пьяный корабль

Ему больше не больно. Жан усмехается с каким-то мрачным удовлетворением, когда дверь за Рико закрывается и комната погружается в тишину. Рико оставил его прямо на полу — сегодня он решил навестить Моро самостоятельно. Жан медленно поднимается, чувствуя, как покалывание отдаёт в коленных чашечках и на четвереньках ползёт к кровати, чтобы неуклюже завалиться на жёсткий матрас и представить, будто этого всего не было. Жадно облизывает губы, стремясь избавиться от горчащего привкуса прилива, пока его спальня покачивается буруном, а любая точка опоры исчезает. Тазобедренные суставы сводит, когда он силится подняться, но Жан не оставляет своих жалких попыток. Проходит несколько минут или часов, он не может сказать точно — Рико забрал из его комнаты все часы, поэтому Моро не имеет ни малейшего представления о том, сколько времени длилась вечерняя пытка — и Жан наконец забирается на кровать, упираясь лопатками в ясеневую спинку. Опрокидывает голову назад, стараясь дышать ровнее — волны поднимаются чуть выше, солёной плетью хлеща по рёбрам, — изголовье кровати становится до невозможности неудобным и больно отдавливает спину. Жан пытается сфокусироваться и смотрит на лампочку немигающим взглядом, потому что если закрыть глаза, под веками снова запляшет раскалённый до белого девятый вал, запечатанный в плёнку мутной пены, который навязчивым шумом вгрызается в барабанную перепонку каждый раз, как Рико вдалбливает его в холодный камень. Ему больше не больно. Жан взирает на маслянисто-жёлтый круг света до того момента, как на конъюнктиве не отпечатывается его бледный двойник. Хрипло откашливается и бормочет себе под нос по памяти, удивляясь, что не успел сорвать голос: — L’eau verte pénétra ma coque de sapin et des taches de vins bleus et des vomissures me lava, dispersant gouvernail et grappin¹. Он чувствует себя преступником — Морияма позаботился бы о том, чтобы отрезать Жану язык, если бы услышал от него хоть слово на французском — но продолжает декламировать самому себе, хотя и не помнит половины катренов: — Je sais les cieux crevant en éclairs, et les trombes et les ressacs, et les courants : je sais le soir, l’aube exaltée ainsi qu’un peuple de colombes². Вытирает уголки рта от сукровицы, сочащейся из старой раны на нижней губе — Рико не стал с ним церемониться и позаботился о том, чтобы Жан запомнил этот вечер так же хорошо, как и все остальные; скручивается калачиком на матрасе, пахнущем потом, запах которого перебивает даже одеколон Мориямы — Жан задерживает дыхание, боясь занести хоть немного в лёгкие. Ему больше не больно. Он сглатывает несуществующий комок в горле и шепчет: — J’ai rêvé la nuit verte aux neiges éblouies, baisers montant aux yeux des mers avec lenteurs³, — закашливается в крепко сжатую в кулак ладонь, подавившись собственной слюной, и с опаской смотрит на дверь — только бы Рико не вернулся только бы Рико не вернулся только бы Рико не вернулся. Его мутит от одних лишь мыслей о приходе Мориямы — хотя это также может быть результатом пребывания в помещении со спёртым воздухом, говорит он себе; нужно ложиться, иначе завтра — или уже сегодня? — Рико соскребёт его с кровати клюшкой, говорит он себе; роговица словно оплавляется, когда Жан пытается прикрыть глаза, и преломляет свет лампочки так, что в сетчатку врезаются каменеющие хребты моря, и сердцебиение ускоряется, отзываясь где-то около височной кости. — Or moi, bateau perdu sous les cheveux des anses, jeté par l’ouragan dans l’éther sans oiseau⁴, — сжимает челюсти и выплёвывает напоследок, представляя, что от каждой строчки Рико будет мучиться так же, как и он сейчас. На смену тихой ярости приходит странная, набухшая усталость вперемешку с ироничной покорностью. Завтра — или уже сегодня — за ним придёт Рико; это тоже часть плана: забрать у него часы, чтобы каждое утро будить Жана самостоятельно. А Жан что — делает вдох, проваливаясь в липкую, тошнотворную дрёму. Ему снится Северное море, остужающее воспалённую плоть с неизвестной доселе бережностью, сострадательно облизывающее окровавленные щиколотки своим шершавым языком. Жану снится пьяное судно, лениво колыхающееся на тёмно-зелёном бутылочном стекле воды — и только ему одному известно, что он и есть этим кораблём.