Шрамы на пальцах и сердцах

Каждый раз, когда Хёнджину было больно, он сжигал спички одну за одной, оставляя причудливые шрамы на пальцах. Он честно считал, что это куда лучше, чем сгоревшее сердце. Ещё Хёнджин считал, что самое лучшее в мире – это желание жить. Желая умереть, жить совершенно не получится. Мечтать гнить под землёй и не попробовать все прелести существования во вселенной, или мечтать покорить весь мир и быть самым счастливым? Душа желала второго, а всё остальное первого. Хотя, иногда он глубокими ночами придавался размышлениям о том, что на самом деле есть душа. В порыве Хёнджин даже стал изучать теорию, правда, ни одно из толкований близко ему не было. Все, от Демокрита до Канта говорили полную чушь, как думалось Хёнджину. В теле совершенно нет места для души, а голова переполнена всевозможными мыслями, так что и там ей не поместиться. Выходит, души на самом деле нет. А может, только у Хёнджина. Но даже без души он продолжал жить, мечтая умереть и быть захороненным на опушке леса, который находится совсем близко, если выйти на балкон. Феликс не был как Хёнджин. У него полностью разодран большой палец на правой руке из-за постоянного сдирания заусенцев. Его любимая кофта пропиталась запахом дешёвых сигарет и ванильных духов. Волосы, осветлённые, кажется, в миллионный раз, молили о пощаде. На руках висели то и дело брякающие браслеты, напоминающие о возможном разноцветном счастье. Феликс жил в аду, перекрывая его цветными фломастерами и безразмерными футболками. Его тело тонуло во всех вещах из гардероба, будь то нагло украденная у друга майка-безрукавка или штаны, вписывающиеся во все крайние писки мод. В одежде, как казалось Феликсу, было куда легче спрятаться. Он мечтал жить и светить, словно солнце, пока вокруг сгущалась непроглядная тьма, медленно поглощая в себя парня. Так и нашли друг друга два мечтателя с разными судьбами, никак не перекликающимися между собой. Но судьбы были заброшены в дальний ящик с верёвками, спичечными коробками и сигаретами, а Феликс и Хёнджин негласно договорились никогда его не открывать, верша свою историю жизней, переплетённых короткими поцелуями в макушку, свиданиями в поле, букетами полевых цветов и кофе с молоком по утрам. Шрамы на пальцах Хёнджина были зацелованы, каждый до единого поцелуя сопровождался быстрыми обещаниями о том, что новых шрамов больше не появится, а в доме останутся только зажигалки. Кофта, хоть и не без боя, была выкинута на свалку. «Она напоминает тебе о страшных временах, Феликс, её больше не будет в этом доме». Вслед за кофтой летели дни и недели, проведённые вместе. Приближался первый год. За это время они вдвоём прожили больше, чем за всю жизнь. От счастья и слёз, до апатий и бессонниц. Раньше Феликс убирал слёзы одноразовыми сухими салфетками, чтобы утром не просыпаться с засохшими дорожками. Потом его слёзы стал сцеловывать Хёнджин. Теперь Феликс засыпает со слезами, надеясь, что утром ничего не будет, потому что во сне их обязательно стёр Хёнджин. Просыпается он с ужасным ощущением стянутой кожи на щеках и осознанием, что Хёнджин исполнил свою мечту, а значит и ему пора. Всем мечтам, даже самым нахальным, в конечном итоге суждено сбываться. Так и сбылись мечты двух парней, оставляя их историю растворяться в вечности бытия, ровно так же, как и все другие истории мира.