Где горит солнце

      - Мама! – Я в корне сбился со счёта, сколько раз я кричал это слово, которое боготворят большинство людей в мире. Но для меня, это тоже самое что и «незнакомка». – Мама! – Горло саднило не то, что от криков, как от самого слова, жгучего изнутри, как что-то запретное и неправильное.       - Тихо! – То, что я слышу всегда в ответ на свои слова. И в прочем неважно. Что бы я не говорил, результат всегда предсказуем. – Я не упоминала, что ты можешь говорить.       - Мама! – Для меня тогда в целом мире не существовало других слов. Говорят, надежда умирает последней, но я всегда знал, что в моей семье этот термин строго под запретом, а исключений и быть не может. – Ма…аа!       По коридору, обвешанному дорогими картинами и узорчатыми бра, пролетел оглушительный хлопок, эхом отскочивший от стен. Всё, что я видел, это свирепое лицо матери сквозь непроглядную ширму из слёз. Но даже так. Даже несмотря на обстоятельства, я продолжал мечтать хоть о частичке сожаления с её стороны. Надеялся, что слёзы, текущие с неимоверной скоростью, помогут растопить сердце матери, и одуматься. Как было глупо с моей стороны.       - Ещё раз назовёшь меня мамой! – Помню, как она взяла меня за шиворот моего любимого свитера с мишками. – Запомни! У тебя нет матери и никогда не будет.       Она силой потащила меня к выходу. Я запинался о собственные ноги, но её никогда не волновало то, что связанно со мной. Мельком, я заметил своего старшего брата, сидевшего на стуле, где мы играли. С ним, и только с ним я чувствовал себя в безопасности. Но, вероятно, это была просто маска. На его лице так и блестело безразличие к тому, что происходило перед его глазами. Он сидел с моей любимой игрушкой в руках и смотрел на то, как меня лишали всего что у меня было: лишали дома, семьи, брата. Думал, что на него я мог положиться, думал он единственный человек, который… любит меня. Как-будто на секунду мне почудились отблески воды на его щеках, но уверить себя в мираже было намного проще.       Последнее, что я помнил, это гул мотора, мой проносящийся дом, знакомые улицы, маму… нет. Женщину, которая продала меня, отказалась от меня. Я не пытался найти для неё оправдания, но и принять это сил не было. Я не знал, куда меня везли. Не знал, куда я попаду. Не знал… смогу ли ещё увидеться с семьёй, с моим братом… На этот момент мне было шесть. И я рос в мире полном притворщиков и апатии.