Часть 1
15 июля 2021 г., 12:21
Феликс не осознавал, что истекает кровью, пока не стало слишком поздно.
Он был так отвлечён, так занят всем остальным, что боль попросту не ощущалась. Кровь оставалась не замеченной, а рана не давала о себе знать до тех пор, пока Феликс не оказался в том положении, когда его уже нельзя было спасти.
Он вместе со своей командой пытался увести всех мирных жителей в безопасное место, расчистив опасный участок. Чтобы всех можно было собрать вместе на спасательный самолёт, чтобы каждая семья могла воссоединиться, и все остались в целости и сохранности в мире, который медленно рушился.
Всюду царил настоящий хаос: были слышны людские крики и топот, сирены ревели, здания рушились, происходило всё то ужасное, что только можно было представить. Кругом был огонь, смерть и кровь, и Феликсу оставалось только бежать через разруху в попытках схватить людей за руки, в надежде увести их в место получше, стремясь отвести их туда, где они могли бы оправиться и восстановиться.
Спасательные самолёты были практически заполнены, а остров почти опустел. Скоро они будут готовы к взлёту, жители будут спасены от уничтожающего ужаса. Десятки людей, едва ли вырвавшихся из лап смерти, теперь точно останутся живы.
Потому-то Феликс и вызвался в команду спасателей, потому он покинул руины, звавшиеся его страной, чтобы восстановить мир на чужой земле. Именно там он встретил семерых парней, с которыми и объединился. Которых сейчас любил больше всего на свете. Которых он теперь называл своим домом, вместо своей родины, что у него отняли.
Парень всё еще мог слышать, как они все бегают; видеть, как они успокаивают людей, помогают детям и указывают, где находится безопасное место. Они помогали нуждающимся, делали всё, что было в их силах, и каким-то образом умудрялись вызвать лёгкую улыбку на губах Феликса, даже несмотря на боль.
Даже несмотря на весь этот хаос, они всегда были в поле его зрения.
И теперь каждая фибра его души говорила Феликсу снова найти их. Ему нужно было бежать к ним, нужно было находиться в их объятиях и чувствовать поцелуи, которые напоминали бы ему о том, как он любим. Потому что Феликс не знал, сколько ещё возможностей сделать это, у него отнимут.
Сначала он даже не почувствовал выстрела.
Это был небольшой дробовик, который держал в руках испуганный мужчина, ищущий свою дочь. Феликс полагал, что нельзя винить этого человека. Казалось, что миру наступал конец, многие уже умерли, и Феликс подумал, что схватить ружье, когда не было никаких шансов на выживание, было вполне логичным.
Но этому человеку не нужно было стрелять. Ему не нужно было нажимать на курок, когда Феликс сказал ему успокоиться, и попытался направить его в сторону самолётов. Ему не нужно было кричать, вопить и размахивать пистолетом так, что кошмарный грохот разнесся по воздуху.
Феликс сделал рывок, бросившись перед маленьким мальчиком и его матерью, которые сидели рядом. Он почувствовал, как они вздрогнули, когда пуля промчала в воздухе и попала в то место, о котором в тот момент никто не догадывался.
Но Феликс определенно знал, где сейчас находилась пуля.
Ему потребовалось слишком много времени на осознание. Он вывел мужчину, мальчика и мать в безопасное место, нашёл пропавшую девочку и снова убежал, чтобы совершить последний осмотр острова, прежде чем наконец заметил это.
Он находился лишь на небольшом расстоянии от самолётов и мог видеть, как последние пострадавшие поднимались на борт, и все члены его команды стали закрывать двери, когда он двинулся в их сторону. Но по пути он споткнулся о нечто стеклянное, врезался в невидимый столб и едва ли не закричал от агонии, которая рикошетом пронзила его от этого движения.
Каждый сантиметр кожи Феликса горел огнём, его бедро сильно дрожало, а рука, потянувшаяся в сторону трясущейся конечности, всего через пару судорожных вздохов и сдавленных криков с зажатыми губами, оказалась в крови.
Именно тогда у Феликса ёкнуло сердце.
Всё, что он мог, это только моргнуть, уставившись на алые пятна на своих пальцах, словно он не был уверен, почему они там были. Как если бы он только что не коснулся рукой собственного тела, которое теперь истекало кровью.
Тогда вся боль обрушилась на него: головокружение, страх и хлынувшая из него кровь вдруг дали о себе знать, пока Феликс ошеломлённо наблюдал, как край его рубашки становился алым; он неглубоко дышал открытым ртом, осознавая, что же всё это значило.
Он знал, как должны выглядеть выстрелы. Он знал, что мог бы выжить, если бы заметил его сразу. Он знал, что теперь его совершенно точно не спасти.
Но Феликс не мог заставить себя пожалеть обо всём этом, даже когда его руки снова коснулись окровавленного бедра, а сквозь пальцы стала сочиться кровь, и его накрыло ещё большее жжение в боку, жестоким ревом боли. Причина, по которой он не заметил рану, заключалась в том, что он помогал людям. В том, что он спасал мир. В том, что он давал человечеству ту возможность, которой сам лишился.
Феликс мог бы выжить, но тогда он, вероятно, никогда не нашёл бы пропавшую девочку, тогда, возможно, пуля вместо него попала бы в мальчика, а Феликс никогда бы такого не допустил. Даже если это означало, что вместо этого он должен умереть.
Но как бы сильно Феликс ни хотел стоять и вечно сомневаться в истинной морали, стоящей за его смертью, он знал, что есть одна вещь, в которой он никогда бы не усомнился. Было кое-что, в чём он был уверен всем сердцем.
Феликс не хотел умирать в одиночестве.
Феликс хотел умереть в окружении тех, кого любил. Он хотел быть с Чаном, который, как Феликс мог видеть, помогал последнему ребенку забраться на борт.
С Минхо, который махал людям в окнах, отдавал им честь и одними лишь губами произносил пожелания удачи тем, кто пытался отблагодарить его.
С Чанбином, который таскал с собой огромный мешок для мусора, наполняя его всеми предметами, лежащими вокруг. Даже подбирая несколько брошенных плюшевых медведей, которым позже он мог помочь воссоединиться с их хозяевами.
С Хёнджином, который стоял в нескольких метрах, обхватив себя руками, просто переваривая всё то хорошее, что он сделал.
С Джисоном, который улыбался и смеялся, даже несмотря на всю грязь и кровь на его коже.
С Сынмином, который уже разговаривал по телефону с одним из пилотов, убеждая всех, что они благополучно доберутся домой.
С Чонином, который каким-то образом освещал всю ситуацию, несмотря на разрушения, которые только всё портили.
Феликс хотел быть с ними. Он не хотел умирать без них.
Поэтому он стиснул зубы, когда начал хромать в их сторону, и боль не могла остановить его, пока он медленно брёл к тем, кого любил. Его тело грозилось сдаться, ноги дрожали, в глазах был туман, и головокружение было безудержным, но Феликс отбросил всё, просто проигнорировал, потому что ему нужно было быть со своими друзьями.
Он прошёл только половину пути, прежде чем услышал, как его окрикнули. Голова вновь пошла кругом, когда в воздухе прозвучал голос Чана: громкий, взволнованный и испуганный, — и всё же это было самым прекрасным, чего Феликс хотел в этом мире.
Феликс поднял глаза и увидел, что Чан стал отделяться от группы, следовал по смутному направлению Феликса, чтобы попытаться найти его. В глазах поселилась растерянность, пока Чан изучал ситуацию в поисках друга.
Феликс хотел позвать его, но его бок ревел от жжения, в глазах стояли слёзы. Всё, что он мог издать, это лёгкий писк, заставивший его грудь взорваться. А боль пронзила его так сильно, что он взвыл.
К счастью, крика было достаточно, чтобы Чан услышал, и Феликс с пеленой на глазах наблюдал за тем, как лицо Чана резко дёрнулось, чтобы найти его, глаза бегали в поисках несколько секунд, прежде чем расширились от ужаса.
Феликс видел тот самый момент, когда осознание осенило Чана; тот момент, когда взгляд Чана опустился на окровавленное место; именно тот момент, когда тело Чана ужасно напряглось и рвануло, и он внезапно подбежал к Феликсу, вероятно, быстрее, чем когда-либо в своей жизни.
Это должно было быть обнадёживающим зрелищем. Феликсу должно было стать легче, от того что кто-то идёт к нему. Но он мог только хныкать от страха, отобразившегося на лице Чана, от паники, которая явно застыла в его венах.
Это заставило Феликса рухнуть на землю, его колени, наконец, подкосились, и Чан достиг его как раз вовремя, чтобы Феликс упал ему на грудь, всхлипывая в рубашку.
— Всё в порядке, — Чан едва ли не закричал, опуская Феликса на землю, и их глаза наполнились слезами. Чан продолжал говорить голосом, который с каждой секундой становился всё громче и безумнее, когда он затащил Феликса к себе на колени. — Всё хорошо. С тобой всё будет в порядке. С тобой всё будет хорошо, Феликс. Ничего страшного. Всё в порядке. Ты будешь в порядке.
Та же мантра продолжала слетать с губ Чана, и Феликс не мог не заметить, что это звучало больше как мольба, чем уверенность; что голос Чана дрожал сильнее с каждым словом. Чан сжимал руками рану Феликса, успокаивая его. Когда Феликс взвыл, он только громче закричал, что всё будет хорошо, что с Феликсом всё будет в порядке.
Феликс знал, что это ложь. Он знал, что с ним не будет всё в порядке.
Но он бы скорее умер, если бы Чан и остальные были бы не в порядке.
— Ты прав, хён, — сумел сказать Феликс слабым и напряженным голосом, но всё же достаточно красивым, чтобы Чан посмотрел вниз со всей любовью в глазах. — Всё будет хорошо. Вы будете в порядке. Все вы будете в порядке.
— Нет, Феликс, — рыдал Чан и качал головой, слёзы текли по его лицу, даже когда Феликс потянулся, чтобы сжать свою футболку в кулаке. — С тобой тоже всё будет в порядке. Ты должен быть в порядке, Ликси. Ты должен.
Феликс смог только выдать негромкое «мне жаль», его тело горело, когда Чан повернулся насколько мог, и закричал:
— На помощь! — Чан завопил, его голос прерывался и горло явно надломилось, когда Феликс вздрогнул в его руках, тело было слабее, чем когда-либо прежде. — Пожалуйста, помогите!
Феликс смог наклониться через плечи Чана настолько, чтобы увидеть, как все остальные мальчики подпрыгнули от звука его голоса. Все они повернулись и на миг перестали дышать, когда увидели, что Чан сжимает в руках Феликса. Всё было залито кровью настолько, что они смогли увидеть это с самолёта.
Феликс вскрикнул, когда они все стали бежать в их сторону. Когда он услышал, как они кричали о подмоге и первой помощи. Когда они мчались, с побледневшими лицами и ужасом на них, явно контролирующем каждый их шаг.
— Они все идут, Ликс, — сумел сказать Чан умоляющим голосом, разбившим Феликсу сердце. — Мы поможем тебе, мы всё уладим, и с тобой всё будет хорошо.
Феликс покачал головой. Он не хотел видеть их такими. Он не хотел видеть ужас на их лицах. Он не хотел умирать, если оставит их опечаленными.
— Мне очень жаль, — попытался повторить Феликс, не обращая внимания на утешения Чана, крепче сжимая его рубашку. — Я люблю вас. Я так сильно люблю вас. Мне очень жаль.
Но Чан заплакал только сильнее, Сынмин присоединился к его слезам, сев на колени по правую сторону, хныканье Чонина слышалось слева от них, а все остальные уселись рядом в разном состоянии опустошения, когда Феликс просто пытался взглянуть на них всех.
Он не мог позволить им грустить.
— С-спасибо, — попытался сказать он, дыхание становилось тяжелее, заставляя задыхаться от слов, — я бы не смог этого сделать без вас. Спасибо вам за всё.
— Не говори так, Феликс, — пробормотал Хёнджин сквозь свежие слёзы, появившиеся на его лице, и рыдания, застрявшие в груди. Он прижимал тёплую руку к щеке Феликса и подавлял вздох от ужасающего отсутствия жизни под кончиками пальцев. — Тебе не нужно благодарить нас. Ты никуда не уйдёшь, понятно? Ты останешься здесь, прямо здесь, с нами, там, где твоё место.
Его голос задрожал на последних словах. Джисон разрыдался от услышанного и скрыл свои горькие рыдания в ладонях, когда Феликс снова застонал, пытаясь отвернуться от вида их боли.
— Пожалуйста, — всхлипнул он, но поймав взгляд Минхо, в момент такого отчаяния обнявшего Джисона, он перестал дышать. — Пожалуйста, с вами всё будет в порядке. Вы должны быть в порядке. Я вам не нуж…
— Даже не думай договорить это предложение до конца! — Чанбин вмешался с такой свирепостью, что все они вздрогнули. Огонь только сильнее горел в их жилах, когда Феликс почувствовал, как его бок снова пронзают шипы, боль расплывалась по всему телу, а дыхание опасно зависло в горле: — Ты нужен нам, Феликс. Разумеется, ты нам нужен.
У парня не было сил возражать, он только позволил себе плакать, когда Хёнджин отошёл, чтобы Чанбин мог взять лицо Феликса в свои ладони. Его грубые руки прижались к щекам Феликса, большие пальцы осторожно пробежались по веснушкам, вытирая слёзы. Феликсу удалось поднять взгляд настолько, чтобы встретиться с глазами Чанбина, чувствуя новую волну агонии от абсолютной любви и паники, озаряющей его.
— Ты нам нужен, Ликс, — в этот раз Чанбин перешёл на шёпот, но всё равно он был громче любого крика, голос был отчаянным и умоляющим, и в то же время таким ангельским, пока Феликс его слушал.
Он не мог представить свою смерть в окружении чужого голоса. Он не мог представить свою смерть в других руках. Он не мог представить себе смерть в присутствии кого-то абсолютно постороннего.
Это всё, что Феликсу только было нужно.
Всё, что ему было нужно, это быть в объятиях Чана, пока Чанбин склонялся над ним, а все остальные были в пределах досягаемости, — их присутствие было способно отправить Феликса в мирный сон.
— Нет, Феликс!
Феликс едва слышал крик Чонина, его глаза начали закрываться, тело расслабляться, а боль, наконец, стала исчезать, когда руки сжались вокруг его лица.
— Феликс, не засыпай!
Феликс пытался прислушаться, он действительно слушал, но какая-то сила тянула его тело вниз, где было место подальше от боли, где обещали, что больше не будет слёз. Феликс не хотел больше слёз. Он не хотел больше слышать рыдания своих друзей.
Поэтому он позволил утащить себя.
— Феликс, очнись! Сражайся! Борись ради нас!
Этот голос. Теперь он перешёл на крик. Он был сильно громче, чем все остальные, громче, чем все обещания, громче, чем мир, который окружал Феликса.
Этот голос принадлежал Чанбину.
Это был не просто покой, это было тепло. Это были не просто обещания, это было счастье. Это было не просто место, это была любовь.
И Феликсу хотелось любви. Он хотел любви больше всего на свете. Он справился бы со всеми слезами, плачем и болью, если бы это значило, что его любят. Он бы справился со всем, что мир преподносил ему, если бы это означало, что он останется с семью людьми, которых он любил больше всего на свете. Он бы навсегда остался жив, если бы это значило, что он всё ещё будет рядом с ними.
— Продолжай бороться, Феликс!
Так Феликс и сделал.
***
Следующие несколько дней были затуманены тьмой, болью и тревожными криками. Феликс не знал, что происходит. Он не знал, где был. Он даже не знал, жив ли он. Но он продолжал бороться. Он продолжал бороться, когда чувствовал, что его отрывают от земли. Когда боль жестоко охватила всё его тело, и он ощущал поспешные толчки, находясь в чьих-то руках, рот открывался в беззвучном крике, а глаза закрывались в мольбе о бессознательном состоянии. Феликс продолжал бороться, когда вокруг него раздался вопль. Он мог слышать требования об операции, крики о перевязках и незнакомые медицинские термины, визг о которых он слышал над собой. Когда его двигали, толкали и поворачивали, незнакомые лица заставляли его открывать глаза и говорили, что его ждут семь человек. Феликс продолжал бороться, когда всё потемнело, когда весь мир исчез, весь шум затих, и он оказался в ловушке кромешной тьмы. Было душно. Он был словно изолирован. Это было ужасно. Его тянули за каждую клетку, за каждую вену, каждый сантиметр его кожи с неимоверной силой тащило по направлению тьмы. Он практически чувствовал, что его вытесняют из бытия. Он слышал, как что-то могущественное пытается сказать ему, где его место. Но Феликс продолжал борьбу. Он продолжал сражаться, даже когда сиял свет. Свет, взывающий к нему. Свет, который его манил. Совершенно прекрасный свет. Он хотел позволить себе окунуться в него, он хотел полностью раствориться в его тепле. Но потом он услышал нечто. Он услышал мольбу. Она была на далёком расстоянии, словно её произносили за пределами этого мира, но Феликс всё еще мог слышать, какой громкой и отчётливой она была. — Феликс, — это был голос Чана, он казался сломленным, разбитым и бессильным, чего никогда не должно было произойти, но в нём всё ещё было пламя, заставившее грудь Феликса взорваться. Этот голос принёс Феликсу утешение. Этот голос принёс ему счастье. Этот голос пробудил в нём желание жить. — Не знаю, слышишь ли ты меня. Да! Феликсу хотелось кричать, хотелось заорать, завопить и замычать, пока его горло не разорвалось бы, глаза не стали слезиться, и его, наконец, не увидел тот, кого он любил больше всего на свете. Да! Я слышу тебя! Но это было бесполезно, тело Феликса всё ещё было разорвано в клочья, и свет отдалялся всё дальше и дальше от него, окружая до такой степени, что он едва мог дышать. Сияние должно было быть идеальным, оно должно было быть всем, чего когда-либо хотел Феликс. Но он не желал ничего, кроме того, чтобы бороться с ним. Он не желал покоя; он хотел к своим друзьям. — Они даже не знают, проснёшься ли ты, — продолжал говорить Чан, несмотря на попытки Феликса бороться, на дрожь в голосе и эмоциональное напряжение, от которого Феликс чувствовал, что ломается изнутри. — Но если есть хоть какой-то крошечный, глупый, невероятный шанс, что ты меня слышишь, тогда нужно, чтобы ты доказал им, что они неправы. Феликсу хотелось плакать. Он хотел почувствовать, как его тело снова собралось по частичкам, так что он смог бы рухнуть на пол, уткнуться лицом в колени и рыдать. Чан не должен звучать так подавленно. Чан не должен казаться таким отчаявшимся. Прекрасный, сильный, храбрый и чудесный Чан никогда не должен превратиться в сломленного солдата, сидящего у постели больного. — Мне нужно, чтобы ты проснулся, Ликс, — Феликс слышал плач Чана, странное тепло окутывало его руку, когда солёная жидкость стекала по его запястью. Слёзы Чана были настолько реальными, что где бы ни находился Феликс, они только разбивали ему сердце ещё больше, чем когда он пытался снова спрятаться от света. — Нам всем нужно, чтобы ты проснулся, — с трудом сказал Чан, как будто он не мог выговорить слова, как будто кусал костяшки пальцев, когда произносил их: — Ты должен делать так, как говорит Чанбин, солнце. Ты должен продолжать бороться. Ещё один надлом в голосе Чана стал последней каплей. Целая волна горя захлестнула тело Феликса, и он почувствовал, что внутри что-то треснуло. Свет исчез по щелчку, и внезапно Феликс стал падать, падать, и вновь падать во тьму. Он проваливался, и света больше не было. И вновь падал, и мог слышать так много голосов. И снова тонул во мраке, и весь мир устремился к нему. И всё же каким-то образом, несмотря на все крики, отрицания и всю жизнь Феликса, мелькавшую перед его глазами, голос Чана был громче всего. — Тебе нужно продолжать сражаться, Феликс, ради нас. Так Феликс и сделал.***
В следующий раз, когда Феликс открыл глаза, он вернулся в реальный мир. Он не знал, где был раньше, он даже не смог вспомнить это через пару часов, но он вздохнул с невероятным облегчением, что проснулся в том же мире, в котором заснул. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он лежит на больничной койке. Его окружали белые простыни, белые стены, белая мебель и рядом был маленький рыжий мальчик, свернувшийся калачиком у кровати Феликса. Феликс не смог сдержать улыбку, чувство удовлетворения пронизывало его, когда он лениво повернул голову туда, где дремал Чонин, скрестив конечности на крошечном больничном кресле. Зрелище было восхитительным, и Феликс пожалел, что не знал, где находится его телефон, чтобы сделать снимок и запомнить этот момент навсегда. Можно было с уверенностью сказать, что теперь Феликс гораздо больше ценил свои воспоминания. Но то, что Феликс по-прежнему ценил больше всего на свете, были, очевидно, его драгоценные ребята, поэтому он довольствовался тем, что слегка сжал руку Чонина и обошёлся легкой улыбкой, наблюдая, как мальчик просыпается. Феликсу хотелось ворковать, когда Чонин фыркнул про себя и поднял руку, чтобы потереть лицо, немного бормоча. Пока что Феликсу приходилось сопротивляться сильному желанию повернуться к нему, не желая усугублять боль в боку. — Хён, что? — сонно сказал Чонин, прежде чем его охватило осознание, и всё его тело вздрогнуло, вскочило на сиденье, и он встретился взглядом с Феликсом в момент, заставивший его взвизгнуть: — Феликс-хён! Милый! Ты проснулся! Феликс проигнорировал боль, хихикая. На глаза навернулись слёзы, когда Чонин начал рыдать, его лицо залилось слезами, пока он хныкал, скулил и затем бросился вперёд, чтобы сжать руку Феликса, облачённую в больничную рубашку, и уткнуться лицом в его грудь. — Я так счастлив, что ты проснулся, хён! — он воскликнул. — Боже мой, я так рад, что ты жив. Ты не представляешь, через что ты заставил нас пройти. Твоё сердце останавливалось несколько раз, и им практически пришлось разрезать тебя в самолёте, и, господи, ты кричал, но затем внезапно перестал, и мы подумали, что потеряли тебя. Мы действительно думали, что потеряли тебя. Чонин рыдал при каждом слове, рубашка Феликса пропиталась слезами. Он поднял руку, чтобы дрожащими движениями провести по спине друга, всё еще чувствуя слабость от травмы, но не запнувшись, чтобы шепнуть Чонину на ухо: — Всё в порядке, теперь я здесь, я жив, — сказал Феликс, — мне очень жаль. Мне правда жаль, что это произошло. Я думаю, что многое прочувствовал из этого. Я помню отрывками, но вы никогда не должны были это видеть. Простите. — Боже, хён, не извиняйся! — Чонин поднял голову с груди Феликса и посмотрел ему прямо в глаза, крепче сжимая больничную рубашку, и сказал сквозь слезы: — Никогда, никогда не сожалей об этом. Это мы должны благодарить тебя. Ты продолжал бороться со всем этим, и был достаточно силён, чтобы остаться в живых. Это было для нас? Ты жил ради нас? Феликс кивнул, не задумываясь, сглатывая собственные слёзы. Ему удалось выдавить следующие слова, обхватив лицо Чонина маленькими дрожащими пальцами: — Без вас меня бы не было. Даже в смерти. Ни за что. Чонин улыбнулся даже сквозь хныканье, сдерживая смех, когда он уткнулся лицом в шею Феликса, снова и снова произнося слова благодарности ему в кожу. Феликс только утешал его, позволяя себе расслабиться в тепле Чонина. Он скучал по любви Чонина. Но это была не только любовь Чонина, по которой тосковал Феликс: он с облегчением обнаружил, что вскоре дверь открылась, и в комнату вошли Хёнджин, Джисон и Сынмин, и все они закричали при виде широко открытых глаз Феликса. Они оказались у его постели в мгновение ока, крича, что больше никогда не позволят ему так поступить с ними, и что они обернут его в мягкий текстиль и будут всегда защищать его. И где-то среди всего этого крика, они, вероятно, сказали, что любят Феликса очень, очень сильно. И Феликс сказал, что тоже любит их. Он повторял это снова и снова, пока они обнимали его: они потирали его бок, пробегали пальцами по его волосам и плакали ему в грудь, обещая никогда не отпускать его, пока Феликс позволял им лелеять его. И когда вошёл Чанбин, слёз стало только больше. Чанбин говорил так быстро, практически проговаривая речитативом, когда он бросился на Феликса и прижал того к себе, поцеловал его щеки, волосы и лоб, потирая спину и рассказывая о том, как он благодарен за то, что Феликс жив. Феликсу оставалось только смеяться и плакать, чувствуя то же покалывание счастья, когда вошли Чан и Минхо. Они бережно обняли его, почти убаюкивая, они шептали и пели ему, как будто он был сделан из хрусталя; прикосновения пальцев были нежными, а голоса мягкими, заставляющими его вспомнить, как он счастлив, что остался жив. Феликс не мог умереть в тот день, он бы просто не выжил. Он бы не выжил без того, как Чанбин постоянно гладил пальцами его веснушки, когда они отправлялись домой. Это было последнее прикосновение, которое Феликс помнил перед тем, как чуть не умер; последняя вспышка тепла, за которую он цеплялся, прежде чем всё остыло. Чанбин, похоже, тоже это почувствовал; после этого дня он всегда держал лицо Феликса в своих ладонях. Он гладил его по щекам, целовал в нос и шептал, что он очень, очень рад, что Феликс всё ещё с ними. И в один из таких случаев, поздно ночью, когда ещё одна миссия только что закончилась, все они замерзли, устали и задавались вопросом, почему они вообще согласились на спасательные операции, Чанбин снова берёт лицо Феликса в ладони, смотрит ему в глаза и спрашивает, почему. — Почему? — он шептал, вопросы кружились вокруг вместе с чистой любовью в его глазах. — Почему ты вернулся к этому? Почему ты остался жив в мире, который вот-вот развалится? И Феликс ответил без раздумий. — Ты сказал мне продолжать бороться, хён, — говорит он, — я так и сделал.
