Особенный

В третьем часу ночи в тёмной комнате, окно которой завешано плотными шторами, чтобы не проник ни один лучик света, видно лишь горящий белым экран телефона, подрагивающий немного в руках своего хозяина. Подрагивающий и крепко сжатый, что вот-вот развалится на части. Но нет. Держится. Держится и напряжённый парень, кусая губы до крови и немигающим взглядом уставившись в экран телефона. Заблокированный контакт. Вызовы: 0, сообщения: 1. И это одно сообщения выбивает из колеи, хотя уведомление даже ещё не открыто было, а уже так нервозно, так... Так страшно, до дрожи в конечностях и неприятного ощущения внутри, как будто все внутренности только что по отдельности на американских горках раз десять прокатились, а после все вместе ещё и башней свободного падения добили. Неприятно. Больно. Тошнит, но тут скорее душа наружу вывернется, чем хоть что-то выйдет из организма. Хотя и выходить там нечему, кажется, даже души уже нет: она давно продана Дьяволу за лишь одного человека рядом, потому что иначе он не может объяснить, как же так тот статный и интеллигентный мужчина мог повесить на такого блять-ёбаный-в-рот-пиздец воронежского парня. Антон всё же нажимает уведомление и сверху всех тех сообщений, что были получены и прочитаны два месяца назад. А это новое видит, смотрит на него долго, но взгляд боится сфокусировать, боится посмотреть, что там, хотя знает наверняка, что там всего лишь "привет" или "как дела". Хотя, нет, уверенным тут быть нельзя: под новый год Антон получил поздравление нелицеприятное, где больно ударяло каждое слово, хотя там лишь одно могло ранить, даже не ранить, а зацепить, так случайно и невинно. "С новым годом, бла-бла-бла семья пидорасов". Тогда Антон долго смотрел на сообщение, пока слёзы катились по щекам, а горячие руки успокаивающе оглаживали спину, шею, кончиками пальцев касались скул, но большего себе не позволяли, зная, что сейчас любым неосторожным движением рвануть может, да так, что ни в чём не повинным соседям достанется, не отвертятся, не спасутся. Выхода нет. И рассвет, и правда, очень скоро. Всё же перебарывая себя и пытаясь унять дрожь в пальцах, Антон медленно нажимает на сообщение и читает всего два слова, от которых у него мир переворачивается, руки трясутся сильнее, роняя телефон на кровать, а подкативший к горлу ком рвётся наружу, от чего парень всё же резко встаёт и мчится к туалету, выливая в него недавно выпитый чай с лимоном и тремя ложками сахара, вдобавок словно вывод и весь никотин, от чего курить хочется даже пребывая в таком ужасном, буквально выворачивающем, состоянии. «Антошенька, ау». Всего два слова. Пять слогов. Двенадцать букв. Один знак препинания. А голова снова склоняется над белым унитазом, словно там не слова, а фотографии с места преступления, где какой-то ненормальный зарезал поздно возвращавшуюся домой девушку. — Сука, — говорит Шастун, щедро умывая лицо холодной водой. Смотрит на себя в зеркало и не узнаёт этого Антона, который только вчера от счастья светился и готов был всему миру подарки бесплатно раздавать. Только тогда Арсений рядом был. А сейчас парень один на один со своими мыслями и эмоциями, которые буквально пожирают изнутри, заставляя вспоминать все те разговоры и сообщения. Контакт, конечно, заблокировать во всех возможных соцсетях было очень просто, пару кнопок нажать и готово. А вот воспоминания, болезненные и постоянно всплывающие даже в самый ненужный момент, удалить из жизни не получается, нет ещё такой волшебной кнопочки, которую нажал бы, — и всё, ты здоровый и счастливый человек без груза из флешбеков и ненужных мозгу картинок. Возвращаясь обратно в кровать, шлёпая босыми ногами по холодному полу, Антон, как ни странно, не взвешивал все «за» и «против», не выстраивал в голове план действий и не пытался даже думать о последствиях своих последующих действий. Пальцы быстро находят нужный контакт и также быстро нажимают на кнопку вызова, ни на секунду не задумываясь, без промедления. Телефон нетерпеливо жмётся к уху, дыхание, уже давно сбившееся, словно останавливается, город затихает. Весь мир замолкает в ожидании ответа на том конце провода. — Шаст, что-то случилось? — сонный, хриплый голос заставляет тихо выдохнуть и, наконец, взглянуть на циферблат наручных часов, где время мчалось вперёд, несмотря на замерший мир вокруг. Время жило своей жизнью, независимо ни от кого и ни от чего, оно шло так легко и плавно, не волнуюсь ни о чём, что Антон сейчас бы и сам хотел стать этой самой секундной стрелкой, которой лишь изредка требуется замена батарейки. А Шастуну она требуется намного чаще, в последнее время будто бы ни одна не подходила, сдаваясь через несколько часов после замены. — Арс, я... — Что такое, Антош? — так ласково и нежно, так обеспокоенно, от чего в душе и теплеет, и язык свой с руками вместе вырвать хочется. Ведь и сам бы справился. Ведь справлялся же до этого? Пускай и это «справлялся» выглядело, откровенно говоря, хуёво, но это лучше, чем ничего. — От-тец, — с заиканием, сбивчиво, кратко. В трубке слышится шебаршение, шарканье и тихий скрип открывшейся дверцы шкафа. — Антош, 20 минут, — обещает Арсений и кидает трубку, потому что больше он скажет лишь тогда, когда стиснет в объятиях Антона и будет успокаивающе шептать на ухо всё, что взбредёт в голову: хоть информацию о погоде, хоть про перелётных птицах, о которых Арсений недавно читал статью в Википедии. Это нужно. Им д в о и м нужно. Нужно до дрожи, до боли. Чтобы унять ту, что сейчас в каждом сидит и сердце на мелкие кусочки разрывает. От рваного дыхания и всхлипов одного до невозможности огородить от этого жестокого мира другого. Арсений по пути думает о том, что пора бы ему перебраться к Антону со всеми вещами, чтобы всегда быть рядом. И от таких мыслей педаль газа в пол вжимается, мотор ревёт, а пустые дороги позволяют доехать гораздо быстрее. И пускай эти камеры потом превышение зафиксируют, извещения о штрафах одно за другим будут появляться в почтовом ящике. Сейчас всё равно. Лишь бы быстрее. Ближе. Когда Антон открывает дверь, Арсений взглядом бегает по Шастуну, цепляясь за красные глаза и истерзанные припухшие и кровоточащие губы. — Антоша, — мягкая улыбка появляется на лице, но от дрожи после слова она с лица стирается, делая вид обеспокоенным, нервным, что сейчас не нужно, но уже поздно. — Тоша. Антон. Тоха, — начинает парень тихо, но так уверенно и зло, что Арсений секунду медлит перед тем, как закрыть за собой дверь. — Антоха. Не Антоша. Пожалуйста. — Чудо? — предполагает Арсений осторожно и подходит на шаг ближе, взглядом спрашивая разрешения, а после ответного кивка заключает парня в объятия, целует в плечо и прикусывает нижнюю губу, боясь задавать любые вопросы. — Он опять появился, — разрывает эту недолгую тишину Антон и снова дрожит как осиновый лист на ветру. И Арсений ведёт его в спальню, придерживая за талию и вслушиваясь в каждое слово, в голове прокручивая свой отточенный месяцами план действий. — Чудо, — тянет Арсений, как только садится на кровать, а на коленях оказывается голова Антона, такая тяжёлая от всех этих мыслей и переживаний, что хочется просто-напросто всё вытрясти, чтобы раз и навсегда забыл. — Что тебе сегодня... — За что он так со мной поступает? — Антон прикрывает глаза и несколько слезинок скатывается по щеке, слышится тихий всхлип, ладонь ложится на колено мужчины и крепко сжимает, будто пытаясь показать, насколько сейчас неприятно, больно. — Чудо, — Арсений знает, что ответа не требуется, что это такс вопрос в пустоту, на который они оба не знают ответа, не могу найти его уже долгое время, проводя такие ночи раз за разом, ночи, наполненные слезами и страданиями. — Я знаю. Он придурок. И я не хочу быть им. Похожим на него. Хочу вырезать каждую мысль, деталь, родинку, — всё, что только во мне на него похоже. Я не хочу быть им, — Антон снова всхлипывает и замолкает, когда Арсений начинает медленно поглаживать по голове, пропуская волосы через пальцы, поправляя пряди, закладывая их за уши. — Ты не похож на него,— тихо говорит Арсений и на секунду прикусывает кончик языка, думая, что сказать дальше, — Ты не похож даже ни капли. Даже внешне. Всё, что у тебя есть, ты сделал сам, сам в себе качества выработал, сам себе помогал, когда было плохо, сам отвечал на всего его выпали и колкости, сам резался о нож его безразличия и находил выход их всех ситуаций, выходил победителем их ситуаций, когда только обнять и плакать а больше ничего. Потому что сложно. Потому что жить невозможно. Голос негромкий, такой, какой требуется, чтобы понять всё, что Попов хочет сказать, чтобы услышать, прочувствовать. — Всё, что есть в тебе, это всё ты сотворил, это не он, он даже участия не принял, ты сам себя воспитал, сам себя поставил перед этим миром, сам смог добиться всего, что ты имеешь сейчас. Ты сам со всем справился, Чудо, сам, понимаешь? Ты бы видел со стороны себя если, понял бы, о чём я говорю, о какой тяжёлой работе сейчас говорю, что хочу тебе донести. Ты справился со всеми мыслями своими, справился с переживаниями, справился с принятием себя. Справился с агрессией. Справился, понимаешь? Антон хочет перебить, сказать, что если бы не Арсений, то, кажется, уже сейчас бы стоял на крыше дома и смотреть вдаль, в последние моменты своей жизни думая о том, что лучше бы точно уже не стало, только вниз, только на дно и глубже, через него. Хочет перебить, но сил не хватает, успокоительное, которое пришлось выпить, начало наконец, действовать, склоняя ко сну, закрывая тяжёлые веки, заставляя забыть всё, что Антона беспокоило в эту ночь. — И если бы ты был им, а не собой, я бы тебя не полюбил, — заключает Арсений свой монолог под тихое сопение, проверяет, что Шастун точно крепко спит и даёт себе волю, ложится спиной поперёк кровати и прикрывает глаза, надеясь продолжить прерванный сон. Хотя всё равно ему на сон было, когда Антон позвонил, мозг дал команду «Подъём!», посылая словно из ниоткуда взявшуюся бодрость, которая, наконец, закончилась, давая заснуть спокойным сном. А утром Антон матерится на пригоревшие к сковородке сосиски, слышит громкий смех Арсения и отходит от плиты, приглашая заняться завтракам, чтобы что-нибудь ещё не сжечь. Руки всё ещё потрясываются от пережитых ночью эмоций, почему даже посуду помыть не получается, то и дело роняя намыленную тарелку обратно в раковину. И снова Арсений приходит на помощь, за талию отодвигает Антона от раковины и настраивает температуру воды, чтобы через какое-то время посуда была чистой и спокойно стояла в шкафчиках, слыша звуки нежных поцелуев и тихого смеха между ними. Арсений, даря всю свою ласку, думает о том, как же ему хочется защитить этого большого эмоционального ребёнка, к себе привязать, чтобы ни у кого не было и соблазна обидеть. В сердце спрятать и доставать только тогда, когда вокруг всё безопасно будет. А Антон лишь благодарно смотрит, размышляя, как же он всё же этому мужчине понравился, чем зацепил? Как теперь так получается, что Арсений всегда в нужную минуту рядом, начиная от помощи в домашних делах, заканчивая внутренними переживаниями и слезами? Как так счастье получилось найти, когда даже уже и не ждал такого особенного подарка от жизни? Неужели, и правда, особенный, как Арсений всегда говорит? — Чудо ты моё особенное, — словно читая мысли, произносит Арсений после очередного поцелуя и сжимает Шастуна в объятиях, всеми силами показывая, что он сейчас здесь, рядом, готов в любую секунду прийти на помощь, обезопасить, сделать так, чтобы больше без лишних страданий. Здесь, пока Антон, устав от всего этого, не попросит Арсения уйти раз и навсегда из жизни, чтобы больше и глаза не видели, и сердце не чувствовало. Здесь, пока Антону не надоест. А Антону ведь не надоест. Антон не попросит.