Ночью ты говоришь больше

      За окном барабанил разошедшийся дождь. Было уже около полуночи, но я никак не могла уснуть, продолжая вертеть в руке облезлую статуэтку какого-то мультяшного персонажа и в который раз рассматривать лиловые облака на потолке. Пару раз мой взгляд даже зацеплялся за соседнюю, пустовавшую уже много лет кровать.       Кайо появлялся каждый раз, как только наступала темнота. Приходил в комнату после всех своих занятий и тренировок, кое-как стягивал с себя одежду и без сил валился на подушку. Когда-то давно, когда мы оба были еще детьми, казалось, никакая сила не способна нас разлучить. Сейчас же мне хотелось, чтобы такая сила нашлась. Хотелось, чтобы она начисто смела все, что нас связывало. Действительно, так было бы куда лучше. Сейчас Кайо появлялся разве что в ночных кошмарах.       Я помню. Я тогда только начала обучение, мне исполнилось шесть. Кайо был на три года старше и уже овладевал боевыми искусствами. Мы жили в этой же комнате, спали на этих же соседних кроватях. Разве что сдвинуты они были ближе — чтобы при разговоре собеседник не находился на расстоянии в три метра. Наша семья всегда отличалась несчетным количеством детей, благо, места хватало всем. Кайо был не особо общительным, но все любили его, ведь его таланты не могли не поражать: в пять лет он уже мог управлять своей первичной лакримой*, которая позволяла ему стирать чужую память, а в семь — создавать на пальцах электрические искры. У меня такое и во сне бы не вышло.       Днем мы почти не пересекались: уроки проводились в разных частях Поместья, да и времени на общение практически не было. Но после захода солнца все менялось. Я первая возвращалась в комнату и, зарывшись с головой в одеяло, с нетерпением ждала, пока придет брат. Кайо появлялся ближе к одиннадцати, уставший и потрепанный, но неизменно счастливый. У него были самые интересные рассказы — не легенды или мифы, которыми любили пичкать меня учителя, а простые истории о простых людях.       — Ночью ты говоришь больше, Кайо, — смеясь, однажды сказала я и спрятала беззубую улыбку под одеялом. — Намного больше.       — В темноте ушей меньше, — ответил Кайо, потрепав меня по мокрой, не просохшей после мытья голове.       Спустя год и я стала изучать боевые искусства. Через это проходят все наши братья и сестры — так уж повелось. Моя первичная лакрима не могла даже нормально светиться: мигала пару раз и вновь потухала. Чего уж говорить об электричестве из пальцев и влиянии на чужой разум. Хотя электричество было, и даже очень много. Правда, другого… Я понимала, что будет тяжело, но, как оказалось, не до конца. Каждый день в моей голове вертелась одна и та же мысль: хоть бы умереть поскорее. За ужином я едва могла держать ложку, а по ночам уходила на чердак, где были свалены в кучу старые игрушки, и неслышно плакала, обнимая себя руками. Кайо приходил всегда, несмотря на собственную усталость. Утешал меня, как маленькую, заворачивал в свой плед и уносил в комнату. Тогда и он начал рассказывать легенды, но из его уст они звучали куда более убедительно.       В один день чересчур радостный Кайо потащил меня на чердак и достал из горы простыней небольшой чемоданчик. Как только брат нажал на кнопочку в середине, крышка откинулась, и мои глаза расширились от удивления и страха.       — Это что, Энигма? — благоговейно прошептала я, невесомо проводя пальцами по двум гладким синим браслетам и контакту — непонятной треугольной штуке, напоминавшей огромную брошь.       — Она самая, — на лице Кайо сияла улыбка от уха до уха. — Ты только представь, Пэм, я смогу управлять Энигмой, лучшим костюмом для слияния с лакримой! С ней я буду способен на все.       В девять лет мне казалось, что я дружу с самым талантливым человеком на свете, с человеком, у которого есть бессрочный союз с госпожой удачей и в целом все-все-все. Но как глубоки были мои заблуждения…       Когда это произошло, мы тренировали ближний бой в одном зале. Мой противник резко сократил дистанцию, целясь электричеством в голое плечо, и я, до судорог испуганная новым витком боли, выставила вперед кулак. Едва пальцы коснулись чужого тела, по руке пробежал, затрещав, светлый разряд, а плечо почувствовало шершавую мозолистую ладонь. В тот же миг оппонент вскрикнул и отскочил в сторону. Из-под его футболки тонкой струйкой выходил дым. Светившаяся на груди лакрима потухла, а левую ее сторону перерезала глубокая трещина.       Как мне потом объяснили, в отличие от других родственников, поглощающих энергию от неживых источников — по большей части от электрощитков, — я забираю силу от людей. Лакрима моего противника не разбилась тогда полностью, поэтому способности остались при нем. Как и моя сила — она сменилась бы на электричество в противном случае. Не очень хотелось быть вором, но судьба не дала мне чего-то другого.       С того дня Кайо стал все реже говорить со мной, на общих тренировках даже не смотрел в мою сторону. Пару раз я видела, как наша мать кричала на него, то и дело взмахивая руками и пытаясь, видимо, что-то втолковать. Кайо возвращался все позже и позже, неслышно проходил в комнату и, повернувшись ко мне спиной, зарывался в одеяло. Однажды ночью, услышав грохот на чердаке, я поднялась туда и застала его, сидевшего перед большим зеркалом. Длинные пальцы брата запутались в синих волосах, его тело покачивалось из стороны в сторону, будто в трансе, и набатом звучало:       — Нет, мама, нет! Я не стану этого делать. Я не такой. Прошу, не заставляй меня!       Из глаз Кайо текли слезы, а его лицо перекосила чудовищная гримаса. Я не хотела верить в происходящее. Помню, что подбежала к брату, упав рядом с ним на колени, и крепко-крепко обняла его. Лишь бы не видеть его страданий. Меня била крупная дрожь, но я продолжала гладить Кайо по спине.       — Скажи, Пэм, — прошептал он наконец, ответив на мои объятия. — слабые… должны умирать?       — Не знаю, — его вопрос поставил меня в тупик. — Если по законам природы, то да, получается.       Кайо мгновенно отстранился и схватил меня за плечи. Его взгляд был полон серьезности.       — У людей не лучше. Если хочешь выжить — сражайся. Другого выхода нет, — брат отвернулся и стал копаться в куче постельного белья. Спустя минуту он нашел то, что искал. На моих ладонях оказался поблескивавший в холодном лунном свете кинжал с черной гравировкой на рукоятке: «Сильнее тот, кто первый».       На следующий день Кайо переехал в другое крыло Поместья, и за два прошедших года между нами выросла ледяная стена. А потом произошла бойня. Государственный переворот. Слабые восстали против слабых.       Отовсюду раздавались крики, первый этаж, на котором я жила, утопал в крови моих родственников: мятежников и защитников, мужчин, женщин, детей, всех подряд. Я выбралась из своего убежища под полом и сломя голову побежала к лестнице, не стараясь даже петлять между красными лужами — они были везде. Справа кто-то истошно закричал, и из-за поворота мне под ноги выпало тело. Меня тошнило, тошнило от душного металлического запаха, от непонятной двенадцатилетнему ребенку жестокости. Шатаясь и хватаясь рукой за обрызганные кровью перила, я поднялась наверх, туда, где был тайный ход наружу. На втором этаже погасли все лампы, и лишь слабый лунный свет позволял мне разбирать дорогу. Откуда-то послышался шорох, в один миг меня объял ужас: из темноты на меня смотрели два ярких синих глаза. Тихонько трещали электрические разряды.       — Какое счастье, Кайо, это ты. Скорее бежим, там внизу такой кошмар, — выдохнула я и чуть не в слезах бросилась к нему, потащив за рукав вперед. Но Кайо не двинулся. — Что такое? Пойдем, братишка.       Мои перемазанные кровью пальцы медленно отпустили ткань рубашки. Разум застелила пелена осознания: он не на моей стороне. Лицо Кайо было такое же, как в тот раз, на чердаке: перекошенное то ли болью, то ли злостью, звериное. Я дернулась назад в попытке сбежать, но чужие руки с искорками электричества оказались быстрее. Спина с грохотом ударилась о стальную дверь, в шею впились пальцы.       — Не бойся, Пэм, не бойся, я не причиню тебе боли. Лакрима, лакрима… Пойми, я должен, должен. Должен! — бормотал без остановок Кайо, все сильнее и сильнее вдавливая меня в дверь. Он прокусил губу, и тонкая струйка крови стекала теперь по его подбородку. Я не понимала, что происходит, и могла лишь безмолвно смотреть, как мой брат убивает меня. На мгновение Кайо отстранился, щелкнул по контакту у себя на груди. Его тело окутала синяя материя Энигмы. Я охнула: в таком состоянии Кайо не сможет управлять костюмом. Более того, костюм будет управлять им. Дрожащая рука в перчатке пресекла попытку к бегству, и за доли секунды во мне смешались отвращение, ярость и страх: брат расстегивал мою рубашку. Не помня себя от нахлынувших чувств, я выхватила из разреза штанины кинжал и с силой воткнула его в грудь Кайо, прямо напротив сердца. На моем лице, кажется, отразилась та же звериная гримаса. По рукам и ногам прошелся электрический разряд. Я смотрела и не видела, как истекающее кровью, но еще живое тело брата криво улыбается мне.       С того дня прошло пять лет. Кайо появлялся каждую ночь. Рассказывал самые интересные на свете истории, а потом убивал меня.       Я коротко усмехнулась, прикрыв глаза и щелкнув между пальцев искоркой. Завтра все решится. Завтра начнется мое будущее, в котором нет места дрянному прошлому.       — Ночью ты говоришь больше, Кайо. А теперь замолчи.