Либо хорошо, либо никак

Стив замечает случайно — в раздевалке Клинт снимает свою пропотевшую потом насквозь футболку, и на долгие — для суперсолдата, по крайней мере — мгновения, уложившиеся в пару секунд, видна его обнаженная спина. И она… Боже. В какой-то момент прошлого на ней явно не было даже живого места. Сейчас всё кажется куда лучше, но всё равно ужасает — там, где должна быть кожа, сплошное розовое месиво, лишь явственным чудом не ставшее рубцом. Следов — от тяжелой плети, или, быть может, от кнута — неисчислимое количество, и они отличаются по степени свежести, от ещё насыщенно-малиновых до светло-розовых и совсем белых, едва отличимых от кожи. Это выглядит так, словно Клинта методично пытали месяцами, из раза в раз оставляя новые следы, но при этом будучи озабоченным в том, чтобы в итоге они сошли, не оставив никаких признаков произошедшего. И Стив, будучи честным, вспоминает войну: вспоминает бледные лица пленных и их изуродованные тела, вспоминает, как смотрели они потерянно и без малейшей искры во взгляде, как плакали — беззвучно, разучившись делиться нескончаемой болью хоть с кем-нибудь. И это приводит его в ужас: чёрт побери, он проснулся в будущем, но отчего-то подобные зверства не только никуда не делись, но стали возможны и вне войны, где стираются границы и условности. И Клинт, мститель, несомненно, сильный и умный… Почему? Он осознаёт это в едином мгновении, когда на миг задерживает взгляд на его спине, а потом Клинт натягивает другую, повседневную футболку, фиолетовую, с глупым принтом, и, улыбаясь, отдаёт пять кому-то за периферией и уходит отсюда, оставляя ощущение нормальности и быта. Уходит, когда, возможно, вскоре кто-то вновь будет его истязать, а он это позволит. Стив ощутил подкатывающую к горлу тошноту. Должно быть, это было домашним насилием. Клинт каждый раз возвращался к тому, кто в итоге заставлял его страдать. Его затошнило от одной мысли об этом. Нужно что-то делать, с непонятной отчаянностью подумал Стив. Никто не заслуживал подобного отношения к себе. Человек в ловушке отношений заслуживал спасения. И… Чёрт, ну это же был Клинт, они были боевыми товарищами, и для Стива это значило гораздо больше. Но он никогда не слышал про то, чтобы у Клинта была семья, или, быть может, партнёр — квартира на одного, вечные интрижки на пару недель, о которых он охотно рассказывал на брифингах, мёртвые родители и совершенно бедовый брат, след которого Мстители потеряли где-то месяц назад в Южной Африке. Вместе с этим… Ему было, с чего начать искать. И он начал. Когда ты, фактически, руководишь Мстителями, у тебя достаточно источников информации — доступы к базам данным, сети осведомителей, информаторы. Невероятно много сведений обо всём, требующих анализа и систематизации. Информации о Клинте одновременно и много, и мало — многое из неё откровенно ложно, многое приукрашено, а немалую часть истинного составляют отчёты самого Клинта — ни грамма лжи, но невероятно забористые завороты и отходы от темы, от которых создаётся смутное ощущение, что едешь крышей. Это то, чем он теперь занимается на досуге — разбирается, читает, отбирает зёрна от плевел. Даже с учётом того, что Стив старается придерживаться протоколов безопасности и секретности, дело продвигается, и в один момент у него создаётся смутное впечатление, что он знает, что произошло, и стоит наконец обратиться к Клинту напрямую. В тот же момент в его апартаменты в башне стучится Наташа, открыто демонстрируя, что для того, чтобы скрыться от неё, нужны протоколы на уровень выше. — Не делай этого, — говорит она со всей серьёзностью ему, не утруждаясь уточнениями и пояснениями. Она выигрывает его в количестве имеемой на руках информации, и не даёт засомневаться в этом ни на мгновение. Стив склоняет голову. В его позе — не недоумение, нет, но вопрос. — Почему? — вежливо уточняет он. Вместо ответа Наташа беспрепятственно проскальзывает внутрь. В его гостиной она усаживается в кресло, по-свойски закидывая ногу на ногу, и скрещивает руки на груди. Предел закрытости позы, словно бы она желала максимально от него оградиться. Стив сел напротив, и только тогда она заговорила. — Потому что ты заставишь его вспомнить о том, что случилось, — спокойно произносит она, — и это сломает его снова. Он уверен, что знает ответ, но всё равно спрашивает. — Вспомнить о чём? И Наташа отвечает с промедлением, как с единственной демонстрацией собственного дискомфорта и эмоций. Несмотря на это, она осталась спокойной. — О том, что он поспособствовал убийству Фила Коулсона, — словно это всё объясняло, и это действительно… почти. — Как факт смерти Фила Коулсона оправдывает следы на спине? — Стив словно бы интересуется, но на деле — нет. — Не оправдывает, — Наташа взмахивает своей рыжей копной, — но даёт причину не говорить об этом с Клинтом. Следы оправдывает то, что Фил оставлял их сугубо с горячего одобрения самого Бартона. Возможно, немой вопрос читается в его взгляде слишком чётко, так что Наташа безошибочно отвечает и на него: — Мазохизм. Добавь современную психиатрию в список того, с чем тебе нужно ознакомиться в новом веке. И Стив коротко кивает — теперь он в замешательстве. Нет смысла говорить о том, что он не может судить о теме, которую не изучил ранее должно внимательно. Это значит, что они сошли с тропы, понятной ему, зайдя в запутанные дебри. Наташа внимательно всматривается в него, словно бы пытаясь что-то отыскать, а потом наклоняет корпус вперёд, отчего выглядит на грани агрессии. — Самые свежие следы оставила я, — произносит она, и голос звучит подозрительно глухо, — потому что Клинт пришёл и честно сказал, что лишь боль заставит его не думать о том, чтобы пустить себе пулю в голову. И я сделала то, что была должна сделать. В её взгляде появляется что-то невыразимо-острое, и лишь в этом отражается обоюдоострая опасность черной вдовы в ней. — И если ты решишь разбередить эти раны, — негромко и спокойно, словно бы просто сообщая к сведению, говорит Наташа, — то я тоже сделаю то, что должна. Она поднимается из кресла и с непонятной стремительностью покидает его апартаменты, не став прощаться, оставив Стива в полном одиночестве.