Их тысячи, других, а ты – одна

И ты опять, не слышав слов моих, Вопрос извечный задаешь мне строго. Кто виноват, стран и народов много И много женщин на земле других. Но изменяю я с тобой одной Всем женщинам, рожденным под луной. Р. Гамзатов

Ночь пахнет кофе. Он смешивается с недавним вкусом вина. Вкусом тела женщин, которая сейчас стоит на другом конце кухни и смотрит пустым взглядом. “Уходи”,- говорит она. “Иди домой.” “Нет!”- отвечает он. “Уходи!” Полуголая женщина. Вся из длинный ног, рук, талии. Полумесяцев ребер, которые скрыты под халатом сейчас. Резких ключиц. Изгиба шеи. Острых лопаток. Тонких ароматов и таких же вкусов: на губах, на коже, в теплых складках тела. И все это безумие желания говорит ему: “Уходи!” А он еще ощущает все ее нежное, мятное, спелое, сладкое, соленое, неповторимое смешивающееся с винным вкусом на его губах. И пытается запить этот вкус горьким кофе и горьким словом. “Уходи! У вас завтра самолет в Мексику!” “Я помню” Жесткий свет, который безжалостно откровенно подчеркивает выражение ее лица. Упрямое. Холодное. Решительное. Совершенно не такое, к которому он склонился меньше часа назад. Час назад она переливалась счастьем. Предвкушением скорого отдыха. Любовью ко всему миру и к каждому из них, тех, кто вместе с ней создавал победы. Пила вино. Становилась мягче. Позволяла себе менять принятые решения. Он поймал это состояние. Поймал ее. Позвал за собой. Пошел за ней. И она не гнала. Впервые за этот год не гнала его. Сейчас наверстывает: “Уходи”. “Почему?” Впервые за этот год они говорят не о спорте. Говорят о том, что происходит с ними: с ней, с ним. Вне льда. За льдом. Без льда. Хотя… У них все со льдом. Даже этот разговор. “У тебя дома красивая, молодая, влюбленная в тебя женщина. Уходи” Горький кофе становится еще горше. Все правда. Молодая. Красивая. Любящая. Или классно притворяющаяся, что любит. Вообще безразлично. Второе даже предпочтительнее. Хотя бы честно. Взаимная нелюбовь - это честно. “Почему мне нельзя быть с молодой, красивой и любимой женщиной, Этери?” Как бы сейчас хорошо было по мановению руки выключить свет, оставить темноту третьего часа ночи. Утонуть в исчезающих вкусах и запахах близости. И не видеть, как меняется ее лицо, становясь жестче, горше, старше. Неизбывнее. “Даниил Маркович, вы знаете народную мудрость про “45 - баба-ягодка опять”? А продолжение?” Все так же ярко высвечиваются все длинные линии ее тела. Светлые волосы, наивно раскрытые глаза. Другие. Не те, которые встретили его в 2014. И те же. Яркие. Живые. Любопытные. Вон налюбопытничали что-то про продолжение дурацких поговорок. Он мотает головой. Не знает он продолжений. И плевать ему на них. “В 48 - снова осень. До осени мне полгода! Уходи!” Старые песни на новый лад. Он молодой. Она старая. Много нецензурного в голове. Он тоже пару поговорок на эту тему знает. Все грубые, но справедливые. **** Самолет взлетает над белыми облаками. В жаркое лето. А у московских облаков пушистые завитушки. Как предосенние волосы, в которые он утопил свои пальцы прошлым вечером, когда губами обнимал ее губы. Тоже предосенние. Свежие. Знакомые. Незабываемые. Ему хочется в холодный август холодной женщины, но к плечу жмется июнь и обдает молодым жаром. Молодым смехом. Сладким ароматом лета. В Мексике будет просто, жарко, сладко. Всего слишком. Он орет и выгоняет пришедших на мастер-класс. Он не любит жару. Скорей бы уже домой. Ближе к холодным ветрам. На лед. Туда, где ему не скажут “уходи”, когда он будет рядом. Может быть, схватят за предплечье или проскользят совсем близко, почти задевая плечом его грудь под курткой. В прессе скандал. В чате вопрос. Осенний, прохладный. “Как дела?” “Хорошо”. Это у Дудакова. “Слишком жарко. Не люблю жару лета!” Это у него. “Сочувствую”. Это от нее. Холодный ветер августа. Ну, хоть так. Хоть что-то. Хоть какие-то приветы. Лично они не общаются вовсе. Он ждет возвращения. Ждет постановок программ. Ждет. Да, кормит он, кормит этого фламинго. Путь уже это лето уймется! Как же жарко! **** Он убегает из июньской жары в Подмосковье. Там шелестят деревья. Там никто не будет ему мешать вспоминать, как качался потолок над головой от бессмысленных попыток остаться на земле, пока август ласкал его грудь, замирал на животе, опускался ниже. И было горячо и влажно в нежном плену губ, которые чуть позже будут твердить: “Уходи”. И как длинный позвоночник прогибался, впуская его в мягкое горячее тело. И дрожали от ожидания близкой свободны страстью бедра, которые он сжимал пальцами. Но даже тут июнь. А август? Где он август? До него еще надо дожить, чтоб увидеть. Август приносит с собой жару, которая должна дожидаться в Москве, а с ней всю бригаду первого канали и вечно счастливого зама директора. Август идет стороной. Август так близок другим и так далек от него. Они все время по разные стороны одного небольшого катка. Она - с другим. Он - с другой. И на любую попытку сближения взглядом “уходи”. Он уходит. Идет к своему июню. Снимает невидимую пушинку с молодых губ. Разворачивается в центр льда и прямо напротив себя видит, как, не отрывая горящих глаз, его август так болезненно знакомо прогибается в спине и летят назад светлые кудри, и как позади нее ошалело и недоверчиво смотрит тот, кого она позвала за собой. И хочется сказать: “Это - не тебе”. Но остается только улыбка. Две улыбки. Двух наблюдателей. И между ними пожар начинающей отходить природы. Самый прекрасный в году. Счастье пахнет льдом. И ревностью. У счастья горячий кофейный взгляд. И шалый огонь жестов. И веселый азарт борьбы за свое, когда она нежно машет его июню, не стесняясь пристального взгляда камер. **** - Значит скоро осень? День переплавился в закат, горящий пламенем в окнах их временного дома. - Скоро. И он так близко, что губами чувствует ее кудри. - Я очень люблю осень. Особенно, когда она так ревнива. И так прекрасна. - Тебе показалось,- август насмешлив и, кажется, тоже счастлив. - Пусть так, но я все равно люблю осень. Остается протянуть руки и обнять ее. Но его август сам отступает и прижимается спиной к груди. И больше ничего не надо. Пусть закат горит. Сердце стучит. И попадает в ритм с другим сердцем, бегущим в осень.