пустота

Гермионе Грейнджер двадцать шесть, и она — да сохранит её Моргана! — влюблена. Ей нравится просыпаться, когда серый утренний свет крадучись проникает в комнату сквозь щель между лёгкими светлыми шторами. Створка окна распахнута, впуская вместе в прохладой далёкий уличный шум и запах мокрого асфальта — ночью снова шёл дождь. До звонка будильника ещё почти полчаса, и Гермиона не намерена терять ни одной драгоценной минуты. Драко спит на боку, лицом к ней, смешно уткнувшись носом в уголок подушки. Рот приоткрыт, светлые, по-девчачьи длинные ресницы подрагивают, отбрасывая на бледные щёки причудливые тени, волосы, обычно уложенные в безукоризненно стильную причёску, топорщатся белыми иглами, как у дикобраза-альбиноса. Одеяло сползает с плеча, когда Гермиона тянется убрать упавшую на лоб особо наглую прядь; по коже тут же расползаются мурашки, требуется немало усилий, чтобы не передёрнуться от неприятных ощущений. Не вспугнуть самые сладкие мгновения — Драко такой красивый сейчас. Глаза начинает жечь от щемящей нежности, дышать становится в разы тяжелее, пальцы замирают, так и не коснувшись платиновой чёлки. — Который час? Его голос хриплый со сна, с едва уловимым ледком недовольства. Гермиона резко отдёргивает руку. — Половина седьмого. Я тебя разбудила? — Ты слишком громко смотришь. Она утыкается лицом в подушку, чтобы скрыть заблестевшие на ресницах слёзы и счастливую глупую улыбку. — Прости. — Слова, опять пустые слова, Грейнджер. Хватит сотрясать ими воздух. Забыла — это моя прерогатива? А ты уже давно должна была перейти к делу. Так что поторопись — время идёт… Конец его фразы тонет в поцелуе — единственный и самый действенный способ заткнуть разболтавшегося Малфоя, пора патентовать! — а потом им обоим становится не до разговоров. Что ж, Гермионе Грейнджер ни много ни мало — двадцать шесть. За плечами четверть века, так и не окончившаяся война и покрытое шрамами сердце. Раз в полгода она летает в Австралию — магловским самолётом из аэропорта Хитроу, скукожившись в обтянутом синим плюшем кресле с высокой спинкой: после второго сухого отказа из Министерства предоставить ей порт-ключ это единственный способ хоть ненадолго увидеть родителей, которым так и не удалось вернуть память. Венделл и Моника живут своей — новой — жизнью, в которой Гермионе больше нет места, если только в качестве случайной знакомой каждый раз под новой личиной, чтобы не вызывать подозрений, или совсем издалека. Но они живы и, кажется, вполне счастливы. В отличие от тех, кто приходит к ней по ночам в жутких кошмарах — переломанные, с пустыми глазами, обляпанные кровью, почерневшие от проклятий. Она уже не различает их лиц, не помнит имён, не узнаёт голосов. Они стоят длинной серой шеренгой вдоль бесконечной, уходящей во тьму дороги, каждый шаг по которой обжигает, ранит голые ступни, сдирает мясо до костей. Гермиона падает на колени и ползёт, глотая потревоженный ею пепел, выкашливая обожжённые лёгкие, пока не падает лицом в смердящую лужу, так и не достигнув конца почётного посмертного караула. Чтобы следующей ночью — или через две, или даже неделю, если повезёт — начать свой путь заново. Когда-то — в прошлой жизни? — от этих ночей её спасал Гарри: тёплый плед на двоих, бутылка огневиски и горькое молчание под неразборчивое ворчание старого, вечно недовольного Кикимера. Она бы хотела ещё хоть раз побывать в мрачной гостиной на Гримо, 12, но ей уже давно там не рады — Гарри не понял и не принял её выбор. Остаётся бороться по старинке — одиночеством и чаем. Но кто бы ей позволил... Тихие шаги застают врасплох. Гермиона хватает со столика первую попавшуюся книгу, делает вид, что читает. — Опять не спишь? — беззлобно бурчат над ухом. — Ты же знаешь — я не могу устоять, если мне в руки попало что-то интересное. — И что на этот раз? — Драко пальцем приподнимает книгу — так, чтобы та прижалась разворотом к животу Гермионы, хмыкает, прочитав название: — «Гордость и предубеждение». Действительно, что-то «интересное». В который раз ты её читаешь? — Ну… в шестой? Или седьмой, я не помню. — Угу. И поэтому ты решила читать вверх ногами, чтобы точно не заскучать. — Драко склоняется ниже, пристально смотрит в глаза, нежно проводя подушечкой большого пальца по её нижней губе. — Ты ведь знаешь, что можешь всё мне рассказать. У Гермионы сердце бухается куда-то вниз, руки начинают мелко трястись, в голове набатом стучит: «Опасность! Опасность!» Ради такого Драко она готова на всё, кроме одного — взваливать на него чужие проблемы, ему бы со своими разобраться. Гермиона слегка прикусывает всё ещё скользящий по губам палец, игриво касается подушечки кончиком языка, едва сама не давится стоном, слыша, как тяжелеет дыхание Драко. Его зрачки — Чёрные дыры, и она тонет, тонет в них, едва находя в себе силы хрипло выдохнуть: — Хочешь, открою секрет? — Удиви меня, — растекается жарким шёпотом по губам. — Мне больше нравится, когда ты меня оскорбляешь («Тогда я могу дышать, глядя на тебя. И немного думать» застревает в горле тошнотворным комком). — Великий Мерлин, Грейнджер! — хохочет Драко, откинув назад голову. — Вот уж не думал, что ты из этих — любителей острых ощущений. Хочешь попробовать что-то новенькое? Тогда давай для начала прикупим ошейник и кошачьи ушки на ободке. И хвостик, да. Особый хвостик, — выделяет он последние слова, подмигивая. Морок спадает, унося вместе с собой страх и боль, навеянные сном. Драко успевает отпрыгнуть за секунду до того, как её пальцы пытаются сомкнуться на вороте его футболки. — Малфой! — Просто подумай, дорогая! — доносится уже из спальни весёлое фырканье. Гермиона откидывает голову на спинку дивана, отмечая, как против воли губы растягиваются в беззаботную улыбку. Складывает на столике книги в аккуратную стопку, моет вручную чашку с так и не выпитым чаем, возвращается в постель. Уже задремавший Драко инстинктивно притягивает её к себе, утыкается носом в макушку. Интересно, мистер Дарси так же обнимал во сне Элизабет? И это совершенно не праздный вопрос, потому что Гермионе Грейнджер двадцать шесть, и она неизлечимо больна. Проклята. Заражена, как банальным магловским гриппом. От этой напасти нет амулетов и контрзаклятий, да и зелье сварить никому не под силу (простите, профессор Снейп, даже вы перед ней бессильны). Чудовище свернулось тёплым пушистым комочком под сердцем, терпеливо дожидаясь момента, когда сможет выпустить ядовитые щупальца. — «Но, пожалуй, настоящим украшением приёма стоит считать очаровательную пару — мистера Драко Малфоя и мисс Асторию Гринграс, которые не разлучались весь вечер, танцевали, мило улыбались друг другу и выглядели удивительно счастливыми. Спешим напомнить: несколько лет назад они были обручены, собираясь отпраздновать свадьбу века в наследном поместье мистера Малфоя — Малфой Мэноре. К сожалению, по неизвестным для нас обстоятельствам, помолвка была расторгнута. И вот они снова вместе! Что это — случайная встреча или возобновление прошлых отношений?» О, мне бы тоже хотелось это знать! Газета подстреленной птицей перелетает через стол, с тихим шелестом плюхаясь Драко под ноги. Тот даже не утруждает себя наклониться за ней, движением палочки отправляя в мусорную корзину. — С каких пор ты веришь «Ежедневному пророку»? — спокойно спрашивает он. — Особенно после того, что в нём писали о Поттере и вас с Крамом. — Я верю своим глазам! — Газета, шурша, возвращается на стол. Гермиона обличающе тычет пальцем в колдофото. — Вы обнимаетесь! — Мы танцуем, Грейнджер. На приёмах принято не только пить кислую шипучку, ошибочно именуемую шампанским, но и танцевать. — Весь вечер?! Почему было не пригласить кого-нибудь ещё? — Тео не смог сопровождать свою невесту и попросил меня присмотреть за ней. Если бы ты пошла со мной, я танцевал бы с вами обеими. — Пойти с тобой? И смотреть, как холёные аристократки, которые брезгуют даже смотреть в мою сторону, капают на тебя слюной? «О, мистер Малфой, как вам идёт этот глубокий чёрный цвет, он так красиво оттеняет вашу бледную кожу». Или «Мистер Малфой, у вас новый одеколон? Аромат дуба делает вас таким мужественным». А вот ещё круче: «Как бы я хотела посмотреть на вашу палочку, мистер Малфой, говорят, у неё бесподобная резьба». Они готовы повыскакивать из своих декольте, чтобы привлечь твоё внимание, а ты им всем улыбаешься! — Грейнджер, соплохвоста на тебя нет, сделай уже что-нибудь со своей ревностью, — медленно цедит Драко, сжимая пальцами переносицу. Он специально не повышает голос, пытаясь сгладить конфликт, но это раздражает Гермиону ещё больше: почему он так спокоен, когда она готова буквально взорваться? — Меня учили быть любезным с женщинами. Сколько раз я должен повторять, что это не более, чем элементарная вежливость, и подобные мероприятия не доставляют мне ни капли удовольствия? Но я обязан там бывать, обязан, понимаешь? Хотя лучше провёл бы вечер с тобой. Но Гермиона уже не слышит — мерзкое чудовище злобно скалится ей в лицо, душит холодными склизкими кольцами, жалит смертельным ядом, вытаскивая наружу её самый жуткий страх: а если однажды Драко уйдёт? Если однажды он разочаруется в ней, найдёт кого-то красивее, утонченнее или просто решит-таки связать судьбу с равной? Если… Хлопок входной двери взрывает разгоревшийся скандал Бомбардой. Ему вторит звон бьющейся посуды, гораздо тише, завершающим аккордом — треск порванных наволочек. Шорох укрывающего мебель пуха и вовсе не различим. В разгромленном доме одиноко и страшно. Гермиона выскакивает на улицу в чём есть — футболке, домашних шортах и смешных тапках с львиными мордочками — подарок Драко на Рождество (об истории их покупки он так и не рассказал, но с тех пор старательно избегал магазинчика приколов на углу улицы), бестолково мечется вдоль набережной, застывает у входа в ближайший парк безмолвной скорбной статуей. Деревья вдоль аллеи осуждающе шелестят ветками: «Ну что же ты так, подруга?» Ветер по-дружески лохматит волосы: «Эй, выше нос, всё уладится!» Дождь заговорщически прячет обжигающие щёки солёные дорожки. Ведь Гермионе Грейнждер уже двадцать шесть, и она прекрасно помнит, как почти полжизни назад мама объясняла ей, что такое любовь: «Это не когда люди не могут насмотреться друг на друга. Любовь — это когда они смотрят в одном направлении». И Гермиона верила ей почти четверть века. Она даже не вздрагивает, когда на плечи, согревая, опускается трансфигурированная под плащ тёплая мантия. Чужие руки цепко обхватывают за талию, крепко прижимая к знакомому до последнего изгиба мужскому телу. Виска легко касаются сухие губы; в этом жесте — извинения и прощение. — Я сказал миссис Романоф, что у нас снова упал шкаф с посудой — твой непутёвый муж совсем ни на что не годен, раз не может как следует его повесить. Она обещала подарить нам свой чайный сервиз, тот, в жуткий красный горошек. Может, лучше наложим на неё Обливиэйт? — Мы договаривались не применять без необходимости магию, раз живём в магловской части города. Тебе так не нравится этот сервиз? — Он ужасен! А ещё она хочет отдать нам одну из своих сорока кошек, потому что заметила вылетающие из окна перья и решила, что у нас завелась крыса. Её не остановила даже моя ал-лег… лер. — Аллергия. — Да. Миссис Романоф сказала, что у неё есть лысая кошка, которая хорошо подходит таким, как я. Зачем так издеваться над животным? — Не волнуйся, это просто такая порода. Её выводили специально для людей, у которых аллергия на кошачью шерсть. — Маглы! И чего только не придумают… Они с Драко не смотрят в одну сторону. Они стоят спина к спине — вдвоём против всего мира, ночных кошмаров и приставучих пожилых соседок с сорока кошками. До конца. До последнего вздоха. Гермионе Грейнджер двадцать шесть, и она не хочет себе другой судьбы — без него. Без Драко — книззл его раздери — Малфоя. Его ворчания в ожидании чашки крепчайшего кофе по утрам. Нагловатой ухмылки, с которой он успевает схватить у неё из-под носа последнее печенье с тарелки. Тёплой руки на её плече, когда она вслух читает им книгу. Наверное, это страшно и неправильно — так зависеть от другого человека, но Гермиона Грейнджер, маглорождённая волшебница, героиня войны и подруга (пусть и бывшая) самого Гарри Поттера не из пугливых. Она готова платить за своё счастье любую цену. Поэтому каждый вечер её губы беззвучно шепчут — как магловскую молитву, как магическое заклинание — несколько слов: — Пожалуйста, будь. Просто будь, Драко. Я без тебя…