу? С секунду они смотрят друг на друга, а затем смех бурлящей волной вырывается наружу. Учительница и ученица смеются, почти плача от хохота и сползая по партам на пол старой столичной школы. Одни в пустом здании. Затерянные среди однотипных коробок. Такой удобный шанс. Но и он оказывается потрачен, когда младшая из них, Марч, спускается по ступеням и выходит из плохо покрашенных железных ворот. Потому что Джейн единственная, чьё личное пространство Чудище действительно уважает. Почему их так прозвали? Чудище Лесное и Василёк? Чтож... Это была достаточно долгая история, и ни одна из девушек не хотела бы, чтобы о ней узнали окружающие. Чудище? Злая потому что. С лёгкой ебанцой в голове, не знающей слова "нет". А вот Джейн прозвала "васильком" именно Арья. Придумала это прозвище и трепетно выносила в голове до того момента, когда их отношения перешли на достаточно близкий уровень. >Символом верности, доверия и веселья считается цветок василёк. Поэтому цветы имеют одеяние небесной тверди, выделяющее их, как служителей неба, посланных на землю для того, чтобы проповедовать людям веру и верность. Нет, Марч не была любительницей цветов. Просто так уж повелось, что инициативу всегда проявляла она - даже в выборе таких вот, почти детских прозвищ. У Джейн - зелёные глаза и совершенно очаровательная улыбка. Забавно вьющиеся на концах волосы и манера прикусывать щёку изнутри, когда она работает над чем-то действительно серьёзным. Арья готова вечно следовать за ней по пятам, забывая о сне, еде, времени. Забывая даже самоё себя. Они частенько сидели вдвоём, на старой крыше низкого дома. Четырёхэтажка глядела пустыми окнами и как будто тосковала и радовалась вместе со странной парой, которая часто встречалась здесь, чтобы посмотреть на ярко-красные закаты и поговорить по душам. Арья лежала на самой крыше, на шершавом покрытии, наплевав на то, что испачкает одежду. Джейн, как правило, смотрела на неё с улыбкой, сидя на бортике и опасно свесив ноги вниз, на улицу. - Я бы прыгнула, но выглядит жутковато, - смеялась Марч и перекатывалась поближе к ногам учительницы, чувствуя приятно тянущее внутри чувство. Смотрела во все глаза в тёмное небо, подцепляла пальцами крышечки и колечки от пива, которое распивали тут малолетние гопники, и задумчиво крутила в руках. Смеялась заразительно и громко, взахлёб болтая о том, как однажды эта крышечка превратится в настоящее золотое кольцо. Или лучше серебряное. Арье, с её бледной, как у вампира, кожей и тёмным "ёршиком" больше шло серебро. Кейерман слушала её, иногда качая головой и сама подкидывая всё новые темы для разговора. Тихая не слишком общительная женщина стала очень близка с задиристым подростком, которого сторонились люди из-за псевдо-тюремных замашек и бритой для удобства головы. Можно сказать, что эта странная пара нашла друг друга. С Арьей было не страшно возвращаться домой по тёмным переулкам: местная шпана, завидев знакомую фигуру и тускло блестящий в свете фонаря проволочный кастет, с позором убиралась под покров ночи. С Арьей было не страшно болтать с пьяных глаз, с трудом выговаривая влюблённые слова, пока в тяжёлой голове мелькала мысль о завтрашнем похмелье. И, в конце концов, с ней было не страшно дружить. Кто бы мог подумать, что мрачная интриганка, всегда носившая во внутреннем кармане лезвие от скальпеля - наследство отца-медика, - окажется самым верным другом для нелюдимой романтичной девушки, которая любила "Мастера и Маргариту" и Шарлотту Бронте. С Джейн было не страшно делиться всем. Даже самим страхом. Он, живущий где-то в подкорке, рядом с ней отпускал и чёрной змеёй уползал подальше. То был страх одиночества. Страх, который вцеплялся в душу и раз за разом заставлял внутренне сжиматься в попытках спрятаться от самой себя. Страх, что как когда-то в детстве, строгий человек в белом халате механическим голосом возвестит об ещё одной смерти и от него будет уже не сбежать. Фотографию отца Арья всегда носила в подкладке коричневого кошелька, изрисованного странными восточными символами. Чтобы было. - Не стоит, - смеётся Джейн, возвращая девчонку к реальности, и отпивает от банки с едкого цвета газировкой. Её волосы колышет тёплый весенний ветер, а девушка, лежащая у её ног, лениво перелистывает серебристый блокнот, набрасывая там что-то и наоборот вычёркивая. Смотрит на свои записи и неожиданно спрашивает, покачивая ногой в воздухе: - Любимый вид спорта? - Заниматься или смотреть? - Джейн наклоняется ближе, так, что её дыхание обжигает щёку подростка. Две пары зелёных глаз друг напротив друга. Кажется, ещё секунда этого весёлого пристального взгляда, и между ними открылся бы межпространственный портал. - Смотреть, - ухмыляется в ответ Арья. Тёмные веснушки кажутся животными пятнышками - как у гепарда или пантеры. У Кейерман брови невольно ползут вверх. Женщина отстраняется от подростка, вздыхая про себя: она такая... Тактильная. Арье вечно нужно её обнимать, делать вид, что кусает, или долго гладить её волосы. Она без этого не может. Ненасытная, настырная, влюблённая. Эта любовь витает в воздухе и пощипывает нёбо при любом входе. И Джейн устало цепляется за свою проверенную картину мира: дом, семья, дети. Арья в эту картину ну никак не вписывается. Женщина склоняет голову вниз и думает. Марч кажется, что о любимой спортивной телепрограмме, но на самом деле - о ней. Арья тоже другая. Не из этого мира. Но она, подобно жидкому металлу из второго "Терминатора", мимикрирует и сливается с ним. Медленно и не без последствий прогибает его под себя. Она до бесконечности ищет себя и, наконец, находит. Её сердце принадлежит Джейн. Та смеётся нервно, не поднимая головы, и отвечает хрипло: - Футбол. У тебя? - Биатлон, - мурлычет Марч и неожиданно предлагает, приподнявшись: - Хочешь, по торренту последний матч для тебя скачаю? На ютубе с рекламой долго, - морщится и садится рядом, откручивая крышку серебристого термоса. Пьёт кофе, чёрный и очень горький, без грамма сахара или молока. Предлагает, пряча влюблённые глаза: - Вместе посмотрим. На этом моменте Кейерман мрачнеет и отворачивается в сторону. Лучи заката, как и сотни вечеров до этого, красиво подсвечивают её лицо, заостряя мягкий подбородок и аккуратные мягкие пальцы, на которые она задумчиво накручивает волосы. На лице её отображается странное чувство. То ли неприязнь, то ли наоборот любовь. Смесь грусти и счастливых воспоминаний. Она только в состоянии выдавить из себя тихое: - Не стоит. Мы уже смотрели его. - А, - Арья легко принимает отказы. Она чуточку грустно пожимает плечами и продолжает листать блокнот с записанными там амбициозными творческими планами. Только спустя несколько секунд взгляд её тяжелеет, а в голосе прорезается едва слышимая сталь. Она интересуется, подчёркнуто-безразлично и в то же время мрачно: -... Вы? ... Они обе затихают. В воздухе повисает тяжёлое, неприятное молчание. Обе они подсознательно знают, о каком человеке идёт речь. Но человека этого никак не именуют. Как будто не человек это вовсе, а злобный волшебник, придуманный матушкой Ро, который когда-то запал им обеим в сердца. Да даже Том Марволо Риддл казался бы даже более желаемым гостем в этом доме. И пусть господин-без-имени и был женат, что в глазах Арьи давало ей полное право вычеркнуть его из списка соперников, что-то подсказывало девушке, что однажды этот человек разрушит её жизнь. Полностью и бесповоротно. Она стоически терпела разговоры о нём, сидя на парапете здания и не слушая ни слова из таких монологов. Смотрела на Джейн, которая рассказывала всё это, всегда немного наклоняя голову, и каждый раз выпадала в небытие на долгие полчаса созерцания. Она просто этого не понимала. Как можно было предпочесть старого женатого - на этом моменте становилось дурно, - мужчину молодой девушке? У Марч этот вопрос возник уже давно. Ещё лет в двенадцать. Она тогда взахлёб читала "Джейн Эйр" и глубоко в своей детской душе ненавидела проклятого Рочестера. Психопат, высокомерная сволочь и эгоист - книжка тогда была выкинута в окно, в районной библиотеке коротко стриженная девчонка взахлёб высказала пожилой тётушке всё, что думала о старой книге. Бедная тётушка Мэри. Бедный мистер Рочестер. Любовь эта была странной, болезненной, тяжёлой. Арья могла сутками не спать, просиживая на дереве у окна учительского дома, листая заметки со стихами и тщетно ловя вечно уплывающий столбик мобильной связи: на случай, если Джейн всё же позвонит. Но женщина не звонила, а, может, и не догадывалась о сталкинге со стороны своей младшей, но любимой подруги. Все мысли романтичной натуры были направлены на него. ... Кажется, их встреча была предначертана богами. И пусть мужчина этот вызывал в ней странные чувства, их нельзя было назвать более сильными, чем те, другие, испытанные по отношению к Марч. Арья стала и наваждением, и кошмаром, от которого хотелось сбежать. Хотелось и не представлялось возможным. Родители Джейн его любили. Считали "золотым билетом" в лучшую жизнь и убеждали в этом дочь. Как так - ей ведь почти тридцать, а всё ещё "не нашлось мужчины, что читался бы по руке и никто не висит на шее, кроме крестика на шнурке". Всё было, кажется, как в дешёвом романе. Он старше, умнее; он вытащит их дочь из этого провинциального мира и подарит ей новый. Лучший. Неужели это могла дать злая девчонка, которая писала стихи, неловко рифмуя первую и третью строку и порой выезжая только на глагольной рифме? Точно нет. Всё было предрешено. Они встречались снова, на крыше, обнимаясь, как в последний раз. Арья льнула к рукам старшей, порой неловко переступая с ноги на ногу и с трудом скрывая головокружение. Скоро поступление в одиннадцатый - а она вдруг решила махнуть в колледж и ночами писала какие-то длинные программные коды, сгорбившись над тетрадкой. Ей без пяти минут семнадцать, пора бы уже начать с головой дружить. Но она - всё такая же. Маленький злой дракон. Они сидят над высотой, на стопке каких-то ящиков, и подросток нерешительно протягивает Джейн вязаную грубыми пальцами игрушку - котика с зелёными глазами. Говорит заговорщицки, даже не думая о какой-либо субординации "учитель-ученик": - В цвет глаз человека, который тебя любит. Кейерман смотрит долго, с вымученной улыбкой, и, притворяясь непонимающей, выдыхает: - Но у него карие глаза... Да, она знает. Арья отворачивается к закату, сжимая зубы до хруста и всё же чувствуя предательски скользящую по щеке слезу. Карие глаза. Это всё, что она о нём знает. Чёртовы глаза цвета жжёного сахара или липкой карамели. Девушка подтягивает колени к груди и ждёт, пока первая и единственная солёная капля уползёт за воротник джинсовой куртки. Эти глаза для Джейн красивее всех на свете. Куда красивее чем зелёные с жёлтым ободком. С пресловутой гетерохромией. В последний вечер, пока у родительского дома стоит припаркованный автомобиль, стоящий, наверное, больше, чем сам этот дом, Джейн уходит на крышу. Темно. По улицам медленно утекает свет, уходя следом за уже севшим солнцем. Прохлада, долгожданная и не по-летнему холодная, заставляет нетерпеливо ёжиться. Это их последняя ночь, проведённая вместе. Всё, казалось бы, обыкновенно. Арья пялится воспалёнными глазами в небо, где медленно загораются первые звёздочки. Только по позе, в которой сидит подросток, можно угадать: опять подралась. Может, даже не с одним противником. Ей больно, тошно, голова идёт кругом, а на душе лежит такая тяжесть, что хочется лечь спать в сырую землю и никогда не вставать оттуда. - Хочешь, набью ему морду, а себе - тату с твоим именем? А сверху еловые веточки, - Арья хрипло смеётся, закидывая голову назад. Руки окровавленные, глаза мутные, злые. Она не спала двое суток, и Джейн сердится на девчонку. Уже шестнадцать, можно было и мозгами обзавестись. Но нет - опять подралась с кем-то, вымещая злобу. Чудище, да и только. - Не стоит, - женщина отвечает мягко, грустно, - Я выхожу замуж, а тебя посадят. Ты знаешь, какие у него связи. - Ненавижу, - шипит Чудище и тихо воет. Джейн откидывает голову и закрывает глаза, скрывая блестящие в уголках слёзы. Ей холодно в белом платье, в котором она пробегала весь день, пытаясь хоть как-то угодить, наконец, приехавшему "принцу". "Принцу с горошиной", как едко отзывается о нём Арья, которая сейчас сидит в противоположном углу. Они впервые сидят не рядом, не бок о бок. Как будто пролегла между ними незримая черта, которую Кейерман выразила простыми человеческими словами: "Он развёлся и забирает меня с собой. Как и обещал." В горле у неё першит, и глупые, злые слёзы наворачиваются на глаза. Всё, что Джейн в состоянии сделать - это уйти. Уйти, впервые не заботясь о том, что будет с Арьей. Оставить её одну - не перевязывать руки, не желать спокойной ночи и не говорить ничего о книгах, дружбе и любви. Просто уйти. Молодая женщина уходит, оставляя на старой крыше всё, чему так долго не позволяла быть с ней. Странную любовь, которая, надо сказать, гораздо сильнее, чем к "правильному" полу и человеку. Горькую боль, которая шевелится в груди при виде потухших и опустевших глаз "грозы района". И последним, что Джейн Кейерман оставляет на чёртовой крыше, становится воспоминание. Перед глазами очень живо встаёт картинка из советской ещё энциклопедии. Жёлтые странички, запах пыли и весёлый рисунок цветка. Вспыхивают цитатой слова: "Ель и еловые ветви на татуировках - символизируют надежду, веру, скорбь". ***** Ледяной дождь хлещет по согнутым мрачным деревцам. Вбивается в землю, людей, прижимает и бьёт больно, не щадя никого. Как будто сама природа плачет вместе с людьми, которые в этот день оплакивают чью-то смерть. Завернувшись в чёрный плащ, чуть в стороне от процессии стоит неопределённых лет женщина, опустив голову и почти не глядя на гроб. Она перекатывает в руках обручальное кольцо, слушая отрывки из погребальной речи. Светлые волосы трепал ветер, который не на шутку разошёлся и, видимо, был намерен поднять людей в воздух и унести подальше от столь мрачной процессии. Светло-зелёные глаза скрывались за очками в узкой изящной оправе. Она не подошла к бывшей жене погибшего мужа, не стала прощаться и рыдать у гроба. В этом не было никакого смысла. Джейн, с присущей ей внимательностью к деталям, медленно обдумывала последние слова адвоката, который, с искренним сочувствием отозвал её после прочтения завещания в сторону и высказал свои подтвердившиеся предположения. Мужчина был убит - хладнокровно и точно, так, что никто другой не смог бы опознать в крови яд, являющийся почти неизученной составляющей этой самой крови. Смог только этот адвокат, работавший некогда в лаборатории и сменивший профессию именно из-за того, что насмотрелся на смерти и боль. Джейн подняла глаза к небу и тяжело выдохнула, чувствуя, как одна-единственная слеза всё же катится по щеке. Ей хотелось спрятаться от жестокости этого мира. Забраться подальше, опять, как тринадцать лет назад. Как будто дух прошлого, от которого она так старалась убежать - в светский мир, где царила "правильная" любовь и красивая сказка - снова распростёр над ней свои драконьи перепончатые крылья. Сердце пропустило удар, когда чьё-то плечо с силой оттолкнуло женщину в сторону. Джейн обернулась, уловив что-то знакомое в фигуре, завёрнутой в чёрный плащ. Из-под накидки блеснул зелёный глаз, и человек, который прятал лицо от дождя под капюшоном, отскочил, извиняющимся жестом поднимая руки вверх. Кейерман замерла, во все глаза уставившись на... Незнакомца? Незнакомку? Человек не произнёс ни звука, и широкий плащ-дождевик скрадывал все хоть сколько-нибудь отличительные черты. Но не узнать знакомых черт мог кто угодно, но только не любящее в тайне сердце. Джейн вскинула голову, почти физически чувствуя, как расширяются собственные зрачки. Выдохнула рваное: - Арья... - и отступила на шаг от захлестнувшего неожиданно ужаса. Что делает она здесь, в чужой стране, да ещё и на похоронах... Человека, который наверняка попортил ей немало крови? Неужели... Человек скинул капюшон и морок рассеялся. Незнакомая женщина с гривой длинных волос и чёрной повязкой, похожей на пиратскую, скрывавшей один глаз, сделала вежливый жест ладонью и тихо пробормотала: - Прошу прощения, я вас не заметила. Это не могла быть она. Удушающая боль в груди резко разжала свои когти, оставив молодую вдову глотать холодный воздух в попытках успокоить бешено стучащее сердце. Незнакомка быстро накинула плащ обратно, боясь намочить лакированную укладку, и, ещё раз с виноватым видом улыбнувшись, проследовала к парковке, расположенной чуть в стороне. Вероятно, то была одна из старых подруг бизнесмена, о которых Джейн в курсе не была и быть не хотела. Какое ей дело было до чужих друзей и страстей? Ей бы в своих сначала разобраться... ... Уже дома, распрощавшись с не слишком дружелюбными родственниками и бывшей семьёй мужа, Джейн медленно опустилась в тяжёлое кресло. Откинула голову на спинку, не снимая промокшего насквозь плаща, и обвела тоскливым взглядом пустую квартиру. Неожиданно помрачневшие стены. Воздух, как будто пропитанный тоской незнакомой страны, дома, незнакомого и чужого человека, с которым они были и остались из разных миров несмотря на довольно спокойную семейную жизнь. Прошло тринадцать лет, а обещанного покоя не было. Была лишь прожигающая душу тоска и неизвестность. Ощущение, что когда-то давно из сердца вырезали тупым ножом кусок её души и рана никак не могла затянуться. Она была и осталась здесь чужой. Женщина тоскливо склонила голову на грудь, крутя в руках отключенный телефон. Не хотелось разговаривать. Говорить с родственниками, возможно, желавшими оспорить завещание, журналистами и бывшими партнёрами мужа. Этого всего не хотелось. И всё же палец решительно лёг на кнопку разблокировки, запуская умный гаджет. Затем, чуть помедлив, когда по экрану перестали плыть цветные всполохи загрузки, Джейн Кейерман поднесла мобильный к уху, слушая долгие гудки. Ей нужно было кое что узнать. -.. Да? - человек на том конце провода явно не ожидал услышать звонка в такой день, но Джейн лишь глубоко вздохнула и тихо поздоровалась, называя человека по имени. Тот помолчал, но всё же сжалился, и, видимо, желая поскорее закончить, поинтересовался: - Я вас слушаю. Что-то срочное? Женщина покосилась на большие настенные часы, показывавшие одиннадцать вечера. В мыслях лениво промелькнуло: "поздно уже кому-то звонить", но отступать было уже поздно. Джейн попросила, прижимая трубку к лицу и скрещивая пальцы на удачу: - Вы не могли бы пробить мне информацию об одном человеке? Неизвестный на другом конце хмыкнул, видимо, собираясь с мыслями: - Вы же знаете, что сыскная деятельность строго ограничена рамками проекта, над которым мы работаем, и ныне действующего закона. Кейерман только крепче стиснула зубы. Мягкий её характер скрадывало природное упрямство и умение добиваться своего. Она произнесла вежливо, но с нажимом, мысленно уговаривая бывшего партнёра мужа согласиться: - Только один человек. Это, возможно, связано... С его смертью. Трубка вздохнула, и человек на том конце провода замолчал надолго. Наконец, ответит куда более серьёзно, нежели прежде: - Ради старой дружбы. Передайте сообщением имя, возраст, если знаете - страну, откуда искомый родом. Тихое "спасибо" утонуло в прощальных гудках мобильного телефона. Джейн уронила телефон на колени и долго смотрела невидящим взглядом в темноту пустой комнаты. Как сыщику не пришлось объяснять, о ком именно говорила вдова, так и ей самой не пришлось пояснять дважды: нужно было вернуться. Куда? Она не знала. Может, в старый город, в старый дом и старую школу. Может - на другой конец света, но даже если бы пришлось ехать на Северный Полюс, Джейн всё равно назвала это "возвращением". Сидя в самолёте и долистывая последние страницы высланного ей личного дела, она задумчиво потирала подбородок пальцами. Мысли мелькали в голове с огромной скоростью. Новое - это всегда хорошо забытое старое, верно? Вот и смотреть на фотографии Арьи было... Странно. По-новому приятно и по-старому больно. Как будто разом плеснули шипучей перекиси на старую рану - и неприятно, и одновременно хорошо от выработки чёртовых эндорфинов, которым плевать на общественное осуждение и разумные мысли. И при этом накатывает странный страх, стоит лишь вчитаться в расплывчатые строчки, аккуратно напечатанные на гербовой бумаге. Сразу после школы, - колледж. После - армия. Полтора года в горячих точках: Сирия, Афганистан, Южная Америка. После - вернулась на родину, и сразу, почти без экзамена, поступила в силовые структуры. Юридический плюс такая пёстрая военная книжка были фактически равноценны её собственному "золотому билету" в жизнь. Джейн захлопнула папку и устало ткнулась носом в подушку, тоскливо уставившись в окно. Чудище Лесное, милый домашний зверь, стала новым бичом современного общества. Её родной страны. За окном мелькали облака, проносились под крыльями скоростного самолёта города и квадраты полей. Что-то разжималось внутри, отпуская боль и оставляя только щекочущую душу неизвестность. Впереди была новая жизнь. Джейн неловко толкнула дверь машины, выходя из салона. Пыльный, пахнущий чем-то химическим асфальт от жары клеился к подошвам спортивных кроссовок. Воздух обжигал лёгкие, но странная лёгкость в груди перебивала все ощущения. Женщина смотрела вверх, на самую верхотуру лестницы. Там, из тяжёлых дверей выскользнула невысокая молодая женщина, на ходу прощаясь с прочими предвыборными кандидатами. Она остановилась на первой ступени, окидывая тяжёлым взглядом лестницу и её подножие. Стояла там, прямая и с расправленными плечами, вздёрнув острый, как будто высеченный из гранита, подбородок. Пустой, безразличный взгляд остановился на женщине, замершей у машины, которая даже не закрыла дверцу - только вцепилась в неё побелевшими пальцами с грустно-ласковой улыбкой на лице. Вот они и встретились снова. У неё в сорок два- билет в один конец, снятое с пальца кольцо и серебристая оправа очков. А у Арьи в её двадцать девять - искусственный глаз с ненавистно-шоколадной линзой, который она больше не прячет под повязкой, и абсолютно седые виски.