Грязная игра

      Трибуны взревели.       Счёт, который держался равным весь матч, теперь склонился в пользу команды красно-золотых.

«Гарри Поттер поймал снитч!!!

Победа присуждается команде Гриффиндора».

      Комментаторы продолжали накалять обстановку, в то время как одна шустрая девчонка уже скрылась в коридорах на пути к факультетской раздевалке.       Он видит, как за поворотом мелькнула выбившаяся из хвоста прядь огненных волос, и срывается с места, не успев подумать, что именно ей скажет.       Игрок команды Слизерина переходит на бег, стараясь нагнать нарушительницу, из-за которой вся их безупречная игра смешалась с грязью.       Он не намерен оставлять это так просто: если судьи долбятся в глаза — их право, но победа была незаслуженной, и прямо сейчас он собирается доказать свою правоту. Наглядно.       — Уизли, tua madre!* — мулат оказался посреди женской раздевалки команды соперников.       — Забини, какого черта?! Я тут переодеваюсь, если ты не заметил!       — Плевать я хотел на твой голый зад! Объясни, что за херню ты только что вытворяла на поле!       — Не понимаю о чём ты, — Джинни вызывающе хмыкнула и как ни в чём не бывало продолжила переодеваться.       Всего пара шагов, и Блейз уже стоял вплотную к веснушчатой спине.       — Я не стану повторять дважды, Уизлетта. Объяснись.       Его грубый и властный голос, горячее дыхание, еле задевающее ушную раковину из-за значительной разницы в росте, страсть, распалённая злостью, — всё это она и любила.       С таким Блейзом Забини было невыносимо и сладостно одновременно.       Ей нравилось, что он заведён, ведь только в такие моменты ему удавалось отпустить себя. Быть более грубым, жёстким, страстным.       Не то чтобы из него был плохой любовник в обычные дни, но это его второе «я» заставляло кровь закипать, глаза закатываться, а ноги подрагивать ещё пару часов после встречи.       Вот и сегодня она решила распалить этот огонь, но фитиль, видимо, был сыроват, так как ожидаемой реакции девушка не получила.       Никаких мозолистых рук в спутанных от пота волосах, мягких пухлых губ на её тонких, покрытых мелкими ранками от постоянного покусывания.

Ни-че-го.

      — Что я должна тебе объяснить? И сколько можно повторять: я ненавижу это прозвище!       — Ты чуть не сбила меня с метлы, покалечила нашего загонщика, выставив это несчастным случаем, и подрезала Малфоя, когда снитч практически приземлился в его ладонь! Можешь начать объяснения с чего-то из этого списка, а можешь перейти сразу к главному: нахуя ты постоянно творишь всю эту дичь? Если ты хочешь порвать со мной, то имей свою херову гриффиндорскую храбрость и сделай это сама, а не придумывай ежедневные планы в попытках вывести меня... Это уже даже не смешно, Джинни!       Его план тоже дал сбой.       Изначально слизеринец рассчитывал всего лишь вставить ей мозги на место, ну, и не только мозги. Честно говоря, он хотел вытрыхать из неё всю дурь, настолько жёстко, насколько не позволял себе никогда, даже в самых мощных порывах страсти и блаженства.       Блейз знал, что ему нужно быть нежным и внимательным. Уделять время каждой родинке и веснушке, рассыпанной бисером по её телу, как по самому идеальному полотну.       Крайне редко он выходил из себя и не мог ничего поделать с этим — кнопки «стоп» для него просто не существовало. В те моменты он мог даже не расслышать, если бы его лисица молила прекратить.       Этих порывов мулат боялся больше всего во всём грешном мире, потому что не мог их контролировать. Оставалось лишь сдерживаться из последних сил. Но даже сейчас его звериные позывы умолкли, потому как внутренние демоны* вгрызались в другой, не менее тяжкий груз его очернённой души. Джиневра.       Боялся ли он её потерять? Нет. Он не боялся, потому что знал, что бояться нечего. Без неё просто не будет ничего: ни настоящего, ни будущего. Пустота. Так, как было до неё.       — Порвать с тобой? Чего? Забини, тебе что, мяч в голову отлетел? Извини, не рассчитала силы, — да, она не получила ожидаемого результата, ну и ладно, ну и ничего страшного. Всё ещё впереди. Свой легкомысленный ответ рыжеволосая девушка успешно дополнила смешком, совершенно не замечая ничего странного в поведении своего молодого человека.       — Я настоятельно рекомендую тебе сказать хоть пару слов в своё оправдание, Уизли, — его бархатистый голос теперь срывался на хриплый рык.       — Мне не за что оправдываться. И прекрати уже называть меня по фамилии! Мерлин, подумаешь — проиграл, я тоже каждый день проигрываю в борьбе с тобой и что теперь? Приходить и срывать на тебя свою обиду, требуя непонятных объяснений и оправданий?! — слова непроизвольно слетали с её обветренных после длительного полёта уст, и только когда она осознала сказанное, машинально прижимая ладонь к застывшим в немом «ой» или «вот чёрт» губам, поняла, что было поздно.       Всё это время находившаяся спиной к Забини девушка теперь оказывается прижатой грудью к настенной плитке раздевалки. Низкий полураспущеный хвост покоится в кулаке человека, чьё тело прижимало её сзади. Никаких нежных поцелуев, поглаживаний, чутких прикосновений. От прежнего Блейза не осталось и следа.       Казалось, смола затопила его с головой, очерняя своей вязкой омерзительной конституцией даже белки глаз. Зубы впиваются в оголённую тонкую шейку, опасно скользя вдоль пульсирующей венки. Он принюхивается к бурлящей под кожей крови, как пантера к загнанной антилопе.       — Что же ты творишь со мной, несносная девица... — его шепот вибрировал, разнося импульсы по всему уже возбуждённому девичьему телу.       Руки сжимают талию, двигаются выше, будто норовя разрушить пару рёбер на своем пути. Ещё выше, пока не достигают желанной цели. Её грудь небольшая, но аккуратная. Слизеринец всегда повторял, что она была создана исключительно для него, потому что...       — Мои ладони никогда не держали что-либо более идеальное. Мне кажется, они были принудительно оторваны от твоей груди задолго до нашего знакомства... Иначе, почему я чувствую, что этого ощущения так безбожно не хватает каждый салазаров раз вдалеке от тебя?       Сдерживать стоны было уже невозможно. Его грубые, местами болезненные касания были диаметрально противоположны этим словам. Такой диссонанс заставлял чувствовать даже вздох на все триста процентов.       Одна рука мулата служила оковами для двух её кистей высоко над головой. Холодная плитка под ладонями не помогала унять накативший жар полностью, но дарила облегчение. Вторая рука покоилась на шее, с неизвестной Джинни периодичностью сжимая её чуть выше горла. Но кроме этих двух точек соприкосновения трения больше не возникало, что не устраивало девушку. И это ещё мягко сказано.       — Забини... — ответом послужило лишь что-то вроде вопросительного «мм?» — Блейз! Перестань мучить меня! — она извивалась, прогибалась, хныкала, только бы заполучить такое нужное телу внимание. Поскуливания, даже проклятия — всё было безуспешно.       Знала бы она, как нестерпимо сложно ему было наблюдать за всем этим и держаться. Не давать ей желаемого, ведь он внезапно понял, к чему было всё это представление. Несвойственные его гриффиндорке неуклюжесть и забывчивость, да и бесчисленное множество других факторов стали проявляться со стороны этой бестии, чьи плечи напротив быстро поднимались и резко опадали вниз, а бёдра были крепко сжаты, дабы уменьшить возбуждение. Но нет, сегодня она не отделается так просто.       Колено просачивается между её бёдрами, а слизеринец всё ещё не прислушивается к жалостливым недовозмущениям. Мускулистое бедро, обтянутое зелёной тканью, упирается в нижнее белье. Парень знает, что на форменных штанах потом останется влажное пятно, но он даже и не подумает избавиться от него.       Она начинает покачивать бёдрами в надежде ощутить необходимое трение для приближения разрядки, но у змея-искусителя свои планы. Всем весом он наваливается на спину рыжеволосой, пригвоздив к стене ещё сильнее, не давая сделать лишнего движения.       — Хотела поиграть со мной, негодница? Вывести на эмоции? Мечтаешь, чтобы я был грубым? — дыхание перехватывает: её манипуляции были раскрыты, и чего теперь ожидать известно одному Мерлину. — Твои трусики можно выжимать, когда ты представляешь, как я грубо ставлю тебя на колени? А может, ты хочешь, чтобы я сплёвывал тебе в рот и в глаза? Грезишь стать похожей на одну из обоссаных шлюшек Монтегю?       Годрик, конечно она не хотела этого! Ей было плевать на сексуальные предпочтения и фетиши других, она никогда не смела осуждать их выбор, но ни за что не позволила бы так обращаться с собой.       — Отвечай! Этого ты хочешь? — кулак снова вернулся к волосам и в этот раз потянул в разы сильнее. Шепот по-прежнему ощущался горячим дыханием на виске и ухе, но интонация создавала контраст своим морозом.       — Н-нет... — голосок подрагивал от смеси желания и непролитых болезненных слёз.       — Тогда расскажи, — хватка ослабла, от чего корни неприятно саднили.       — Что рассказать?       — Расскажи, как ты хочешь. Подробно.       Хоть она и не видела, но была уверена, что прямо сейчас за её спиной мулат расплылся в самодовольной усмешке. Он смог её переиграть. Снова.       Забини был прекрасно осведомлён о том, что ей не нравилось разговаривать об этом. «Лучше заняться делом, чем думать и спорить о теории», — такой позиции придерживалась девушка, именно поэтому ей проще было придумать пару уловок для запала, чем всего раз завести разговор, вполне уместный, учитывая продолжительность их отношений.       На самом же деле, эти отговорки служили оправданием её стеснительности. Все знают Уизли как прекрасную спортсменку и вполне себе хорошую ученицу, а ещё как смелую и прямолинейную, но в то же время достаточно милую младшую сестру из семейства рыжих. Так что было как-то странно подойти к человеку, знающему тебя именно в таком скромном образе, с просьбой выпороть или стянуть Инкарцеро запястья с такой силой, чтобы руки отходили от онемения ещё неделю.       — Нет...       — Или так, или никак. Тик-так, Уизлетта, тик-так, — слизеринец изображал часы, и, когда «кукушка пробила двенадцать», руки оторвались от желанного тела, а фигура за спиной стала удаляться в сторону двери.       — Стоя!       — Извини? — внезапный выкрик заставил мулата обернуться и приподнять бровь.       — Я хочу стоя, не на мягкой кровати или бархатном диване! Не на столе, заранее тобой прикрытом мягким магическим покрывалом, а у холодной шершавой стены, чтобы после было больно попасть под струи тёплой воды и опереться на перьевую подушку из-за неглубоких счёсов и царапин по всей спине, — она умолкла, когда обернулась и наткнулась на два выпученных в изумлении глаза. Она сказала лишнего, точно зря всё это вывалила! Теперь он посчитает её сумасшедшей и сбежит, никогда больше не приблизится меньше, чем на пять метров. А ещё расскажет об этом вздоре каждому, хотя это волновало её меньше всего.       — Продолжай, — шок сменился ещё большим возбуждением. Он стал похабно рассматривать её красные от стыда и вожделения щёки, изящные линии фигуры, струящиеся запутанные (не без его помощи) волосы, горящие как огненное пламя и такие же искрящиеся глаза.       — Я... я хочу, чтобы ты двигался быстро и жёстко. Чтобы твой рот был занят моей шеей и грудью, оставляя засосы и укусы вот тут и тут, — она демонстративно сняла с себя лишнюю часть одежды и показала, где именно ей хотелось бы ощущать его влажные губы и острые клыки. — А ещё... после того, как ты доведёшь меня до края в первый раз, я хочу, чтобы ты кинул меня на свои колени и шлёпал до тех пор, пока я не буду выворачиваться и кричать твоё имя вместо Мерлина.       На протяжении всего этого будоражащего эротического рассказа, в голове Блейза уже возникали картинки и идеи, как воплотить задуманное, но последняя фраза окончательно сорвала чеку его самоконтроля. Он пересекает комнату так быстро, будто всё ещё находится на метле. Его язык проводит дорожку от плеча до ямки над ключицами, кружится, выписывает символы, рисует собственнические метки, то поднимаясь к подбородку, то наоборот — спускаясь к ареолу. В это время руки безжалостно разрывают оставшееся бельё, подгребая пальцами нежные округлые бёдра и заставляя охватиться ногами вокруг его собственных. Напряжение в брюках нарастало в геометрической прогрессии ещё с момента первого прикосновения его груди к конопатой спине, так что сейчас эрекция ощущалась, без преувеличения, мучительной. Пока белоснежные зубы растягивали и подминали под себя бледную кожу в крапинку, обтянутый раздражающей тканью пах раз за разом врезался в её разгоряченный оголенный клитор, вызывая томные вздохи и приглушённые его второй рукой поскуливания.       — Этого ты хотела, грязная, порочная нимфа? Куда же делась та невинная правильная малышка-гриффиндорка? Неужели испорченность передаётся половым путём, и это я тебя так развратил, м? — говорят, что слова — песок, который не имеет ценности от своего бесконечного запаса, тогда почему эти ничтожные буквы, собравшиеся в одну фразу, заставляют её кричать громче, чем от удара током или ожога?       — Нееет, в этом нет моей вины. Ты всегда была такой, но должен заметить, что прекрасно это скрывала. Только зачем же от меня? Сколько утаивала: месяц, два, год? — ей хотелось плакать, потому что Блейз старательно избегал всех эрогенных зон её тела. Какие там пытки были самыми жестокими: вгонять иглы под ногти, помещать в саркофаги с крысами? Джинни посоветовала бы приписать эту, — когда тебя доводят по пропасти, и ты уже миришься со своим полётом вниз, но каждый раз тебя отводят на пару шагов назад и повторяют всё сначала, — к ним же.       — Блееейз!       — Что, любовь моя, ты тоже считаешь, что за такое плохое поведение стоит получить наказание? Я так рад, что мы всегда понимаем друг друга с полуслова, — Джинни не успела понять, о чём говорит этот безумец, когда её потянули вниз.       — Что ты...?       — Говоришь, по одному удару за каждый месяц? Понимаю, справедливо. Поможешь мне посчитать, боюсь сбиться со счёта, я всё же больше по рунам, чем арифметике...       — Нн...нее... да.       — Хм, умница. Ой, простите, я хотел сказать «паршивка». Итак, первый месяц, — звонкий шлепок раздался эхом по пустой раздевалке с металлическими зачарованными шкафчиками и деревянными парящими лавками, подстраивающимися под любой рост, — Ты готова помочь мне, caro*?       — Sì...* — чертовка знала, как его заводят итальянские фразы, перекатанные по её прыткому острому язычку.       — Cagna!* Второй месяц, — этот удар пришёлся уже сильнее, от чего Джинни взвизгнула. Больше от неожиданности, нежели от боли, конечно же. — Третий и сразу же четвёртый, ведь время с тобой пролетает незаметно, — он шутил и наносил шлепок за шлепком, пока не дошёл до последнего тринадцатого. Всего месяц назад они отмечали год с момента начала отношений и за все эти 13 месяцев, 395 суток, 9,5 тысяч часов она ни разу не поделилась своим пристрастием. Итальянцы — вспыльчивый и обидчивый народ, Джиневре не стоило об этом забывать... — Ну все, Bella, salita-salita!!*       Наигранно огорчённо Блейз бросил взгляд на обнажённую истекающую охотницу гриффиндорской команды с краснеющими отметинами его тяжёлой ладони в самом чувствительном месте и, опираясь на стенку, поднялся, вальяжно направляясь к двери.       — Какого соплохвоста, Забини?! Куда ты?       — В библиотеку, разумеется, куда же ещё? — притворно невинно спросил он, будто услышал самый глупый вопрос из всех возможных.       — В каком смысле в библиотеку? Зачем тебе туда?       — Взять тебе справочник с правилами квиддича. Грязно играешь, Уизлетта, — он подмигнул и действительно отправился к мадам Пинс, только за книжкой не по квидичу, а по искусству шибари*, оставив свою неудовлетворённую плутовку залечивать раны до следующей встречи.