Могила твоих снов

Форт был отбит. Не силой, а хитростью. Пираты были взяты врасплох, и не успели ничего предпринять, как оказались в ловушке. Сильвер был взят в плен, а те, кто не погиб под пулями и в бою, скрылись. В углу первого этажа лежали капитан и юнга, схваченные пиратами, как будто два неясных грязных клубка. Встав у порога, доктор несказанно был рад тому, что они были живы, но подойдя ближе, пожалел о своей радости. Спасённые походили на мертвецов. Ливси с порога понял, что они живы лишь от того, что Джим, приподнявшись, посмотрел на него и заплакал, а от капитана исходило громкое хриплое дыхание. Он свернулся лицом к стене, и видна была лишь его спина с остатками рубашки да ноги. Трелони в голос ахнул когда вошёл. После, он всеми словами бранил одноногого, на что тот отвечал, что ничего не знал о пытках, и его подчинённые позволили себе вольность. Вольность?! Ливси проклинал проклятых пиратов, искренне хотел собственноручно отправить к дьяволу. Джим долго плакал у него на груди, отказываясь говорить, что произошло, но потом, смолк, и мужественно терпел всю боль. Больше всего Джим пострадал от истощения. Нехватка еды и воды плохо сказалась на мальчике, за три дня он успел напоминать собой почившего. На теле были устрашающие свидетельства избиения. Синяки, кровоподтёки, ссадины и небольшие раны. Мальчик чудом божьим обошёл стороной разрывание внутренних органов, и тем самым внутреннее кровотечение. Случись такое, доктор был бы бессилен. То же самое было и с капитаном, ведь кулаки пиратов и его не обделили. Смоллетт был в ужасном состоянии. Ливси был невероятно удивлён только тому, что ему удалось выжить за такой срок. Хотя, многие раны были свежеми, и вряд-ли были получены в первый же день плена. Лицо и покрытое ушибами и ранами тело, несколько переломанных рёбер и нос, волновали его в последний момент. Анус Смоллетта превратился в кровавое месиво с белой слизью, выделениями и ошметками плоти. Ему нужно было подшить разорванные мышцы, которые не собирались совсем и зияли черной дырой. В тот день, капитана три раза вырвало гадкой белой рвотой и кровью. Слава богу, ему не выворотили кишку, его словно садили на кол. По состоянию, было ясно, что его насиловали несколько раз и, возможно, даже несколько человек разом. Всё это время, Александр был без сознания или пребывал в бреду, лишь громко вскрикивая от прикосновений. Подшить всё доктор мог, но это не отменяло внутренних ран приносящих большую потерю крови. Они не быстро заживут. Но Бен Ганн сразу же предложил мазь, которую изготовил из лечебных трав. По его словам, она заживляла на глазах. Ливси этим преувеличенным словам лишь хмыкнул. Обмыв мокрой тряпкой, тем самым стерев испарину и запекшуюся кровь, скребя сердце он в последний раз нарушил неприкосновенность капитана, чтобы помочь ранам зажить. Александр широко раскрыл глаза и, даже пришёл в себя на несколько секунд. — Нет! Пожалуйста, перестаньте… Больно… Будь у него хоть немного сил, вышел бы крик, сбитый больным горлом, но послышался лишь сиплый визг. Сквозь кровавый туман в голове, боль в теле и противную пульсацию в заднем проходе, Александр почувствовал, как кто-то осторожно, даже ласково гладит его по голове, и что-то шепчет мягким голосом. Нет, такого не может быть в самом деле, ему кажется. Он окончательно спятил! Очередная волна боли прошлась по телу, и голос смолк. Покончив с главной раной, доктор Ливси принялся за остальные. Грудь была отмечена мелкими ожогами, оставленными только ради боли, а не урона. На лице, красовались длинные тонкие линии порезов, рассекающие его по диагонали. Они не уродовали, но оставят шрамы, как клеймо. На плечах и шее стояли жуткие отметины зубов, и Дэвид рад был подумать, что это клыки зверей, но в них отчётливо проглядывались человеческие. Дело было серьёзным. Истощенный, измученный пытками мужчина — Дэвид был не уверен, что он переживёт следующие две ночи. А если произошло заражение — а оно обязательно случилось в условиях, в которых капитан пребывал — то лихорадка сгубит его. У доктора не было нужных лекарств. Закончив с перевязкой, Ливси присел, свесив руки, давая передохнуть себе и пациенту. Смоллетт, судя по всему, был без сознания, но доктор не знал наверняка. В один момент, капитан мог приходить в себя, но был слишком слаб, чтобы показать это, в другой — проваливался в болезненный сон. Бен, всё это время стороживший беспокойный сон Джима, подошёл и присел на бочку у столба. — Как капитан? — Поинтересовался бывший пират. — Плохо, лихорадки он не перенесёт. — Я два раза пережил в одиночку за эти три года. — Как? — Делал настои из определенных трав и глины. Может, капитану поможет? — Хм, будем надеяться. Вдруг, Бен поднялся и спешно куда-то посеменил. После того, как он вышел, Трелони вернулся и сел на его место. Он не хотел оставаться внутри, пока доктор занимался раненым. — Джим спит? — Да, — ответил Дэвид. — Бедный мальчик. Я не мог представить себе, что человек может быть настолько жестоким. — Как видите, может. Дэвид был мрачнее тучи, он скрестил пальцы под подбородком, подперев локти коленями. Мысли сейчас больше всего сосредоточились на Смоллетте. Какое унижение он должен был испытать, какая боль должна была заставить человека потерять себя? Трелони всё говорил и говорил, а Дэвид не слушал. Он думал о своих друзьях и пациентах, и о том, как сильно хочет вырвать чьё-то сердце. Ночью Бен, Трелони и Грей, несли караул поочерёдно. Не спал всю ночь лишь Ливси. Джим уснул хорошо. Он наконец успокоился от боли, перестал испуганно озираться по сторонам при каждом шорохе. Но сильно замёрз. Его накрыли двумя пледами и Ганн, пожертвовавший своей теплой шкурой, в которой спал, улёгся рядом с мальчиком, согревая собой. Есть Смоллетту пока нельзя было, и голод лишь рыл яму его страданий. Но, по другому доктор поступить не мог. Он хорошо напоил его лекарством, облегчив хотя бы жажду. Обмотал грудь капитана тряпками, ранее смоченными в кипячёной воде и голубой глине, принесённой Беном. Глина, по идее, должна была впитывать жидкость из лёгких, облегчая дыхание. Сменив в очередной раз компресс, Дэвид решил, что хватит на сегодня. Он бережно укрыл пациента. Бледная кожа казалась мраморной на фоне ржавого румянца, выступившего на шее и щеках. Через несколько минут, Александр открыл глаза. Они не озирались по сторонам, понимая, где находятся, а просто смотрели вперёд неразумным взглядом. Смоллетт содрогнулся и попытался придать телу сидячее положение, но безуспешно. Вместо этого, он повернулся боком, подтянул ноги к животу и застонал от немедленной боли. Ливси сразу же поспешил вернуть его в исходное положение. Лежать боком, и тем более вставать ему нельзя было. Не успел он что-либо сделать, как из горла Александра вырвался непрерывный, похожий на собачий лай кашель. Он причинял болезненные спазмы в груди заставляя сжаться ещё сильнее, причиняя ещё большую боль в низу живота. От неё было некуда скрыться, она повсюду, в каждом дюиме измученного тела. Раненному оставалось только кашлять и рыдать, надеясь, что в лёгкие наконец поступит живительный воздух. Кашель был так силен, что Смоллетту казалось, будто вместе с рвотой, наружу вырвется и его желудок. Слёзы стекали по щекам и вискам, впитываясь в свежие раны на лице. Но чем была та мелкая резь, по сравнению с ужасной болью и страхом. Смоллетт не осознавал, где, и с кем находится. Измученный жаром мозг, видел не Дэвида, а мучителя. Того, кто лишил его всего. Не теплую постель из пледов, а холодный угол. Смоллетт хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы его палачи забыли о нём сегодня. Александр сжался. Холодно. Он попытался повернуться и обнять Джима, чтобы ощутить хоть какое-то тепло, но протянув руки, он не нашёл его. Дэвиду было больно смотреть, как друг задыхается и протягивает руки, как будто пытается ухватиться за что-нибудь. Каким-то чутьём, Дэвид понял, что нужно делать. Оглядевшись, нет ли кого, он сел рядом и обхватил пытающегося подняться Александра за плечи. Лёг, заставляя того сделать то же самое. Укрыл их, и рефлекторно прижимал к себе трепыхающееся тело Смоллетта. В любой другой момент, он подумал бы, что со стороны это выглядит не так, как должно. Но сейчас, Ливси это не волновало. Вскоре, Александр выдохся. Долгий, затяжной кашель отнял у него последние силы. Тело перестало метаться и теперь тихо вздрагивало. Вместо громкого кашля, ночную тишь освещаемую почти потухшим костром, нарушал лишь сиплый хрип. Ткань не была способна согреть насквозь замёрзшего капитана, но исходящее от живого Дэвида тепло успокоило его. И на пару с Ливси, Смоллетт смог погрузиться в сон, изредка пробуждаясь во время приступов.

***

Ливси проснулся рано, и поспешил встать. У него была и обязанность доктора. Все спали, кроме Грея, который сидел снаружи и нёс вахту. Дэвид старался не смотреть ему в глаза выйдя на улицу, чтобы умыться и подышать воздухом. Уже внутри, он подошёл к Джиму, и стараясь не будить лежащего рядом Бена, коснулся ладонью лба. Горячий. Ливси набрал заготовленных заранее веток и соорудив костёр на месте старого, повесил котёл с водой греться.

***

Джим разомкнул веки. Последние три дня, когда он просыпался, то всегда был возле капитана, если тот был рядом. Потому, присутствие Бена рядом его не удивило. Впрочем, юнга и не догадывался, что это Ганн, а не Смоллетт. Он поёжился, так как слегка замёрз, и с изумлением почувствовал, что чем-то укрыт. Но времени на рассуждения ему не дали, кто-то коснулся его плеча. Джим лежал лицом к стене, и не видел, но понял — это был не капитан, это была третья рука. Дурак, зачем он только пошевелился? Всё снова начиналось по новой, когда пираты понимали, что он проснулся. Притворяться спящим, единственное спасение, и то, не долгое. Замереть, значит отсрочить страдания. Джим не хотел, чтобы его били. Он устал. Хокинс со всех сил, что у него были, забился, дёргая руками и ногами, не давая к себе прикоснуться. У мальчика началась паника, но он молчал. Это была единственная команда, крепко осевшая в мозгу, и осуществлялась на подсознательном уровне. Молчать, значит выжить. Капитан просил его молчать. Ливси наклонился над Ганном и обнял мальчика, пытаясь успокоить. Тот, как дикий котёнок, бился в тисках, с ужасно огромными зрачками. — Нет-нет, мой маленький, успокойся. — Девид гладил одной рукой голову и шею Джима, второй обвил его спину не давая вскочить. — Тише, тише, ш-ш-ш… Всё хорошо, малыш. Ну, пожалуйста, успокойся. Это же я — доктор. Дэвид отстранил от себя немного успокоившегося юнгу, положив руки на плечи, давая возможность себя узнать. Тот, всё ещё обильно дрожал. Глаза были широко раскрыты и глядели на доктора, на них выступила влага. — Доктор? — Тихим голоском неуверенно спросил ребёнок. — Это вы? — Да, малыш, это я. — Дэвид не скрывал тёплой улыбки. — Этого не может быть, я же… — Он не договорил. Мальчик начал всхлипывать, а из глаз потекли слёзы, он склонил голову, скрывая плач. — Ну, ну, не плачь. — Ливси снова обнял своего малыша. — Тебе приснилось, у тебя просто жар. Ты среди своих, всё хорошо. Я рядом, тебя больше никто не обидит. — Прощайте, адьо, испанские леди, Красавицы смуглые южной страны. Приказано в Англию нам отправляться, Но скоро вернуться надеемся мы…* — Послышался тихий, но довольно весёлый голос Бена, который лежал меж обнимающихся доктора и Джима. Однако, такое положение его ничуть не смущало, даже наоборот — забавляло. Да так, что он запел, дабы хоть как-то разрядить обстановку. Песня была не в тему, но у проснувшегося в хорошем настроении Бена она была любимой. Джим посмотрел на него, и на доктора. А потом, рассмеялся, не обращая внимания на нахлынувшую боль в избитом животе. Не от смешной ситуации, а от счастья, что кошмар прошёл. Рядом с ним дорогие люди. Он в безопасности. Всё будет хорошо. Дэвиду от этого стало так хорошо, что он тоже начал смеяться. Тут, на звуки сбежался Трелони. Он встал рядом негодовая что тут происходит, но как только понял, захохотал. Но слишком громко, и двое взрослых мужчин строго на него шыкнули. Грей, стоял облокотившись о косяк двери и тихо наблюдал. Но вскоре, смех и радость прервал хриплый кашель, который доносился с места, где лежал капитан. Все смолкли. Трелони смущённо поспешил исчезнуть. Бен не совсем понимал, что ему делать, потому, продолжил лежать, готовый вскочить при первом указании, а Абрахама и след простыл. Вся радость Дэвида улетучилась, впрочем, как и Джима. Он сидел, облокотившись о деревянную стену и хмуро наблюдал. Хокинс был в одной рубашке и нижнем белье, к тому же, Бен лежал рядом. Он хорошо закутался в плед и просто ничего не делал. Слабость ещё присутвовала. Доктор склонился над Смоллеттом. Тот задыхался. Он лежал на спине, и выгнувшись, пытался набрать воздуха, а из горла доносились мокрые звуки. Глаза были открыты, но их хозяин вряд-ли понимал, что вокруг него происходит. Дэвид помог ему принять сидячее положение, что тот сделал охотно. Смоллетт всю ночь норовил вскочить. Возможно, так он чувствовал себя безопаснее. Александр дернулся вперёд. На клетчатый бурый плед упало несколько капель желтовато прозрачного цвета. Смоллетт выглядел так, как будто подавился. Воздух в лёгких закончился, и теперь, он из оставшихся сил отхаркивал гадкую жижу, которая забила горло. Наконец, послышалось хриплое дыхание. Мужчина судорожно вдыхал, а тело дрожало. Успокоившись, он обессиленно упал обратно. Ливси, недолго думая, вытащил свой платок (другой тряпки под рукой не было), смочил его в воде из котелка, снятого с огня несколько минут назад. Сначала, вытер тёплой тканью мокрый лоб, и сполоснув снова, принялся стирать остатки кашля с его лица, а после и пледа. По началу, тот никак не реагировал. Но когда тёплая вода второй раз коснулась его шрамов на лице, капитан вздрогнул. Он встрепенулся, привстал на локтях и посмотрел на доктора. Не слепым, затуманенным лихорадкой взглядом, а осознанным, понимающим. Но только читался в нём один ужас. Дэвид немного растерялся. Застыл, боясь спугнуть, но после, всё же пошевелился. Протянул руку, отчего Александр только вжался в стену, позабыв о любой боли. — Успокойтесь, капитан, вы безопасности. — Убирайся, призрак! — Слишком высоким и громким, для того ровного низкого голоса, принадлежавшего капитану, прокричал он. Смоллетт снова дёрнулся, но доктор схватил его за плечи, не давая пошевелиться. От этого стало лишь хуже. Александр начал в истерике вырываться. — Успокойся же! — Строже сказал Дэвид, стараясь перекричать Смоллетта, чтобы быть услышанным. — Это я, Ливси! — Ложь! Ты не обманешь меня снова, тебя нет! — В отчаянии орал моряк. — Нет же, это правда. Вы бредите. Но капитан и не думал успокаиваться. Он изо всех сил старался отогнать видение, которое являлось ему в забытьи беспощадной надеждой, а после, стало его кошмаром. Ливси отчаянно пытался не дать ему шевелиться. Раны не должны открыться, если это уже не произошло. Тогда, придется зашивать всё по новой. Тут, за спиной оказался Ганн, который, чёрт возьми, отчего не встал и не помог ему раньше? — Держите его. Вдвоём они уложили капитана и держали, пока тот выплёскивал всю свою панику. Смоллетт бился в чужих руках, пока из глаз не полились слёзы, а из потревоженных ран на лице не выступила кровь. Ливси с болью понимал, что так делает только хуже, ещё больше подрывает любое возможное доверие. Ведь для Смоллетта, они сейчас лишь мучители. Удивительно, в кого превратился этот мужчина за три дня. Но на войне доктор и не такое видел. Сколько душ было невозвратно уничтожено. От этих мыслей не становилось легче. — Капитан. — Детский голос заставил Александра замереть и затихнуть. Джим, укутавшись в плед, встал и подошёл. Доктор изумлённо посмотрел на него, догадываясь, как тяжело стоять мальчику на ногах. Смоллетт считал, что и он лишь видение. Но и призраку он был рад. Джим не лгал, не мучил его. Признавал, что это всё лишь бред. — Нас спасли, доктор говорит правду. Поверьте ему, — всё также тихо пролепетал мальчик. Капитан отвёл от него взгляд и уставился в потолок. Глаза снова обрели прежнюю мертвенность. Ливси облегчённо выдохнул, и только сейчас понял, что в блокгаузе собрались все. Всё это время, он не видел никого, кроме Джима и капитана. Бена не заметить было просто невозможно. Ганн поспешил отпустить затихшего моряка. Островитян чуть не в охапку поймал Джима и уложил обратно. Мальчик не протестовал, он был как-то ненормально грустен и напуган. Грей спустился с лестницы и сел у огня. Он навестил Сильвера, который за последний день уж слишком долго предпочитал находится на втором этаже. Все до этого в шоке наблюдавшие за безумием, поселившимся в этом доме, теперь молчали, и будто ничего и не было, делали свои дела. Только Хокинс беспрерывно глядел на капитана, изредка переключаясь на доктора. Так проходил день. Смоллетт практически весь пролежал в жаре, не двигался и не издавал звуков, казалось и вовсе умер. Это опровергало только неровное порывистое дыхание и регулярные приступы кашля. Дэвиду удалось насильно влить в него порцию приготовленного супа. Доктор поил Джима лекарствами и травами, чтобы температура и любая инфекция ушли. Хокинс весь день пролежал, засыпая, когда становилось совсем плохо. За всё время, у него два раза поднялся жар. Вечером же, ему стало намного лучше. Так, что истощенный мальчишка даже хотел встать, но ему не дали. Джима ужасно смущало то, что все на ногах работали, а он лежал, пускай и больной. Когда команда собралась у костра ужинать, паренёк отказался есть. Абрахам подначивал его, пытаясь заставить съесть хоть половину замысловатого супа, но тщетно. Ливси, почти засыпающий на месте, с трудом встал и сел рядом с мальчиком. Он взял тарелку, зачерпнул ложкой суп и поднёс её к губам Джима. — Джим, ты отощал. Тебе нужно есть, если хочешь выздороветь. Джим замялся и поджал губы. Есть не хотелось. Точнее он был голоден, просто ужасно голоден, но становилось не по себе, когда он смотрел на еду. Может, от сегодняшнего происшествия, или из-за последних трёх дней. Хоть утром он и ел, как волк. — Простите, но мне правда не хочется. На удивление, доктор сдался. Согласившись, он оставил тарелку. Хокинса заполнило возмущение, он вдруг передумал. Доктор однажды кормил его сам. Джиму было лет семь, он сильно заболел. Ливси так своеобразно за ним поухаживал. Несмотря на то, что суп был, мягко говоря, невкусный, Джим с удовольствием съел тогда весь. Так приятна была забота доктора. И сейчас, мальчик корил себя за то, что упустил такую возможность. Его всё ещё не покидал страх прошедших дней, и любая забота работала, как спасительный якорь. Не желая слушать разговоры взрослых, он закутался как ёжик и лёг, иногда поглядывая на нетронутую тарелку. Когда все готовились ко сну, доктор снова присел рядом и взял тарелку в руки. — Джим, я же вижу, ты голоден. Поешь. Я понимаю, какого тебе, отчего ты не хочешь. Но ты должен побороть свои страхи. — Ливси не собирался оставлять мальчика, тот с утра ничего не ел. — Солнце, ты же знаешь, что я не смогу заснуть, зная, что ты голодаешь. Голос доктора был тихий, медленный, с хрипотцой от усталости. Джиму совсем не понравились последние слова. Доктор выглядел неважно, он был сильно измотан за день. Он поднялся и сел, слегка придвинувшись к Ливси. Тот, улыбнувшись, взял тарелку и ложку в руки. Первую ложку паренёк едва не выплюнул. Глотка категорически отказывалась пропускать пищу. Но потом, становилось легче, пока, Джим с удовольствием не съел всё без остатка. — Молодец, я тобой горжусь. — Ливси мягко похлопал мальчика по спине, отложив пустую миску. — Делов-то, — смущённо пробормотал Джим. — Не скажи. После того, что ты пережил… — Дэвид сделал паузу, глаза вспомнили прошлые дни. — Не каждый смог бы. А ты гляди, как быстро оправился. Ты у меня сильный, настоящий мужчина. Джим хмыкнул, а доктор как будто и не увидел. Дэвид притянул к себе Хокинса, усадил к себе на колени и нежно обнял. Мальчик вздрогнул от чужого прикосновения, застыл как камень. Ливси заметил это. Он осторожно начал гладить его по голове, и неосознанно покачивался вместе с ним. Как тогда, в детстве Джима, когда тот сильно болел, а матери не было рядом. Это помогло, мальчик опустил голову на плечо Дэвида и прижался к нему. Глаза заблестели от влаги. Ах, если бы знал этот человек, сколько боли и страха у него внутри. Но сказать об этом не хватало сил. Каждый раз, когда он хоть на миг возрождал в памяти всё, что видел и чувствовал, душа разбивалась на осколки и с болезненными криками собиралась обратно, крошась от той силы, с которой её склеивали. Но воспоминания полезли в голову назойливыми паразитами, разъедая разум. Джим не выдержал, тёплые объятия Ливси пробудили в нем забытое на несколько часов отчаяние. Мальчик сомкнул руки у него за спиной, пальцы сжали камзол доктора и дрожащее, худое тельце со всей силы прижалось к нему. Через несколько мгновений, Дэвид почувствовал, как намок его шейный платок. Джим спрятал лицо у него в шее, пытаясь подавить всхлипы. Не хотелось, чтобы кто-то услышал. Спустя пару минут, Хокинс уже во всю ревел, обильно дрожа, хоть и негромко. — Мне было так страшно, я боялся, что вы не придёте. Почему вы не приходили? — Проплакал Джим. Слова мальчика тяжёлой виной легли на душу мужчины. Почему? Почему не раньше? Были причины, но они казались так ничтожны. Мысль так болезненно давила, что Дэвид не выдержал и сам едва не заплакал немой могилой, но сдержался. Господи, почему не пришёл? Обрёк своего мальчика на бо́льшие страдания. — Прости, прости меня, малыш, — всё что ему удалось прошептать. Джим уже не слышал. Плач отнял у него много сил, и он провалился в дремоту, а после — сон. Дэвид ещё долго сидел, покачивая его на себе, не замечая времени. Не видя, что за ним молчаливо наблюдают.