Лучшая легенда Эрвина Смита

      Время, в которое не повезло родиться учёному-фольклористу Эрвину Смиту, приходится на тот час, когда старая вымирающая шляхта испускала свои последние предсмертные вздохи. Когда сама земля стонала от чумной заражающей народ боли, от холода бесплодной череды лет, от болезненной запущенности когда-то могущественных краёв. В это же время в прошлом зажиточные роды дворян едва ли могли позволить себе приличную одежду. И ютились они, как поколоченные градом птицы, в своих разворованных и разграбленных имениях, потративших свое былое величие под толщенными слоями пыли и поеденной плесенью и крысами дорогой древесиной. Ели постную кашу и хлеб вместо заморских деликатесов, пили — коль повезет — чай, да не тот, что в столице пьют, а горький, совершенно отвратительный на вкус чай, заваренный в старом облезлом ковшике из травы, что удалось отыскать прислуге. Но и он был лучше сырой воды.       У крестьян дела обстояли куда хуже. Работать им приходилось на зазнавшихся из-за титула псевдо-панов, хлеб им печь какой-никакой, а самим перебиваться с картошки на сезонные грибы да ягодки. Жизнь была сурова в те времена: мало когда детям везло вырастать, а везунчики чудом протягивали до 50, заморенные болезнями и тяжким трудом. Но у всего этого была и другая сторона, волшебная, чарующе трогательная своей мягкостью на фоне грубых очертаний сурового выживания остатков разоренного человечества. Духовный мир здешних народов был невероятно красочен и разнообразен. То время жгучих праздничных песен и милых традиций. Сказки, сказания, легенды — вот чему Эрвин Смит посвятил свою жизнь. От всем известных баек, до легенд, привязанных к одному единственнону уезду, деревне, или, может быть, причудливому дереву на краю скалы. Причем последние молодой охотник за духовными сокровищами особенно любил. Привлекающе загадочная неизвестность манила фольклориста Смита за собой. Дороги его часто заводили к древним старухам, которые непонятно как ещё живут, от которых пахнет сыростью болот и какими-то травами. И каждая легенда, что звучит из их уст уникальна своей грациозностью и природной плавностью.       Вот и сейчас Эрвин сидит в старой покосившейся таверне, встретившейся на большой дороге, воодушевленно записывает историю, услышанную от добродушного одноглазого корчмаря, одновременно размышляя о том, что пора бы закончить свою экспедицию и возвращаться в столицу. Заляпанный временем стол, на котором писал фольклорист, кое-где уже плесневел. На нем стояла одна-единственная толстая свеча, сплавленная на добрую треть. В остальном, в этом углу небольшой корчмы царила кромешная тьма, спустившаяся вместе с холодной августовской ночью. Как вдруг он снова слышит приболевший хриплый голос старичка с деревенским акцентом и краем глаза замечает, как он садится напротив.       — Пане фольклорист, — Интригующе, будто собираясь выдать глубокую тайну, сказал он и почесал свою длинную седую бороду. Эрвин откликнулся, и тогда корчмарь продолжил: — коль ищите легенд, знамо я ещё кой-что.       — Я слушаю вас, пан корчмарь, — очаровательно произнес Смит.       Мужчина и сам был очарователен, во всем что он делал. Он, будто некое ангельское создание, всегда был мил и обходителен со всеми, с кем бы он ни говорил, чем и пленял людей. Его обаятелтный дар убеждения поддерживала и неземная красота: он был высок и складен, всегда аккуратно уложенные белокурые волосы, выдающие благородное происхождение нос и высокие скулы, до невозможности бездонные глаза цвета ясного неба, подчёркнутые яркими широкими бровями.       Вот и сейчас, пользуясь этим природным дарованием, Смит получил одну очень даже интересную наводку, так что конец экспедиции переносится на неопределенный срок. По словам бедного старикашки, "ежели по дороге этой нашой ехать прямо, свернувши коло дуба большущего, через день доехать можно до имения старинного. Там, кажуть, мракобесье какое-то происхóдить, да черти какие-то пляшут днями-ночами. Правит там панна Аккерман, в народе кажуть, ведьма она. Табе, сынуля, в мамки годная, а обликом совсем молода. Слыхал я, проклятие безбожное на том болоте еённом лежит. Вы туда вот и едьте, пане фольклорист, коль не боитеся, только кажуть, люди там пропадом пропадают, болото там непроглядное. Вы аккуратно там!.." *Кажуть (кажуць) — говорят       Проклятое болото, где пропадают люди? Пропустить такое Эрвин позволить себе не мог. Он тут же вскочил, от всей души благодаря старикашку, кинул ему пару золотых за комнатку в качестве ночлега и в предвкушении будущего путешествия отправился спать.       Тесная комнатка была более, чем проста. Там не убирались нормально, кажется, вот уже век. Ну что взять с одинокого уже немощного трактирщика, к тому же слепого на один глаз? Окошко высотой в две ладони с прогнившими ставнями, кровать — солома на досках да скрученный кусок тряпья в качестве подушки, душный ковер из пыли — и всё тут. Запах мха уже приелся со временем и почти не чувствовался, а печь согревала потрескавшуюся кирпичную стену над "кроватью" и делала ночь здесь почти комфортной.        Сон пришел легко, и спалось удивительно спокойно.       Проснулся молодой фольклорист с первыми лучами трагически бледного здесь солнца. Хотелось бы сказать с петухами, но, увы, таковые в этих землях — непростителтная роскошь: содержать их трудно, а яиц они не несут.       Смит встал с неуютной кровати — все тело ломило, но мужчине было сейчас не до этого. В голове было лишь оживляющая гармония, вызванная грядущим продолжением экспедиции. Эрвин небрежно торопясь сложил свои немногочисленные личные вещи в старенький потёртый чемодан и покинул неуютную комнатку таверны.       — Доброго вам утра, пан корчмарь, — бросил Эрвин уже во всю трудящемуся добродушному дедуле.       — И табе привет, сынок, — ласково ответил тот, — ехать-то не передумал?       — И в мыслях не было, — лучезарно улыбнулся мужчина. — От чего-то столь загадочного мне трудно отказаться, люблю я приключения.       — Ну-с, дело твое, — вслед исчезающему Эрвину промычал слепой, но вдруг снова окликнул его: — Пане фольклорист!       От неожиданности Смит чуть не свалился прямо на просевший деревянный пол, — слыхал я, ехаит дорогой той купец один, вон, глянь-ка в окно, — старик махнул ужасно трясущейся рукой в сторону нагнетающе разбитого ставня с огромной дырой в середине, из которой пробивались пыльные тусклые лучи. Там Эрвин и правда различил фигуру полноватого низкорослого мужчину в слишком опрятной для этих краёв одежде. Он укрывал товары на старенькой повозке грубой залатанной тканью. На его хитром лице так и читалось "Выполню любой каприз за ваши деньги".       — Кажуть, купцы этокие людей подвозять за грóши. Ты спроси, пане фольклорист, спроси, милок.       Эрвин в который раз от всей души поблагодарил старичка, с какой-то тоской на сердце попрощался с ним и выбежал во двор к купцу. На улице всё ещё лежал редкий туман, пахло росой. Ноги противно вязли в топкой слякоти, но Эрвин кое-как преодолел и это болото и устроился на клочке влажной утренней травы. Торговец был от него всего в паре шагов.       — Утро доброе, пан торговец, — обратил на себя внимание Смит.       — И вам того же, — громко ответил он, — купить что-то хотели? Сапоги, фляги? — Вовлеченно затараторил купец, приподнимая край полотна, чтобы показать свой, по правде говоря, скудный товар.       — Вещички и правда у вас хорошие, — наигранно улыбнулся Смит и неловко почесал затылок: — Но я к вам с другой просьбой.       Купец разачарованно охнул и зло откинул ткань назад на повозку. Скрестив руки, пробубнил:       — Слушаю.       — Вы, кажется, через болото путь держите?       — Может и так. А что вам?       — Хотел вас попросить взять меня с собой. Разумеется, за плату.       И снова Эрвин пленяет окружающих своей сияющей улыбкой. Иногда может показаться, что он подчиняет разум людей себе. Странно, что завистливые люди его ещё не считают чародеем или каким-нибудь нечестивым колдуном. Даже такой прожженный нелегкой жизнью человек, как купец был не в силах отказать ему:       — Ладно. Вижу, мужик ты хороший, с отцом моим больным, трактирщиком, возился, а у него-то уже со всем с головой... — торговец замялся, — Меня уж не узнает... А ты не стой, садись в телегу, поедем уже, — кивнул он в сторону прицепа, который накрывал парой минут ранее.       — Благодарю, — снова натянул улыбку Смит.       Фольклорист устроился на небольшом участке телеги, который не был завален самыми различными вещами, и повозка тронулась, скрипя старыми деревянными колесами и гремя из-за каменистой дороги. К огромному удивлению Смита, купец оказался большим любителем пустой болтовни, поэтому в гробовой тишине ехать не пришлось.       — Меня звать Димо Ривз, купец я, как ты уже заметил, — скучающе начал разговор мужчина. — А ты?       — А меня зовут Эрвин Смит. Я учёный-фольклорист.       — Что же учёный забыл в нашей-то глухомани? Зачем на болото тебе?       — Я собираю местные легенды, слышал, на болотах загадочное нечто происходит. Заинтересовался.       Ривз почесал затылок, глядя в печально серое небо и будто что-то припоминая.       — А случаем не старик мой тебе про болото рассказал-то?       — Так и есть, — начиная догадываться в неладном Смит растерялся. — Мне не стоило ему верить? — уже разачаровавшись протянул фольклорист.       — Может батька и задурманенный немного, а там и правда что-то неладное делается. Сам я много не ведаю, но там точно нечисто. Нагнала панна-ведьма беду на край свой, теперь вот люд обычный страдает.       — В каком смысле? — оживился Эрвин.       — Говорю ж: много не знаю, но тут не надо быть знатоком, что б догадаться что колдовство проклятие навлекло, — понизив голос на полтона прошипел Димо. — Ладно, про плохое не будем. Говоришь, легенды собираешь. Есть что рассказать?       В ответ Смит молча снял чемоданчик с колен, разложил его рядышком и стал непрерывно копошиться в нём, будто какая-нибудь кошка в помойном ведре. Вскоре его глаза засияли: нашёл свою прелесть, толщенный блокнот в сияющей, хотя потертой кожаной обложке.       — Вот! — гордо объявил Эрвин, с торжеством поднимая блокнот вверх. Купец, как почуяв, обернулся.       — Ого! Это ж сколько у тебя там рассказов?       Восторг его книгой — бальзам на душу Эрвина Смита. Ни один человек на планете не сможет догадаться, как сильно он горд ею.       — Рассказов много. Может что-то конкретное послушать хотите? — С любезной учтивостью произнес Эрвин.       —Гхм... — купец задумался. — Давай какой сам хочешь, одно только что б не длинный: за пару верст тут родник, там остановку сделаем, бо мне воды питьевой набрать надо будет.       — Тогда слушайте вот эту...

***

      Недолгих полчаса ехали они по протоптанной временем дороге. Кругом было живописно, но в тоже время во всем была некая доля мрачности: трава длиннющая, свежая, сочно-зеленая, но в тоже время вся заляпанная грязью и помятая, будто ее пережевали и выплюнули. Небо обманчиво ясное, будто без облачка, на деле же бледное затуманенное солнце говорит об обратном. Птицы то ли поют, то ли кричат, умоляют о спасении.       Без хорошей компании Эрвин, должно быть, почувствовал себя угнетенно. Но вот и тот самый могучий дуб, о котором упоминал корчмарь. Купец внезапно для Смита осадил коня и спрыгнул с облучка*, не давая ему завершить рассказ. *Облучок - место, где сидит кучер.       — Извиняй, дружище, рассказ интересный, только потом уже завершишь. К роднику мы приехали.       Эрвин спорить не стал, только молча последовал примеру купца и спрыгнул с повозки, отряхивая штаны. Ривз снова откинул край полотна, только уже с другой стороны, и достал два металлических бочонка.       — Я пять минут, тут меня жди, — схватив под мышки сосуды, он исчез, даже не давая Эрвину шанса предложить помощь.       Фольклорист растерялся, по правде говоря, от такой резвости. Делать нечего, осталось только изучить в тысячный раз местную флору, до боли скучную и однообразную. Внезапно глаз привлекло знакомое растение. Мужчина вспомнил, как когда-то одна древняя бабуля научила его рецепту изумительного чая и, недолго думая, нарвал пару стеблей себе в чемодан.

***

      Дальше ехать было труднее: конь, не знающий этих мест, не попадал копытами в те ничтожно маленькие клочки земли, которые таила в себе уже болотная тропа. Запах стал неприятный, гнилой и будто трупецкий. Хотелось зажать и нос и рот, чтобы не ощущать этого, но, увы.       Болото выглядело ещё трагичнее разграбленных поселков: болезненно серые скрюченные деревья с гнилыми кронами, зелено-жёлтая вязкая жижа вокруг, жалобно булькающая от порывов ветра, и утоневшее в нем сваленное грозой дерево. Кое-где Эрвин и вовсе заметил старый кованый крест, со временем покосившийся и заросший мхом.       Чем ближе они подъезжали к имению названных Аккерманов, тем бледнее становились пейзажи. Смита от этого отвлекал только рассказ купца о каком-то причудливом путешествии.

***

      Под вечер и вовсе началась ужасающая гроза. Дождь ведрами лил с темного заволоченного тучами неба.       "Вот она, болотная влажность", — сердито думал про себя Смит. Ему было невыносимо холодно: мало, что болото само по себе сырое, влажное, то есть холодное, так тут ещё пошёл какой-то промерзлый дождь. Одежда насквозь пропитана водой и, в добавок к этому, блондина не слабо обдувает ветер, свободно разгуливающий по повозке из-за приличной скорости, которую нагнал купец.       И без того хлипкую водянистую тропинку беспощадно размывало лужами. Грязь летела и на любимое пальто, и на аккуратно уложенные волосы, и в лицо. Ривз то и дело шпорил бедную измотанную лошадь, надеясь поскорее уехать от этого кошмара.       — Грозы для этих краёв — дело привычное, — пытаясь перекричать ревущий с неба гром крикнул Эрвину купец, — но мы близко уже.       — Хоть одна радостная весть, — непривычным для себя хмурым голосом зло проворчал фольклорист.       Вдруг самым краем глаза Эрвин различил какие-то золотистые мерцающие искорки среди деревьев. Подумал было, уже галлюцинации начинаются. Но в следующую секунду тёмно-синее небо разрезала странная жёлтая молния с ярким оранжевым отсветом. Земля неумолимо затряслась вместе с громогласным ревом, исходящем из негустой лесной гущи.       Смит хотел спросить, что это было, но предательский страх нежданно подступил к горлу, сжав его прямо под челюстью. Он не мог даже пошевелиться, оцепенев. Ощутил, как замученная лошадь кидала возок из стороны в сторону и вдруг услышал как что-то внизу жалобно треснуло. Зад телеги с грохотом ударился о размытую землю — громко звеня ввысь взмыли товары купца. Сзади Эрвин разглядел оставленное на внушающем булыжнике колесо, спереди — ничего не понимающего Ривза. Ощутив, как топкая жижа забирается в сапоги, Эрвин Смит четко осознал, что если в этот момент не возьмёт себя в руки — навечно останется на этом болоте в его зловонном зелено-желтом омуте. Тогда он неуверенно подвинулся ближе к безнадежно ошарашенному Димо и резко выхватил у него кнут. Со всей силы стал лупить по воздуху в то место, где он мог бы увидеть лошадь, если бы не мутная пелена перед глазами. Лошадь истошно завопила и поскакала прочь с новой силой, непонятно откуда взявшейся. Повозку снова закидало во все стороны, казалось, вот вот и она взлетит ввысь. Но вдруг произошло чудо. Плеск болотной жижи прекратился, послышался стук трёх колес о грубую твердую почву, грохот от тянущегося по земле края телеги. Эрвин выдохнул. Биение сердца отдавалось в ушах и лбу, хотелось тут же повалиться на твердую почву и расцеловать её, сошла пелена с глаз. Смит понял, что лошадь выехала на лесную дорогу, окружённый еловым бором, и захотел расцеловать её вместе в землёй.       — Чуть не... Не слегли в болоте том... — сбитым отдышкой голосом прошипел купец.       — Это верно подмечено...       Вскоре лошадь остановилась: над ней высилось величественная постройка огромная даже для города. Присмотревшись, белокурый понял, что никакой это не еловый бор и не лесная дорога, а парк с цветастыми клумбами и грациозно скованными арками и скамейками.       Мужчины живо соскочили на землю и, оставляя лошадь позади, энергичным шагом побрели к крыльцу с массивным навесом и внушающих размеров дверью. Стали стучать, робко и несмело — никто не ответил. Стучали громче — все равно ничего. Отчаились, собрались уходить — за дверью послышался высокий девичий голос:       — Кто?       Смит однозначным жестом показал, что говорит будет он, и ступил ближе к двери.       — Путники, надеялись на ночлег. Впустите нас, милая девушка, — молебно почти заскулил измотанный фольклорист.       — За дуру меня держите? Как вы попали в парк, он же стенами обнесен!? — до смешного строго задал вопрос тоненький голос за дверью.       Ривз, несмотря на предупреждие Эрвина, вмешался:       — Послушайте, душенька, мы через болото ехали да в грозу попали. А там как зарычит нечто! Ну лошадь моя и рванула. Как оказались — не знаю, честно, с болота как-то вырвались. Купцы мы, да товар почти пропал. Впустите, хозяюшка, мы вам отплатим чем-нибудь, что уцелело.       Голос тут же замолчал. Прекратились все различимые на слух движения.       — Вы там ещё, милочка? — нетерпеливо ерзая под дверью, крикнул купец.       — Подождите меня, надобно у хозяина спросить, я сейчас вернусь, — боязливо пискнул голос. Затем послышались утихающие шаги.       Ривз грузно опустился на ступени, обречённо что-то щебеча себе под нос, будто маленький цыпленок, которого самка выкинула из гнезда. Из его нескладного монолога блондин понял, что тот убежден в том, что девушка их обманула и больше не явится. Но половицы вновь заскрипели. Что-то за дверью зашебуршало, и она распахнулась. В двери стояла хрупкая русоволосая девушка с керосиновой лампой в руках.       — Я Эрвин Смит, это Димо Ривз, от всего сердца благодарим вас за то, что разрешили войти... — Эрвин положил руку на сердце, как только мог, поклонился и еле различимо потянул рукав купца, чтобы тот повторил жест. — Панна Аккерман, я полагаю?       Девушка растерянно встрепенулась и, спрятав губы ладонями, засуетилась вокруг нас:       — Что вы, что вы! — шёпотом начала тихо кричать на нас, — панна, царство ей небесное, скончалась больше двух месяцев тому! — будто выдавая какой-то постыдный секрет, девушка прикрывала рот рукой, пока говорила, — пан теперь сын её, Леви!       Эрвина будто водой окатило. Умерла? Как это умерла? Ещё вчера ж ведь рассказывали про живую...       — А вы?.. — приложив огромные усилия, необычайно робко выдавил из себя Смит.       — Я дочка управляющего, служанкой здесь работаю, Нанабой меня зовут, — уже обычным голосом миленько протораторила девушка.       Мы с Ривзом переглянулись: никто из нас такого не ожидал.       — А вам двоим повезло, что лошадка через прорву побежала, а то так бы и не попали к нам.       Мы ничего не ответили.       — Ну чего вы стоите как столбы? Идёмте, налью вам воды умыться, грязные же с дороги, хозяин не любит такого.

***

      Тепленькая мягкая вода после ужасного холода — настоящее спасение. Эрвин готов был часами стоять вот так, обливаясь ею, да вот только, к большому сожалению Смита, вода не бесконечна. Так что сейчас ему пришлось прекратить удовольствие, обтереться тряпкой, отдаленно напоминающей полотенце лет 20 назад, и накинуть одежду, которую любезно оставила здесь Нанаба: широкую, по всей видимости старинную рубашку с плетёной завязкой от груди до ключиц и такого же механизма коричневые штаны, которые Эрвину оказались почти впритык.       Эрвин вышел из маленькой темной комнатки, в которой находился до этого, и там снова наткнулся на русоволосую.       — Ваш друг сказал, что хочет спать, и я отвела его в спальню, — будто перед командором отчиталась Нанаба, — Обычно у нас позже ложатся, вот и сейчас хозяин пригласил вас на ужин. Это редкость, потому отказываться даже не думайте!       Эрвин Смит умирал от голода.       — Думаю, я не могу отказать хозяину, который приютил меня, — уже автоматически заулыбался фольклорист.       — Вот и хорошо, — она улыбнулась Эрвину в ответ, будто бы его улыбка что-то значила, — составите пану компанию, а то он совсем хмурый после смерти матери стал, — эти слова девушка произнесла с тоской.       Нанаба сделала шаг в сторону огромный, больше её самой в два раза, дверей с извилистыми ручками и резными узорами по краям. Сначала мужчина усомнился, что такая маленькая девчонка сможет открыть такие внушительные двери и даже подался вперед, чтобы помочь ей, но дверь распахнулась, и он замер от обворожительного вида, который открылся перед ним. Зал, наверное самый большой в жизни фольклориста, смог бы вместить всю его столичную квартирку целиком. Высокие потолки стремились в небо, а поддерживали их громадные колонны с капителями коринфского типа*. На стенах чередуясь с подсвечниками висели гобелены, десятки портретов разных эпох: от самых старых, выцвевших средневековых полотен эпохи возрождения, до самых новых, последним был портрет молодой женщины с прекрасными тонкими чертами лица и черными как сажа волосами. В конце длинной комнаты приятно потрескивая разгорался камин. *Капители — верхняя часть колонны, расположенная под самым потолком; их коринфский тип самый вычурный и богатый деталями       Минуя долгий торжественный стол, Смит уселся на протертое кресло, стоящее рядом с очагом. После воды холодно. Сидя на стареньком мягком кресле, фольклорист продолжил разглядывать комнату. Она вся была освещена уютными огнями свеч и камина, над которым висели устрашающие чучела диких животных, охотничьи трофеи: медведь, волк и олень — на исцарапанном дубовом полу расстилался ранее цветастый, сейчас сероватый дорогой ковёр. Мебель была утонченная, старинная, такая сейчас много стоит не только в материальном плане. Взгляд снова скользнул на причудливые узоры на двери, сложнозаметные с большого расстояния. Осторожно, будто боязливо, дверь тихо приоткрылась. Молодой фольклорист тут же вскочил как на иголках и непослушными ногами зашагал вперёд. В дверях показалась невысокая щуплая фигурка.       "Мальчишка!?" — удивился Эрвин.       Но чем меньше становилось расстояние между ними, тем меньше блондин был готов называть хозяина дома мальчишкой. Они шли навстречу, и метры, разделявшие их, стремительно летели прочь. Перед Эрвином Смитом оказался совсем не мальчишка. Перед ним стояло дьявольски прекрасное творение природы. Оно смотрело на него сквозь блики языков пламени своими изящными серебристо-голубыми глазами из-под сведенных к переносице тонких бровей. Ресницы длинные и тёмные, как у девушки. Тонкий вздёрнутый нос и припухшие губы, неприлично розоватые на фоне белой фарфоровой кожи. Тело его совсем не щуплое, скорее стройное, с плавными линиями, будто отточеными рукой мастера-скульптора. Смит почти поверил, что это скульптура, как вдруг она будто ожила, смущённо перевела взгляд вниз на ковёр, совсем немного дернув головой. Его щеки, шея и уши залились бордовым румянцем, и только сейчас до Эрвина Смита дошло, что он на протяжении секунд 10 бесстыдно пялился на парня, словно тот и правда бездушный экспонат в музее. Блондин снова замялся, но, соскребя свои последние остатки мужественности в кулак, смог найти силы поприветствовать юношу:       — Добрый вечер, меня зовут Эрвин Смит. Рад встрече с вами, пан Аккерман.       Услышав в качестве обращения свой титул, брюнет поперхнулся. От неловкости этой ситуации голос мужчины расскачивался точно так же, как та злосчастная повозка посреди болота. Но Эрвин, несмотря на это, протянул ладонь для рукопожатия. Аккерман, как дикий пугливый котенок, несмело потянулся к большой шершавой ладони, как будто до этого он никогда в жизни не жал ничью руку.       — Просто «Леви», — тихо, почти шёпотом попросил он и наконец-то завершил жест, неумело схватившись за чужую руку. — Руки холодные. Вы замёрзли? — Он поднял безразличный взгляд обратно на мужчину.       Это он что сейчас, из гостеприимства спросил или ему и правда не все равно?       — Совсем немного, — улыбнувшись краем губ, сказал фольклорист.       — Тогда поужинаем у камина, — Леви непреднамеренно грубо вырвал руку, обернувшись лицом к двери, и закричал: — Нанаба, долго нам еду ждать!?       Его голос оказался хриплым, мужским. Не знай Эрвин кто его обладатель, подумал бы наверное, что тот старше его самого.       — Идём, здесь правда холодно, — кивнул он в сторону палящего огня.       Нанаба вошла как раз тогда, когда они двое сели в кресло. Леви тяжёлым свинцовым взглядом наблюдал за служанкой, ожидая пока та уйдет. На столике звякнул поднос. Столовые приборы на нем — настоящая реликвия. Кажется, будто они сошли с картинок из исторических книг. Вот только вся она была разрозненная, не сочиталась между собой. К тому же, на них были заметные следы вековой эксплуатации: там скол, тут трещинка, на вилке зубчик погнут. А у чашки, стоявшей ближе к Леви, совсем не было ушка.       Оставшись наедине с Эрвином, Аккерман заговорил тем же шёпотом, но уже уверенным:       — И всё-таки, кто вы такой, Эрвин Смит? Не вздумайте лгать, что вы купец.       — Фольклорист, — улыбнувшись проницательности парня, честно ответил Смит.       — И что же вас интересует? — Леви странно взял чашку за ее верх.       — И сказки, и предания, но больше всего интересуюсь старыми местными легендами.       Чашка выпала из худощавой руки, драматично зазвенев вместе с серебряным подносом. Черноволосый шумно выдохнул, спрятав глаза ладонями, и так и рухнул локтями на колени, скрючившись пополам, и ядовито зашипел:       — Сколько можно уже? И вы из этих? Почему кого ни пущу в дом — все сразу измываться надо мной начинают?..       Почему-то в голове мужчины всплыла пословица "В доме повешенного про веревку не говорят". Он, наверное, с детства запуган теми легендами. Да и то сияние в лесу, тот рёв... Эрвину хватило одного раза, чтобы захотеть сбежать оттуда, а Леви живёт с этим.       Он убрал тощие бледные ладони с глаз на виски и холодно, отчуждённо посмотрел Эрвину в глаза, яростно сведя изящные брови.       — Если пришел шутить про смерть мамы — проваливай, — обиженно, но, тем не менее, совершенно серьезно прошипел парень, массируя виски.       — Леви, — блондин нагнулся вперёд к парню, который в жарком свете камина сейчас выглядел совсем уж трагично. Дотрагиваться до него сейчас Смит сочёл непростительно неприличным, но всё же, не смог удержаться от того, чтобы не попытаться заглянуть ему в глаза. Ему хотелось знать, что он не довел этого трогательного парнишку до слёз вот так с ничего. Этого бы Смит не простил себе.       — Леви, я клянусь, что никаким образом не хотел задеть вас, — хозяин дома не отвечал. Предрассудки Аккермана поставили мужчину в неловкое положение, и он почувствовал необходимым оправдаться: — Я не знал о вашей матери, честное слово... Примите, — он замялся, — примите мои соболезнования, — скованно произнес Смит. Снова посмотрев на парня, он увидел как тот смягчился и перестал ежиться, — Я правда учёный-фольклорист, у меня документ из академии есть. Простите меня, Леви.       — Ничего, — выдохнул он, убирая руки с лица, — ничего, простите меня. Сам виноват, — он начал нервно тереть ладони, — ходят тут всякие, издеваются, а я вас к ним сразу приписал. Ведь на этом болоте есть что-то, вы верите мне?.. — Аккерман выровнялся и вцепился в подлокотники.       — Верю, — коротко ответил ему Смит, — я и сам кое-что видел, и теперь я намерен разобраться в том, кто за этим стоит.       Леви судорожно замотал головой:       — Нет-нет-нет, думать не смейте. Проклят мой род, и моя смерть завершит многовековие страдания, — Измученно застонал он. Парень вот так запросто смирился со смертью. Смита это пугало и ниразу не устраивало. А тот не утихал: — Говорите, видели что-то, значит чудом выжили. Если я не умру все так и продолжится, так что моя жертва неизбежна. Осталось всего две недели. Если хотите помочь, просто останетесь со мной... До конца. Я не хочу умирать в одиночестве, но не хочу потянуть и вас за собой. Как и мою мать, совсем не причастную к фамильному проклятию. Она так же как и вы хотела побороть этих чудовищ и защитить меня: Аккерман не отцовская фамилия, а мамина. Она дала мне её, надеясь обмануть проклятие. Теперь она мертва...       — Простите, Леви, — Эрвин аккуратно взял руки парня, — но после таких слов даже если вы меня выгоните, я выслежу паршивца, который так запугал вас и своими руками сделаю так, чтобы страдания мучали его, а не вас.