Мам, я дома

      Мне казалось, что время остановилось. Мое дыхание замерло, сердце будто разучилось биться. Никакого шевеления, кроме всполохов синей чакры, отражающихся в золотистых глазах красивого парня. От ее движения еле заметно колыхались его черные, обрамляющие лицо волосы и флаг со знаком клана, висевший у бедра.       Мое сердце громко бубухнуло в тишине. Я еле смог шевельнуть губами, собираясь спросить у папы, что происходит, но он неожиданно покорно и устало сказал:       — Я пойду под стражу добровольно, но при условии, что не тронут Кисаме.       — Какой мне резон? Ты пытаешься…       — Нет, — папа обрубил его. — Просто подумай — я могу оказать сопротивление и легко убить тебя и других желающих арестовать меня. Клан понесет потери. А если я пойду с тобой добровольно, останешься жив.       Папа неприятно улыбнулся. Глаза его оставались холодными. Я робко заглянул ему в лицо. Мне хотелось спросить что-то вроде «Пап, что происходит?!», но я едва смог пошевелить губами.       — Мне нужны гарантии, что сыну не причинят вреда, — твердо заявил отец.       — Я передам главе клана, — парень тряхнул черными волосами. — Это все, что я могу сделать. В интересах самого Кисаме не выходить из дома лишний раз.       Папа кивнул, шагнул вперед и протянул руки. На них защелкнулись оковы. Они на миг засветились красным, а на коже у отца частично проступили каналы чакры, но тут же скрылись снова. Он поморщился.       Чакроподавляющие браслеты! Но за что?! Почему считается, что мы сделали что-то плохое?! Почему на водопад нельзя?!       — Папа… — неуверенно позвал я. Он медленно повернулся. Взгляд его был уставшим.       — Прости, Кисаме. Будет лучше, если ты послушаешься. Не ходи за мной.       И папа медленно двинулся на улицу вслед за этим парнем. Его шаги гулко отдавались в пустом помещении, будто последние аккорды. Я стоял в тишине, не веря в происходящее, тупо пялился на его лохматые, зачесанные назад темно-синие волосы, на краешек рваного уха, на опущенные плечи, на знак клана, вышитый на жилете джонина.       — Папа! — в отчаянии позвал я, не в силах наблюдать, как отдаляется его спина, как он медленно переставляет ноги, покидая меня. Но он даже не обернулся.       Я не помню, как бросился за ним. Все вокруг замедлилось, будто в вязкой массе для приготовления данго.       — Па-а-ап! — закричал я, оказавшись на улице.       — Стой, гад! — чья-то рука вцепилась мне в край куртки. В следующий миг меня опрокинул на землю жесткий удар под дых. Я отлетел и ударился спиной о стену дома. Тяжело дыша, поднял голову.       Кохэку.       — Не лезь не в свое дело, щенок.       Его губы дрогнули. Желтые глаза горели звериной жестокостью, светлые волосы падали на лицо, делая его еще более жутким и неприглядным. Я попытался удрать, но он схватил меня за грудки, рванул назад и ударил спиной о стену.       — Ты никуда не пойдешь.       Он с лязгом вынул кунай, и замахнулся. Я выждал мгновение, когда его рука приблизится и двинул ему в пах. Кохэку дернулся, я вырвался и снова бросился за папой. Поднявшись в воздух, и я стал короткими прыжками перемещаться по крышам, до рези в глазах высматривая отца. Его прическа плавником мелькнула за домами, со стороны дворов. Ясно, молоденький Хошигаки не хочет привлекать внимание и собирать зевак, поэтому не повел его по главное улице. Сердце бешено забилось.       — Стой, маленькая дрянь! Удар сандалий о черепицу заставил меня резко обернуться. Кохэку рывками шиноби помчался за мной. Я решил спрятаться в толпе. Нормально спрыгнуть не вышло — я споткнулся, съехал вниз, обдирая кожу. Кости пронзило болью. Рыкнув, я вскочил и помчался, огибая сараи, курятники и дома.       — Папа! — крикнул я, когда мне показалось, что я увидел знакомый жилет джонина. Босые ноги поскользнулись на мокрой грязи, и я упал. С трудом поднявшись из-за того, что ноги разъезжались, я побежал к проходу между домами. Запетлял быстрым кроликом, отчаянно зовя отца и крича. Нету! Выскочил на улицу, вскочил на навес для лодок, пробежался по нему, снова на секунду заметил прическу-плавник где-то вдалеке, поспешно спрыгнул и слился с толпой. Я чувствовал себя, как рыбка, которая не просто пытается плыть против течения — я будто прорывался сквозь стаю огромных лососей, прущих на нерест в родную реку.       Я не помню толком, как добрался до места. Помню лишь, как пихался локтями, вытирал жгучие, соленые слезы грязным нарукавником и больше не орал, а только открывал рот в болезненном, безмолвном крике, скаля зубы. Почти врезался в забор, больно вцепился в него руками и заорал, зовя отца.       Я надеялся, что он услышит меня и обернется. Он дернул головой, будто мой крик причинял ему боль, но так и не посмотрел мне в глаза, только ниже опустил голову.       Не помню, как возле забора небольшой площадки стал скапливаться народ. Не помню, потому что пока людей не было, отчаянно носился туда-сюда, пытался перелезть, но не мог толком сконцентрировать чакру из-за паники. Один из шиноби, которые ждали молодого соклановца с папой, сложил печати и бросил в меня небольшим огненным шаром, предупреждая, что будет, если не уйду. Но я не отстал. Я звал папу, протягивал руки через обжигавшую холодом сталь, шатал прутья, бил по ним кулаком и кричал.       Я перестал орать только на минуту, — когда глава клана в сопровождении Кохэку медленно прошел на площадку.       — Он здесь, — доложил один из джонинов.       — И поганая мелочь тоже, — цыкнул Кохэку.       — Готовьтесь и начинайте суд, — Рюусаме уселся на нижний ряд скамеек. Вслед за ним вошло еще несколько его приближенных.       — Где старик? — в голосе главы клана послышалось раздражение.       — Он никогда не приходит, вы же знаете.       Их голоса смешались, стали тише. Я пытался напряженно вслушиваться, чтобы понять, что ждет папу. Они снимают с него форму, зачем? От волнения даже перестал плакать и только шмыгал носом, встревоженно глядя на собравшихся. Последним пришел Кохэку. Он зыркнул на меня, потом улыбнулся, глядя на то, как на папу постепенно надевают оковы с толстыми иглами.       Первое кольцо защелкнулось на папином плече. Он рыкнул. Второе, третье. Снова, снова. Соклановцы с хмыканьем нажали на края железных ободков, вынуждая иглы вонзиться в тело отца. Он опять рявкнул. На миг засветились его каналы чакры, но тут же пропали. Из-под оков по напряженным мышцам побежала кровь.       Наверное, в ту минуту я уже подсознательно понимал, чем все кончится.       — Па-ап! — позвал я снова, но он меня будто не слышал. Отца подвесили на цепях к высокой полу-арке, обклеенной печатями. Он зарычал и дернулся, когда несколько игл в очередной раз вонзились в его мышцы. Резко подался вперед, задергался, зазвенев цепью, и тут же получил хлесткий удар катаной по груди от одного из охранников.       — Не рыпайся!       Я в отчаянии зашатал прутья. Толпа за моей спиной восторженно заорала. Я оглянулся. Знакомые прежде лица стали вдруг чужими. Я не видел людей, я увидел лишь сплошную темную массу.       — Хошигаки Рейсаме! Знаешь ли ты, почему ты здесь? — важным тоном заговорил глава клана. Папа рассмеялся.       — Надеюсь, что для того, чтобы выпустить тебе кишки.       Один из охранников врезал папе кулаком в нос до того, как Рюусаме успел что-то сказать. Показалась кровь. Она побежала из правой ноздри, обагряя губы.       — Отвечать на вопрос! Не ерничать!       Папа исподлобья поглядел на затянутое полумаской лицо главы клана, но промолчал. Тогда глава и остальные важные шишки клана по очереди заговорили. Я толком не вникал в то, что происходит — слышал, как мое сердце так громко колотится о ребра, что вот-вот пробьет их и выскочит. Я замечал только, что глава клана тоже в основном слушал обвинения, и лишь иногда либо предупреждающе поднимал руку, прерывая кого-то, либо вставлял свое слово.       — Рассудок Рейсаме и Кисаме в порядке, насколько я могу судить, — холодно сказал один из приближенных. Я не знал его имени, но по общим чертам лица понял, что он — один из родственников Сейшина. — Наказывать нет особой нужды.       У меня в груди затеплилась надежда.       — Наказание должно идти за нарушение законов клана, — встрял Кохэку.       — Законов, которые выдумал твой предшественник и ты? — ухмыльнулся папа. — Законов, которые уничижают достоинство Хошигаки и лишают нас самой возможности быть настоящим членом клана?       — Молчать! — обрубил Кохэку.       — Наказывать нужно для того, чтобы другие члены клана не думали о допустимости преступления, — вставил другой приближенный. — Опять же, мы не знаем, вдруг сегодня или завтра природная чакра ударит по мозгам Рейсаме и Кисаме и они начнут убивать все живое, что попадется им на пути.       — Но для этого вполне хватит временного заключения под стражу, — родственник Сейшина строго посмотрел на говорившего, сложив пальцы в замок. — Клану не выгодно терять своих шиноби.       Глава клана снова поднял руку, призывая молчать. Выдержал паузу и медленно заговорил:       — Но тем не менее, Рейсаме осознанно пошел на это, — он повернул голову в сторону отца. Голубые глаза встретились с единственным желтым. — Кроме того, за тобой числится еще одно преступление, верно, Рей?       Папа вдруг подался вперед, раскачивая цепь и не обращая внимание на боль от шипов, которые только сильнее впивались ему в мышцы. Если бы его ноги не были прикованы, ему удалось бы дать хорошего пинка ближайшему охраннику. Но зато толчка вперед вполне хватило, чтобы плюнуть в сторону Рюусаме. Кулак охранника впечатался в лицо отца.       Дернувшись от удара, папа развернулся и с холодной, расчетливой ненавистью посмотрел на главу клана. Медленно облизал разбитые губы.       — Хошигаки Рейсаме, ты признаешь себя виновным?       Отец расхохотался.       — Можно подумать, будто если я вдруг признаюсь, что был причиной всех бед в мире, вы с извинениями меня отпустите. Не надо делать из меня дурака, ублюдки. Лучше скажи… ты, Рюусаме Хошигаки, признаешь себя виновным в том, что уничижаешь наш клан законами, которые были удобны только твоему предшественнику и тебе? В том, что превратил нас в цепных шавок?       Охранник снова наотмашь хлестнул папу катаной, на сей раз по ребрам. Мое сердце бешено колотилось, как мне казалось, уже где-то в горле. Папа снова повернулся и исподлобья посмотрел на главу клана. Боль явно только раздразнила его.       — Папа, не надо! — закричал я, надеясь, что если он перестанет злить главу клана, все, может, еще и обойдется. Он то ли не услышал меня в толпе, то ли намеренно проигнорировал:       — Вместо того, чтобы учить наших воинов сохранять рассудок и правильно поглощать чакру, отбраковывая тех, кто к этому не способен, ты решил просто отнять у нас нашу силу, — прорычал он.       — Заткнись!       Он получил кулаком в живот, согнулся, кашлянул и сплюнул себе под ноги кровь, но не успокоился.       — Вместе, поглотив природную чакру, мы бы давно разорвали на куски всех не-Хошигаки из Киригакуре и вернули бы себе место в деревне, а из-за тебя и Мэдоки мы теперь живем, как крысы! А ты отнял у нас даже наше прошлое, нашу гордость, заставил принять скотское отношение к нам!       Я в страхе посмотрел на Рюусаме. По его лицу было трудно сказать, что он испытывает — гнев, изумление, или, может безразличие к словам отца. Полумаска скрывала его лицо, лишала возможности разглядеть эмоции. Но глаза его были холодными.       — Ты даже позволяешь надевать ошейники на наших детей! — папа опять задергался в оковах. От ярости волоски на его загривке встали дыбом. Он рванулся в очередной раз, особенно сильно, и вдруг на его теле снова проступили каналы чакры, светясь синим и красным. Они побежали, змеясь, от области живота, пока, наконец, не уперлись в некий знак на груди.       Он был похож на солнце, внутри — какие-то кандзи. Какие — я не смог разглядеть.       Я вздрогнул. Печать!       Папа зарычал. Оковы задрожали. Мне на секунду показалось, что они вот-вот сломаются. Печать проступила ярче и… шевельнулась!       Он опять рыкнул и принялся рваться. Оковы затряслись. Из-под них побежали новые струи крови.       — Скольким людям ты загубил потенциал… Уничтожил наше будущее… — отец повышал голос. — И сколько еще нам так жить, под ногами у этих ублюдков… По твоей милости не использовать наследие предков…       — Достаточно, — Рюусаме поднял руку. — Мы должны посовещаться.       — Незачем совещаться, — один из приближенных поднял руку. — Отруби голову этому ублюдку.       — Мы не можем принимать такие решения без старика, — родственник Сейшина опять вмешался.       — Лицемеры! — расхохотался отец. — Вам плевать на его мнение! И всегда было плевать! Есть только вы и ваше удобство! Ну-ка, пересчитать вам, сколько решений вы уже без него приняли?       Он кашлянул, получив глухой удар под дых, но снова вскинул злобный взгляд и заржал, словно помешанный.       — Ты не будешь править вечно, Рюусаме! Придет достойный воин и спустит тебя за шкирку с Главной лестницы!       Глава клана какое-то время молчал, а потом медленно встал. Его рука легла на рукоять висевшей на поясе катаны.       — Я мог бы сохранить тебе жизнь, простить твое преступление на какое-то время и понаблюдать за тобой и сыном, — ледяным голосом заговорил он и сделал несколько медленных шагов. — Мог бы, хотя это противоречит нашим законам.       — Не надо… не лги мне, — хрипло засмеялся папа. Подтеки крови на его подбородке дернулись, часть капель упала под ноги. — Скажи хоть раз в жизни правду.       Катана с лязгом покинула ножны. Изящная рукоять легла в сильную ладонь. Рюусаме поднял руку.       — Я принял решение, братья.       Лезвие зловеще блеснуло.       — Рюусаме!.. — донеслось с трибун. Мужчина из ветки Сейшина встал.       — Я не намерен держать в клане взрывную печать замедленного действия, — кончик катаны уперся папе в кадык. — Рейсаме… Тебе нет оправдания… Мы, Хошигаки, дети природной чакры, нам нельзя поглощать ее! Ты сознательно нарушил закон, подверг риску потери рассудка собственного сына.       — Глупцы! — отец опять дернулся. Губы искривила жестокая усмешка. — Я не мог не обучить Кисаме. Просто представьте без контроля силу девяти хвостов!       Глава клана будто не слышал. Он хлестнул катаной по груди отца:       — За это преступление тебя будут пронзать катанами до тех пор, пока у тебя не кончатся силы на регенерацию, и ты не умрешь.       Рюусаме хлестнул папу катаной снова и, раскрутив ее, двинулся к трибуне. Стоявшие на страже соклановцы стали медленно приближаться к нему с обнаженным оружием, как голодные акулы.       До меня вдруг дошло, что вот-вот произойдет.       — Не смейте! — я в отчаянии зашатал забор. — Отпустите папу! Не надо!       Первая катана с отвратительным лязгом вонзилась в живот отца. Вторая — в бок. Обе пошли снизу вверх, поражая внутренности. Он хрипло рыкнул и сплюнул сгусток крови.       — Па-а-а-ап! — в отчаянии закричал я, чувствуя, как слезы обжигают щеки. Руки снова рванули прутья забора.       Хруст! Лязг! Хруст!       Снова и снова.       Я не мог смотреть, но и взгляд отвести не получалось. Я просовывал руки, метался, получал от раздраженных зевак удары по голове, тычки в ребра. Иногда оседал, замирал, в ужасе глядел на почерневшие от крови клинки.       — Папа! Прекратите! — снова звал я. Иногда мой голос срывался в нечленораздельный вопль. Я скорчился у основания забора, чувствуя, как бегут сопли, щекоча губы. Но даже с закрытыми глазами я слышал, как хрипит и кашляет папа после каждого звона оружия и чавкающего удара.       — Хватит, пожалуйста! Перестаньте его мучить!       Лязг, лязг.       Это что, кусочки кишок прилипли к лезвию?       Хрипы, чавканье.       — Не надо, не надо! — мои пальцы снова вцепились в забор. — Он больше не будет! Возьмите меня, а отца не смейте! Не трогайте!       Я продолжал биться грудью и кричать. Меня трясло от рыданий, от осознания чувства беспомощности, и мне казалось, если я заткнусь хоть на минуту — произойдет что-то еще более ужасное. Но мои крики тонули в воплях толпы, соль слез ела губы, грудь сдавливало, пока глаза выхватывали снова и снова вздымавшиеся клинки, а уши ловили хриплый кашель. Пару раз, когда я замирал, мне казалось, что он иногда еще посмеивается.       Кожа и плоть медленно восстанавливались, зарастали раны. Клинки с хрустом вонзались в тело. Я то падал на колени, то бесновался в тщетной надежде прекратить происходящее. Горло схватывало, и порой становилось трудно даже орать. Все смазывалось, сливалось в одно. Зарастут мышцы, кожа и кости и снова захрустят под катанами. Снова закричу я. Будто я оказался в бесконечном кошмаре, из которого нет выхода, и вынужден смотреть одну и ту же сцену.       Вот только раны на теле отца постепенно стали зарастать все медленнее, пока не прекратили совсем. Он все реже сплевывал кровь, слабо шевеля губами, но то и дело вскидывал на Рюусаме полный злобы и презрения взгляд.       — Па-а-п! — слабо позвал я, чувствуя, как каждый звук отдается болью в истерзанном горле. Отец дернулся и зазвенел цепями.       — Не умирай… Пожалуйста! — я снова протянул руку, чувствуя, как щекочет в носу. — Я буду хорошим! Не буду убегать! Ты только держись! Я все сделаю! Я даже не буду злится на тебя, если ты уйдешь куда-нибудь или будешь пить! Ну пожалуйста! Тебе вовсе не надо умирать!       Я молил об этом, будто не понимая, насколько бесполезны мои слова. Видел, что у отца остается все меньше и меньше сил сопротивляться и дергаться, чувствовал, как запах его чакры слабеет, но все равно продолжал умолять. Иногда я снова принимался просить соклановцев, чтобы они его отпустили, долбился головой о прутья.       — Перестаньте! Он все понял! Не надо! Меня, меня накажите!       Ближе к вечеру отец уже не дергался, не пытался рычать. Он висел, как мешок с мукой, и только хриплым, еле слышным рыком реагировал на очередной удар лезвием. Взгляд его уже не горел ненавистью — он смотрел себе под ноги, на землю, где багровела кровь.       Потом прекратилось и это.       Я стоял, чувствуя, как онемели пальцы от того, что я напряженно хватался за забор в тщетной попытке его сломать.       — Пап… — я уже не кричал, а слабо шевелил губами. Слезы уже катились редко, но каждый раз обжигали пересохшие веки и потрескавшиеся губы. Я постепенно сползал на землю, теряя силы, но опуститься и сесть не мог — толпа задавила бы меня, да и так было неудобно видеть, что происходит. Но главное — если бы я полностью сел, это бы значило, что я сдался, бросил свою тщетную борьбу.       Снова уже засевший в мозгу лязг.       Отец не шевелился, даже не поднял головы. Соклановцы посовещались о чем-то и стали медленно снимать его с установки. Чавкая, иглы выскользнули из ран, со щелчком разошлись оковы. Поняв, что представление окончено, остальные Хошигаки начали расходиться. Тело отца, изрезанное, но уже свободное, медленно рухнуло на блестевшую от крови траву. Я занервничал, забегал туда-сюда вдоль забора, ожидая, когда шиноби уйдут. Глаза выцепили то, с каким спокойствием собирался Рюусаме, будто он только что смотрел кино и сейчас встает с дивана, чтобы пойти и поесть рамен. Мне казалось, глава клана и его приближенные расходились нарочно медленно. Я смотрел на них невидящим взглядом и чувствовал, будто в моей душе больше нет ничего, кроме пожирающей пустоты. Словно с кровью отца из меня вытекла жизнь.       Я очухался, только когда рядом больше никого не осталось, и в отчаянии бросился к отцу. Мне уже ничто не препятствовало — даже калитка была широко открыта. Я кинулся к телу отца, бережно перевернул, будто ему еще можно было навредить, уложил на колени, неловко убрал с его лба потемневшие от пота и крови волосы.       Я не смотрел на его раны, только на его лицо. Неужели он никогда больше не откроет глаза, не скажет мне что-то вроде «Кисаме, быстрей! Ты же шиноби, а не черепаха!», не выругается в своей манере, не погрызется с бабушкой? Он не может так просто умереть! Не может оставить меня! Кто, кроме него, будет любить нас с мамой? Кого я буду ждать с миссий? Ради кого мне снова и снова преодолевать свой предел, чьей гордости хотеть?       Я вскинул голову к небу и заорал из последних сил, скалясь от такой боли, словно это меня полоснули катаной по груди, только не снаружи, а внутри.       — Не покидай меня!       Я не знаю, слышал ли кто-то мой рев, но в тот момент было все равно. Я ткнулся носом в его шею, выражая все самое светлое, что мог испытывать. Прижался так, постоял какое-то время и ощутил кожей слабые, редкие толчки. Резко отодвинулся.       Еще дышит. Но было ясно, что осталось ему недолго.       — Кисаме, посмотри на меня, — еле слышно сказал отец. Я шмыгнул носом, чувствуя, как жгут глаза новые потоки слез. Пальцы отца слабо сжались. Я замер, боясь дышать.       — Не плачь по мне, Кисаме, — отец устало посмотрел на меня.       — Па-ап… — протянул я, ожидая, что он скажет что-то еще, хотя бы то, что любит меня. Но это были его последние слова — он сделал еще пару вдохов, глядя мне в глаза, и наконец левый его глаз стал таким же безжизненным, как и правый.       Он был еще теплый. Дрожа, я прижался к нему с твердым намерением остаться рядом навечно. Пальцы слабо перебирали волосы. Я уже не просил, не умолял — поздно. Я просто хотел побыть рядом, пока еще есть возможность.       Когда стемнело, я свернулся калачиком и обнял его, как обнимал, когда мне было страшно из-за кошмаров. Просунул голову под его руку так, чтобы казалось, что он положил ее мне на плечи, и лежал.       Я не отходил от тела отца всю ночь, и кажется, не ушел бы всю оставшуюся жизнь.       Под утро меня разбудил тот мужчина из ветки Сейшина, который выступал против казни. Положил сильную руку мне на плечо и слегка потряс.       — Эй, эй! Ты чего тут лежишь? Иди домой, Кисаме.       Я не сразу смог разлепить распухшие, чесавшиеся от слез глаза, но потом медленно поднялся и тихо сказал:       — Я не могу.       — Надо идти, — он сел на корточки возле меня. — Я понимаю, что ты чувствуешь, но ему уже не поможешь. Он умер.       У меня опять защипало в глазах, но я сдержался и только повторил, что не могу.       — Тебе надо согреться. Весь дрожишь, — он снял плащ и закутал меня. — Пошли, я тебя провожу.       Я не чувствовал, что меня колотит. Тело настолько окоченело, что мне было уже все равно. Я с трудом встал, поджимая оледеневшие пальцы ног. Соклановец снова взял меня за плечо, наверное, чтобы я не убежал. Смысла в этом, правда, не было никакого — я вообще не хотел шевелиться. Только медленно повернул шею, кидая последний взгляд в сторону отца.       — Тебе все равно больше нельзя с ним оставаться. Его должны похоронить.       — Я хочу попрощаться, — хрипло сказал я.       — Если глава клана разрешит, сходишь, — он мягко отвернул меня и повел прочь. — Вообще-то он ждал тебя утром у себя в офисе с вещами.       — С вещами? — переспросил я и поднял уставшие глаза.       — Да. Бери только самое необходимое.       У меня в груди шевельнулось нехорошее предчувствие, но я был слишком поглощен горем, чтобы обратить на него внимание. Даже не задался вопросом, зачем — просто не было сил.       Я толком не помнил, как принял душ и зачем-то убрал постель. Зато помнил, как взял из шкафа тот самый рюкзачок, с которым ходил с папой на водопад, открыл его и уселся с ним на коленях, тупо пялясь в тканевые недра. Шмыгнул носом, подбирая соплю.       Руки не слушались. Даже если бы я смог силой воли заставить себя расстегнуть кармашки, чтобы проверить, нет ли в них нуждавшихся в стирке носков, которые я надевал, чтобы согреть ноги после плавания в холодной воде храма, то кисти и пальцы бы так дрожали, что мне не удалось бы даже зацепить замочек.       Самое необходимое брать? А что, что мне сейчас вообще может быть необходимо? И похороны… Как же похороны? Пустят ли меня проститься с папой?       Рюкзак неловко соскользнул с моих колен и тяжело бухнулся на пол, еле слышно зазвенев своими застежками и значками. Будто обиделся. Я встал с тумбочки, на которой сидел, и попытался вспомнить, что обычно папа брал с собой на миссии. Выдвинул ящик, положил смену белья, из книжного шкафа достал пару свитков и учебник по теории для шиноби. Папа всегда брал, что почитать…       Плохо понимая, что делаю, я зашел в его комнату и забрался на постель. Невидимые руки больно сдавили горло.       — Пап!.. — зачем-то вполголоса мяукнул я, будто он мог мне сейчас ответить. Слезы обожгли глаза.       А я-то думал, мне уже нечем плакать.       Я смотрел на комнату так, будто она предстала передо мной как иллюстрация в газете с рекламой и предложением купить дом. Непривычно тихо, так тихо не было никогда, даже когда папа уезжал. Даже вещи его лежали в непривычном для него порядке — папа любил бросать открытую книгу и халат на кровать, мог оставить возле нее же бутылку сакэ или чего покрепче с остатками на дне, часто зачем-то утаскивал наверх пульт от зомбоящика, хотя он стоял в гостиной и папа почти его не смотрел. В этот раз вещи были аккуратно сложены, закрытая книга лежала с краю. Алкоголя вообще не было видно.       Будто он предчувствовал, что умрет, и решил прибраться.       Я медленно встал, открыл шкаф с вещами. В глаза почему-то первым делом бросилась колонка полок слева.       Одежда мамы. Лежит, будто ничего не произошло. Будто она не умерла три года назад.       Я не хотел видеть того, что было справа. Но все-таки заставил себя повернуть голову. Папин жилет джонина и клановый плащ отсутствовали, зато были смятые в комок футболки и широкие рубашки. Я взял одну из них, и, плохо понимая, зачем это делаю, обнял ее. Она еще пахла его гелем для душа. Я зарылся в нее носом. Пальцы инстинктивно смяли сине-белую ткань. Пара соленых капель снова обожгла глаза и упала в складки одежды. Это было странное чувство — с одной стороны я будто опять обнимал папу и лил слезы ему на плечо, с другой ощущал, что его нет, что он растворяется, как призрак, опять уходит от меня, и от этого одиночество на миг сдавило меня.       Поплакав в рубашку, я постепенно успокоился и перекинул ее через плечо, чтобы забрать из спальни. Пусть она будет моей необходимой вещью. Я неохотно осмотрел комнату и спустился вниз.       Я подошел к холодильнику, нашел там завалявшийся лоток с жареной курицей-темпура и без аппетита прожевал ее, сухую, облизнул губы. Отодвинул банку с консервированным супом в поисках чего-то, что можно взять с собой и увидел бутылку сакэ. Тупо уставился на этикетку и опять вспомнил, как папа, скукожившись, держал ее за узкое горлышко двумя пальцами, медленно наполнял гуиноми. Глаза его безжизненно глядели куда-то в пространство.       Я взял бутылку. Почему-то мне показалось, что папа вот-вот войдет на кухню после миссии, кинет возле дивана торбу со свитком и рюкзак, и махнет мне рукой, подзывая. А я забегаю вокруг него, буду то и дело бодать лбом и носом сильные плечи, выражая привязанность.       Вернется, он ведь всегда возвращается. Пусть пройдет неделя, пусть месяц. Но он вернется.       Я даже повернулся в сторону двери, ожидая, что сейчас он появится, но меня словно хлестнули по груди, вышибая воздух из легких:       Отца больше нет. Он не вернется. Не надо больше ждать.       Я сел на пол от неожиданности. Губы задрожали, но я прикусил их изнутри, чтобы не расплакаться опять. Снова уставился на этикетку.       Что чувствовал папа, когда сидел так, скорчившись, и периодически поднимал гуиноми и отпивал, запрокидывая маленькую чашу. Что он чувствовал, когда его глаза были такими же пустыми, как мои, отражавшиеся в темном стекле?       Что он чувствовал, когда… безнадежно больной урод корчился от жестоких сцен?..       Я поднес бутылку к губам и сделал глоток. Жидкость обожгла горло. Я закашлялся, но глотнул еще. И еще, уже из принципа, чтобы не давать невесть кому понять, что мне противно, и что все мое нутро горит так, будто я осмелился продегустировать один из папиных кулинарных шедевров. Уставился в пол, чувствуя как по телу разливается спокойствие. Медленно встал и выпил еще немного, после чего со звяканьем вернул бутылку на место.       Почему мне так пусто, будто кто-то удалил мне все органы?       Я не помнил, как снова поднялся наверх. Не помнил, что я там делал, помню только пустоту и серость вокруг, вызывающий мурашки холод. Первый раз из пустоты я вынырнул, словно вышел из комы, когда увидел лежавший на столе в папином кабинете альбом. Тот самый, который я рассматривал, с фотками папы и Кенджи, с коллекцией мамы. Я открыл разворот, где были фото родителей со свадьбы и уставился в их лица так, будто первый раз видел. А я ведь уже начал забывать, что у мамы был шрам, рассекающий левую сторону губы, забывать, какой у нее был печальный, но добрый взгляд… Хотя тут, с отцом, она улыбается. А он все также хмурится, смотрит опустевшим взглядом куда-то в пространство.       Неужели пройдет время, и я начну забывать и его?       Я погладил его лицо большим пальцем.       Нет, даже если со временем из памяти сотрутся его черты, его поступок я не забуду никогда. Я никогда не забуду и то, как он танцевал со мной, как любил маму, как порой начинал ругаться, когда бабушка его доставала.       Я хочу, чтобы он всегда был рядом.       Пальцы снова прошлись по пленке, будто пытались снова ощутить тепло его тела. Горло опять сдавило. Я пролистал альбом, опять зацепился взглядом за фото, где папа широко улыбался. У него тут невозможно теплые глаза, такие, какими он, наполовину ослепнув, кажется, не смотрел больше никогда. Я с трудом оторвал взгляд от фотографии, полистал альбом и уставился на фотографии с мамой. Она сидела на поверхности воды, как любил делать я сам, и гладила по голове Хэчиро.       Я вдруг вспомнил, как она также гладила меня перед сном, звала смотреть передачу, если я от кошмаров плохо спал, или просто что-то рассказывала, чтобы я не боялся.       Я бездумно зашелестел страницами. Снова оказался почти в самом конце, где были вырезки и карточки. Уставился на Самехаду.       — …Пушистый меч!..       — … Не пушистый. Колючий.       Плохо понимая, что делаю, я вынул карточку и положил в карман. Только после этого нашел в себе силы захлопнуть альбом и уйти из кабинета. Забавно, но несколько дней назад я отдал бы многое, чтобы мне разрешили тут побродить и посвоевольничать, но сейчас мне было это ни к чему, и я хотел только, чтобы папа пришел и наругал меня, за то, что я торчу в его личном пространстве без разрешения. Но мне даже не хотелось копаться в вещах — я и в альбом-то полез только потому, что он остался лежать открытым на столе.       Интересно, почему?       Снова провал в памяти. Я очнулся, заметив, что сижу и пялюсь на карточку с Самехадой, только тогда, когда услышал знакомые постукивания и царапанья на первом этаже. Я сунул карточку в рюкзак и медленно, словно раненый, поплелся вниз.       — Привет. — Сейшин сидел на раме и покачивал ногой, свесив ее со стороны дома. Вид у него был такой, будто он скрывает подавленность, заменив её излишней самоуверенностью. — Мой дядя Кэтсу утром провожал тебя… И он велел тебе передать, что если ты хочешь успеть на похороны, то иди сейчас, но сразу возьми вещи. И близко не подходи. Я подожду и провожу тебя, если хочешь.       Я кивнул, прошел наверх, спешно проверил, все ли взял, после чего вместо привычной рубашки и куртки натянул черную майку с воротом под горло и брюки. Я старался двигаться побыстрее, но навалившаяся апатия давила на плечи, и тело плохо меня слушалось. Взгляд толком не фокусировался на чем-либо, слух не воспринимал посторонние звуки, поэтому по улице я шел, не слыша, что говорит мне Сейшин и пялясь то себе под ноги, то куда-то в пустоту. Я чувствовал на себе чужие взгляды, но не поднимал головы.       — Иди сюда, — шепнул Сейшин мне на ухо. Цепкие пальцы впились мне в локоть и оттащили в сторону, когда мы приблизились к толпе. — Не попадайся никому на глаза.       Я не ответил. Я встал на возвышенность, в тень возле елок, и вперился взглядом в процессию.       Все почти как тогда. Я опять тупо смотрю на происходящее, не вникая и не веря. Чувствую лишь опустошение. Только теперь уже никто не потреплет меня по голове, чтобы поддержать, и мне уже не на кого кинуть вопрошающий взгляд. Бабушке не до этого, она стоит, потерянная, и пальцы ее то и дело сжимаются на рукояти катаны у пояса. А папа лежит, накрытый тканью. Я поежился и сложил руки.       — Кисаме, — зашуршал сзади кустами Тетсуя, продираясь ко мне. — Значит, вы с отцом ходили в то самое место? Ну, ты понимаешь, о чем я?       Я вполголоса угукнул и отвлекся только на секунду, почуяв запахи остальных акулят.       — Что там было? Я слышал, что там есть некая статуя, — сказал Тетсуя как ни в чем не бывало, поравнявшись со мной. — А еще портреты сыновей основателя…       — Хватит, — зашипела Итазура. — Оставь его в покое, ты думаешь, ему сейчас есть дело до истории клана? У него только что папа умер!       Я дернулся, и Итазура осеклась.       — Извини, Кисаме-чан.       Я промолчал, чувствуя себя призраком, которому больше нет дела до земных забот. Они были близки совсем недавно, а теперь внезапно стали такими же чуждыми, как проблемы каких-нибудь шиноби из Деревни Песка. Взгляд мой рассеялся, я уже почти не смотрел на то, что происходит внизу. Зато мозг начал воспринимать реплики, которые до этого я пропускал мимо ушей.       — Рей… ты же был порядочным шиноби… Куда тебя понесло?       — Занимался бы ты и дальше своей музыкой…       — А я говорила, что ни к чему хорошему он не придет, он был редкостным раздолбаем, и вот, пожалуйста!       О, бабушка вставила свои пять Рё.       — Бывает, знаешь человека всю жизнь, а он оказывается негодяем и предателем…       — А его ребенок!..       — Вырастет таким же преступником, как отец, если крыша раньше времени не слетит.       — Повезло еще, что Рей не слетел с катушек и не начал вырезать всех, кого видит, включая собственный клан…       Так, все. Я больше не могу это слушать.       Я поправил рюкзак, развернулся и побрел прочь. Зачем я сюда пришел? Мне все равно даже толком попрощаться не дали.       Офис и по совместительству дом главы клана располагался возле леса, частично укрытый кронами деревьев. К нему вела длиннющая лестница, заставлявшая ноги ныть от каждого подъема, если не скакать по ней рывками шиноби. Частично она напоминала ту, что таилась среди скал и вела к водопаду, только ступени были гораздо уже и склон поднимался круче.       Вот только в этот раз мне спешить не хотелось       Я медленно вошел в большой полукруглый кабинет на втором этаже. Глава клана принимал там кого-либо крайне редко, и лично я был тут вообще впервые. Но мой едва зажегшийся интерес тут же погас — в помещении ничего, кроме оружия, сделанного, судя по всему, из костей, примечательного не было. Даже если Рюусаме и хранил что-то любопытное, то не на виду. Письменный стол тут был прямой, с тумбочками, а не огромный и квадратный, как внизу. Зачем ему столько места?       — Здравствуй, Кисаме, — спокойно сказал он, и я слегка напрягся. Почему-то мне показалось, что сейчас он будет винить меня в том, что папа заставил пообещать, что меня не тронут, или в том, что на мою шею никакого наказания не упало. Я еле слышно поздоровался в ответ и искоса поглядел на него. Он медленно крутил маленький толстый свиток.       — Сейчас мне придется говорить тебе неприятные вещи, — он нахмурился. Мне показалось, что маска у него на лице местами слегка раздулась под давлением, будто в нее кое-где накачали воздух. Голос его стал глуше. — После того, что сделал твой отец… тебя какое-то время будут воспринимать, как сына преступника, и это в лучшем случае. В худшем — как соучастника.       Я промолчал.       — Поскольку ты ребенок, ты не можешь нести груз за своего отца. А чтобы тебе не пришлось расплачиваться за его гордыню и жадность… — он шумно выдохнул. — Кисаме, тебе придется покинуть остров. Соклановцы в ярости и могут отыграться на тебе.       Я шарахнулся к двери. Вот это новости! Рюусаме, однако, истолковал мою реакцию по-своему.       — Не волнуйся, о тебе позаботится опекун.       Будто от этого сразу должно полегчать! Вместо соклановцев я теперь буду жить в Киригакуре с непонятно каким дядькой. Хорошо еще, если это будет кто-то из Хошигаки, а если нет?       — Не смотри на меня так. Мы заберем тебя, как только ситуация станет стабильнее. Все права на дом твоих родителей за тобой сохранены.       Он вдруг прекратил крутить свиток и протянул его мне:       — Это — прощальный подарок от твоего отца. Можешь считать это наследством.       Я не решался подойти и забрать, только стоял и пялился на него, чувствуя, как внутри у меня все переворачивается, почти как тогда, когда я очень волновался, прежде чем показать папе исполнение новой техники.       — Бери, бери.       На ватных ногах я приблизился и забрал свиток.       — Можешь идти. Жаль тебя отпускать, но у нас нет иного выбора. Опекун будет ждать тебя на пирсе со стороны Киригакуре. Прощай. Надеюсь, мы вернем тебя как можно скорее.       Ошеломленный, потерянный и слегка рассерженный, я буквально вывалился из офиса и сел на ступеньку.       Это не может происходить со мной. Меня не могут просто так выпереть с территории клана, отдать прямо в зубы не-Хошигаки. Это творится с кем-то другим. Не со мной. С каким-то еще одним Кисаме.       Тошнота стала неодолимой. Я скорчился, обхватив руками живот. Глаза бездумно уставились на открывавшийся мне вид. Я растерянно рассматривал дома соклановцев, переводил опустевший взгляд то на площадь, то на водную гладь, то на видневшиеся издалека дома Киригакуре и ее леса. Мне казалось, что все вокруг — и кафе с раменом, и кабак, где любил отвисать папа, и мой дом, и даже крыши зданий трескается и рушится, словно от землетрясения, как и вся моя прежняя жизнь.       Поднялся ветер. Я убрал свиток в рюкзак, медленно встал и потащился вниз по лестнице, всматриваясь в крыши домов так, будто хотел навсегда запечатлеть в памяти. Иногда останавливался и замирал, сам не знаю, почему. Взгляд цеплялся за качавшиеся на ветру фонарики и флаги, выискивал жизнь на притихшем острове.       Я медленно шагнул на ступеньку вниз, почувствовав, как неловкое движение отдалось слабой болью.       Настолько непривычно тихо, что даже пожилая пара не занимается удоном в своей раменной. Только ветер, играя, звенит висящей на крючках железной посудой. В сарае для лодок пусто, лишь капает вода с еще мокрых ловушек для рыбы. В папином любимом баре, тоже, наверное, никого нет. Появятся, рано или поздно — те, кто не закупился алкоголем утром, перед похоронами, придет выпить и обсудить папу позже. Соклановцы привычно займут места возле стены, и только папино любимое место останется свободно — то, что выходило в проход. Он больше не вернется сюда, не будет сидеть, согнувшись, пялиться пустым, холодным взглядом оставшегося глаза на вошедших и крутить в пальцах гуиноми.       Потому что его больше нет.       Я сделал еще несколько шагов вниз.       Это Мива-сан еще вернется с мужем в свою лапшичную, это старый Рафу-сан придет опять к своим лодкам, а Йоши будет пить, как ни в чем ни бывало. Но папа остался лежать во влажной земле навсегда, и он уже никогда не вернется. Ухожу и я, и что-то подсказывало мне, что если мне и суждено вернуться, то будет это очень нескоро.       Я спустился с лестницы, попетлял между домов, избегая поднимать глаза, но на полпути к пирсу меня окликнул знакомый голос. Только он не звучал уже радостно или слегка удивленно, как обычно, а казался подавленным, будто меня боялись потревожить.       — Кисаме-чан…       Я замер и медленно обернулся. Итазура виновато обтирала угол одного из зданий.       — Я слышала, ты уходишь… Скажи, ты надолго?       — Не знаю. Скорее всего, навсегда, — обрубил я, ненавидя себя за то, что мне снова приходится произносить жестокие слова.       — Тогда я… — она опустила голову. — Хотела бы попрощаться.       Я кивнул, но остался стоять на месте. Итазура подошла ко мне, и мы неловко обнялись. Я не выдержал и посильнее сжал костлявое тельце, не желая расставаться.       — Я тебя буду помнить…       — Не надо, — хрипло отозвался я. — Лучше не надо меня ждать.       Я отстранился, взял ее за руки и внимательно заглянул в желтые глаза.       — Найди себе другого лучшего друга, с которым тебе будет хорошо. Так будет лучше.       У нее дрогнули губы:       — Мне не просто нужен товарищ, мне нужен ты! Ты мой Кисаме-чан!       Я дернулся и мягко, но настойчиво сказал:       — Тебе лучше правда меня забыть. Как можно быстрее, чтобы не было больно. Мы можем больше никогда не увидеться, и…       Она не стала меня дослушивать, вдруг резко подалась вперед и прижалась своими губами к моим. Легонько так… Стиснула мои пальцы на миг, но тут же отпустила, отстранилась, посмотрела большими желтыми глазищами, как у котенка, повесила голову, покивала мне на прощание, развернулась и убежала. Ее плечи странно дернулись, и мне показалось, что она начала плакать. Я смотрел ей вслед, чувствуя, что от меня снова отсекли что-то очень важное, будто вынули очередной орган, и возненавидел себя еще сильнее за все, что мне пришлось ей сказать. Но иначе было нельзя: давать ей ложные обещания было немыслимо, преступно. Как бы ни была мне неприятна мысль, что угощать ее рыбным печеньем буду уже не я, быть ей несчастной из-за вечного, тщетного ожидания я тоже позволить не мог.       Я дождался, когда ее фигура скроется за домами, и только после этого разрешил себе отвернуться и продолжить путь.       Все. Теперь мосты окончательно сожжены, и возвращаться больше некуда.