Потребность любви

Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели — невинная веселость и беспредельная потребность любви — были единственными побуждениями в жизни?

© Л.Н. Толстой «Детство»

Меня переполняли чувства. Мне казалось, что вот он, этот момент, определяющий меня. Я наконец-то понял, я осознал такие простые истины, что пылились внутри меня годами! Я люблю его. Это было ясно, как день. Я никак не мог разобраться, почему не видел этого раньше. Каждый раз, когда мне хотелось его коснуться, я отдергивал руку, когда я улыбался от одного его вида, когда мне хотелось тратить свое время только на него, внутри зрело что-то противоречивое и непонятное, чему я до поры до времени не давал никакого выхода. И это мучило меня. И все наконец встало на свои места. Я поступаю правильно, прийти и признаться — это единственно верный поступок. Раньше я поступал неверно, каждый раз, когда я почти понимал, я отворачивался и от него, и от себя, прятал свою голову в воображаемый песок, но этому нужно положить конец. Я же вижу, как он смотрит на меня, когда думает, что я не смотрю. Он наблюдает за мной. Он тоже меня любит, я в этом абсолютно уверен. Он скрывает это, как может, прячет среди складок своей мантии, но я-то вижу, потому что знаю его, как никто другой. Я не знаю, все ли будет так же, как раньше, когда я признаюсь? Я представляю, как мы будем обниматься часами, лежа среди заумных трактатов, и иногда он будет слабо улыбаться, что в его исполнении будет казаться целым выступлением. Изредка будем вместе шататься по кафешкам, ходить на дурацкие маггловские фильмы, где я буду смеяться, а он будет ворчать, что я опять объедаюсь этой несъедобной гадостью под названием попкорн и пью газировку. Мы просто будем вместе, как герои с картинки. Я буду скрывать от него, что курю, а он — свои ночные посиделки в лаборатории. Как будто я о них не знаю. Думаю, что и про курение он знает, просто предоставляет свободу выбора. Хочешь — кури. Наверное, за это я его и полюбил. Он не орет, когда я делаю что-то глупое, не читает бессмысленных нотаций, просто белеет и уходит. Мол, хочешь самоубиваться — дело твое, не мое, и вообще я здесь ни при чем. А то, что после этого все сигареты в доме куда-то бесследно испаряются вместе с зажигалками, так это досадное совпадение. Наверное, мы созданы друг для друга. С первого взгляда кажется, что нет людей, настолько не похожих друг на друга, но это не так. Где-то в глубине души мы очень похожи. Нам нравятся одни и те же детективы, и мы оба обожаем рагу из кролика. Впрочем, иногда Северус кривится, когда ест его, но я уверен, что он лишь делает вид. Я уже почти у кабинета. Мне немного страшно, все-таки это день, который изменит всю мою жизнь. Я уверен, что он станет лучшим в моей жизни, поэтому мне надо запомнить все хорошенько. Не каждый день является таким значимым для меня лично. Этих дней не так уж и много, если честно. — Привет, — я захожу в кабинет без стука, у Северуса хороший слух. Он услышал меня еще в тот момент, когда я подходил к закрытой двери. — Привет. Ты неожиданно рано. Что-то случилось? — Нет, я хотел поговорить. — Поговорить? Тогда входи, только постарайся быть кратким. У меня много работы, — впрочем, у него всегда много работы, так что ничего необычного. Я сажусь на стул напротив него. Между нами стол. Сейчас это разделение кажется мне неуместным, но подходить ближе, когда он так отстранен и по-рабочему сосредоточен, мне совершенно не хочется. Только откладывать на потом я не хочу. — Я люблю тебя, — не знаю, чего я ожидал. Улыбки в его глазах? — Ты пьян? — он холодно смотрит на меня. Он всегда холоден, когда недоволен. Он всегда немного отстранен. — Нннет, почему ты так решил? — Потому что ты говоришь глупости. Если это какая-то шутка, то весьма неудачная. Так что если это все, что ты хотел мне сказать, то выметайся. — Но это никакая не шутка, я действительно люблю тебя! — сижу и жду хоть какой-то реакции. Почему он не рад, почему он молчит? Я не понимаю. Профессор все еще молчит, уставившись вдаль. Я начинаю ерзать на стуле, я не могу уйти, мне нужен его положительный ответ! Как ни странно, он не отчитывает меня, не говорит сидеть ровно и внимать его словам, а достает палочку и начинает бормотать какие-то заклинания, а потом ехидно спрашивает: — Что, Поттер, все еще страдаешь от неземной любви ко мне? — Да, — четко и лаконично отвечаю я, потому что уверен в этом ответе так же, как и во время своего прихода. — Так, — Северус начинает хмуриться, — Здесь нужен комплексный анализатор, обычные заклинания явно не справляются, и как это могли пропустить твои защитные артефакты, я не понимаю … — Северус, я люблю тебя без зелий и заклинаний, это то чувство, что я всегда испытывал к тебе, только я не понимал этого раньше, — теперь, после такой реакции, я жду от него хотя бы насмешки. Вот, Поттер, не можете отличить ненависть от любви, какой же вы болван. Но какое-то время он опять молчит. — Гарри, — начинает он осторожно и даже, страшно сказать, ласково, — Объясни мне, может, я не так тебя понимаю. Ты испытываешь ко мне привязанность, как к старшему товарищу, другу, не знаешь, как мне ее выразить, и поэтому твой разум сгенерировал такую форму выражения наших текущих взаимоотношений? — Нет, — отвечаю я, хоть и не понимаю, что здесь может быть неясного, — Я люблю тебя как мужчину и хочу быть с тобой всегда-всегда. Он смотрит на меня с оторопью. Видно, что он растерян, но я не понимаю, почему. — Почему ты так на меня смотришь? Я вижу, как ты ко мне относишься, я вижу, что ты меня любишь! — Ты … видишь… — он выглядит так, как будто сейчас расплачется, но я никогда не видел его плачущим, — Гарри, ты не так меня понимаешь. Я люблю тебя, но не в этом смысле, а как младшего друга, которого я оберегаю всю его жизнь. И тебя не смущает, что я воспитывал тебя все эти годы? — теперь он больше похож на ехидну, но нравится мне и таким. — Нет, я верю, что для истинной любви нет преград. Я чувствую любовь внутри себя. Если она есть, как ей что-то может мешать? — теперь все это больше похоже на дебаты, которые мы иногда устраиваем на домашней кухне. Впрочем, дебатами это сложно назвать: мне задается вопрос, и я должен ответить на него как можно более подробно, а потом Северус указывает на мои ошибки и объясняет, как я должен мыслить в той или иной ситуации, чтобы получить наибольшую выгоду. Но после своей небольшой речи я начинаю чувствовать разочарование, как будто все идет не по придуманному в моей голове сценарию и как будто мне показалось, что Северус меня любит. Но я уверен, что мне не показалось. — Возраст? Пол? Социальное положение? Это нездорово. Да когда ты вообще успел распробовать хоть что-то, чтобы с такой уверенностью утверждать, что любишь меня? Да что ты вообще понимаешь, щенок? — его ступор прошел, он начинает злиться и с каждой фразой распаляется все больше и больше, — Вбил себе в голову, что любишь единственного человека, от которого ты сейчас зависишь, считаешь, что если залезешь ко мне в постель, то сможешь мной манипулировать, мальчишка? Я тоже начинаю злиться. — Неужели то, что ты меня воспитывал, может встать преградой между нами, отец? — Я не твой отец, Поттер! — он все больше выходит из себя. Я давно не видел его таким злым. Я уже не думаю ни о чем, мне просто страшно. — Убирайся вон. Я встаю со стула, немного пячусь назад, спотыкаюсь и, наконец, разворачиваюсь и почти уже выхожу из помещения, когда … — Гарри? — Да? — я все еще надеюсь, какая-то крохотная частичка меня мечтает о том, что это лишь глупая шутка, и он улыбнется уголком губ и скажет, что любит меня. — Обливиэйт.

***

— Основная опасность обливиэйта — это вседозволенность. У накладывающего заклятие создается ложное ощущение, что он или она может контролировать любую реакцию человека, убрать любую его эмоцию. Поссорился с другом — обливиэйт, сказал обидное слово — обливиэйт, и все как раньше. Только обычно накладывающий не учитывает, что чувства человека не только в голове. Это сложный химический и, зачастую, магический процесс, и заклинание убирает не чувства, а только само знание. — Зачем тогда вообще это заклинание нужно? — Минус 5 баллов с Гриффиндора, мисс Патил, за вопрос без поднятой руки и разрешения. Но я на него отвечу. Само заклинание изначально разрабатывалось, как медицинское, но потерпело неудачу. Кто мне скажет, почему? Так и быть, мисс Грейнджер, отвечайте, если ваши одногруппники не в состоянии совершить простое логическое умозаключение. — Потому что чувства остаются? — Верно, мисс Грейнджер. Можно стереть из памяти матери ребенка, лишив ее почти всех воспоминаний о годах с ним, но ее любовь не уничтожить, для этого мало одного заклинания. Но вернемся к вопросу о том, зачем это заклинание необходимо. Во-первых, самостоятельно в медицине оно не применяется, но в совокупности с необходимым курсом зелий может дать успешный результат, хотя в настоящее время есть более эффективные комплексы заклинаний. Надеюсь, вы конспектируете, потому что все это будет входить в ваш итоговый экзамен. Во-вторых, иногда какие-то знания, особенно в магическом мире, становятся опасными для обладателя. И здесь эмоциональная окраска становится не важной. — Неужели в нашем современном магическом мире мы можем подвергнуться опасностям? — Я бы на вашем месте не сомневался в этом, мистер Уизли, с вашей успеваемостью, вернее даже, неуспеваемостью, конкретно вы подвергнетесь опасности в первую очередь. Минус 5 баллов с Гриффиндора за прерывание преподавателя. Хотя, специально для вас поясню, что очень во многих контрактах, в том числе и спортивных, прописан обливиэйт после увольнения. Решили сменить клуб — будьте добры забыть все секретные приемы прошлого клуба. Работаете у известного мастера зельеварения — забываете все его фирменные приемы после стажировки. Обычно за такими рода заклятиями обращаются к специалистам, потому что неумеха может стереть лишнее. Кто мне объяснит, почему именно? Ментальные заклятия мгновенного действия. Прошу вас, мистер Малфой, поделитесь с классом этой информацией. — Ментальные заклятия мгновенного действия … ммм… взаимодействуют с тем участком памяти, о котором в момент наложения думает заклинатель. — Верно, хоть и очень расплывчато, мистер Малфой, 5 баллов Слизерину. Вижу, за семестр все знания исчезли из ваших голов, поэтому повторяю еще раз. Заклинатель должен думать максимально точно о тех вещах, о которых пациент должен забыть. Например, почему не используется формулировка «забудь все, что здесь было в последние в полчаса»? Вы разговаривали с человеком вначале о лилиях, а затем поругались. Но лилии тоже входят в эти полчаса, и уже сам разум получившего заклятие решает, забывать ли весь разговор о лилиях. В особо запущенных случаях человек забудет о том, что такое лилии, а это уже грозит штрафом, как и любое ментальное воздействие, которое может привести к повреждениям памяти. А если человек забудет, что такое цветы и все моменты в его жизни, связанные с цветами? Кто мне скажет, почему при таких опасностях обливиэйт все еще разрешен? — Потому что магический мир скрывает свое существование от маггловского мира, а с 1989 года все заклинания, разрешенные применять к магглам, разрешено применять и к волшебникам… — Спасибо, мисс Грейнждер, но так как ответили с места и без разрешения, то баллов не получите. Уточню, что это заклинание, как и вся ментальная магия, остается условно разрешенной, так как во многих случаях это применение оправдано, но есть очень много моментов, когда это не так. Поэтому если вы считаете, что на вас наложили обливиэйт — можете пройти обследование в специальной комиссии Святого Мунго, а потом уже решать, стоит ли с имеющимися знаниями обращаться в комиссию по неправомерному использованию ментальных заклинаний. Кто мне перечислит все признаки обливиэйта? Сидите, мисс Грейнджер, если отвечать будете вы одна, то у меня сложится впечатление, что на весь класс наложили обливиэйт. Да, мистер Поттер? — Головная боль, потому что нарушены нейронные связи. Заторможенность. Невозможность ориентирования в ситуации. Обалдевший вид. — Удивительно, как вы между тренировками по квиддичу умудряетесь найти время для того, чтобы просмотреть учебник. Плюс один балл Гриффиндору. — Профессор, но почему это заклинание так распространено, если не имеет такого эффективного применения, как все о нем думают? — Мистер Забини, как я уже говорил, не многие в силах устоять перед соблазном. Чужие чувства для нас неведомы, откуда мы можем знать, что именно чувствует человек в моменте, который мы хотим исправить? Многим кажется, что чужие чувства недостаточно важны. Что есть обида, если она ничем не подпитана? Только обычно бывает так, что как бы человек не старался исправить отношения, если они дали трещину один раз, то дадут трещину и второй, и третий, а каждый раз память не сотрешь. Подумайте над этим. На этом урок можно считать оконченным, домашнее задание — придумать 10 случаев оправданного применения обливиэйта и 10 случаев неоправданного, прочитать следующую главу и ответить на вопросы после нее в письменном виде. А теперь все вон.

***

— Северус, а как ты на Поттера обливиэйт наложил? У него же защита? — Я ее накладывал, я ее и обошел. — Дать ментальный приказ и обойти защиту за несколько секунд произнесения слова. А ты силен! — Еще бы. А теперь заткнись, Люц, и налей мне еще выпить.

***

Когда я начал сходить с ума? Я не заметил этого момента. Впрочем, я всегда был не особо нормальным. Отец забрал меня от родственников, когда мне было где-то лет 5. Он не любит говорить о том времени, а я мало что помню. Худая женщина, как мне тогда казалось, очень старая, хотя сейчас понимаю, что ей не могло быть больше тридцати, постоянно кричала на меня и заставляла прибираться. Мальчик, такого же возраста, как я, постоянно смеялся, может, надо мною, а может, просто так. И толстый мужчина, которого я почти никогда не видел, а если уж попадался ему на глаза, то он просто смахивал меня с места своей огромной рукой и бурчал что-то про бесцельно шатающихся отродий. Из самого яркого, что осталось — воспоминания о том, как надо мной нависает этот жирный боров, а потом чернота. Может, это и к лучшему, что я не помню, что было дальше. Это последнее, что я помню об этом человеке. Потом только мой уютный дом в Тупике Прядильщика. Точнее, дом человека, который дал мне пищу и кров над головой. Дом моего отца, Северуса Снейпа. Но за долгие годы этот коттедж стал домом и для меня. Может, кто-то скажет, что в нем неуютно, мало комнат, паутина и клочки пыли, которые появлялись спустя день после уборки, но разве чистота — залог уюта? Мне нравилась эта развалюха такой, какая она есть: с протекающей крышей, постоянными сквозняками и иссохшими досками в полу, через которые можно поглядывать на нижний этаж и узнавать, в каком настроении отец, можно ли спускаться или стоит подождать, пока он успокоится. У него крутой нрав. Мне кажется, первые пару лет, я боялся его до ужаса и плакал, как только он приближался ко мне. А кто бы не боялся? Нечто в черном, напоминающее смерть из сказок, наклоняется близко-близко к твоему лицу и начинает шипеть что-то непонятное, как тут не заплачешь. Но потом я как-то свыкся. Да, это происходило очень долго, только я никогда не был особенно доверчивым, да и не сказал бы, что Северус хотел со мной общаться в то время. Он не заставлял меня ничего делать, просто кормил и следил за тем, во сколько я ложусь спать. Если я не оказывался в кровати сам около 10 вечера, то он просто подходил ко мне и пронзительно смотрел. Я сначала замирал от ужаса, а потом убегал в свою комнату и прятался под кровать. После того, как я уснул там пару раз, Северус начал выталкивать меня из-под кровати и закидывать на нее. Потом молча выключал свет и уходил. Пару недель мне хватило, чтобы оказываться к 10 в кровати самому. Когда-то я даже думал, что на самом деле умер. Вокруг никого нет, только страшный черный человек, который иногда появлялся дома и приносил еду. Первое, что я помню о Северусе — он взял меня на руки. Не помню, чтобы меня кто-нибудь брал на руки до него. Посадил меня за стол, положил брокколи в тарелку и внимательно наблюдал за тем, как я ем. Потом вздохнул и сказал, что завтрак, обед и ужин будут ждать меня, соответственно, в 8 утра, 13 часов дня и 19 часов вечера. Если я опоздаю, то буду наказан. Он еще не решил, как именно, но мне точно это не понравится. Я проникся и не опаздывал, хотя время умел определять с трудом. Просто первые дни крутился на кухне и смотрел, когда Снейп там появлялся, а потом бросал взгляд на часы. Мне кажется, до школы я так и не узнал, как определять время, а помнил только три положения стрелок, когда мне нужно быть на кухне, чтобы поесть. Даже в детстве я понимал, что Снейп страшен в гневе. Хотя тогда я еще ни разу не видел его злющим. Первые недели я целыми днями сидел дома, но мне это быстро наскучило. Вокруг были только книги. Хотя я и умел читать, но только самые простые слова, а что написано в этих книгах я и сейчас через раз понимаю. Тем более, некоторые из них пребольно били по пальцам, и гадать каждый раз, ударит ли меня, не очень-то и хотелось. Черный человек редко появлялся дома. Если появлялся, то находил меня в любой комнате, но близко не подходил, только изучающе смотрел. Ел он обычно со мной, также не произнося ни слова. Когда он не появлялся, я все равно ел. Мне казалось, что он все знает, даже если его нет рядом. Большая половина дверей была от меня закрыта. Ради любопытства я даже залез на чердак, но там была только огромная куча пыли и еще несколько стопок книг, рядом с которыми валялась старая одежда. Однажды я добрался до входной двери, и она была открыта. Я не знаю, почему Северус не закрывал ее. Может думал, что я слишком запуган, чтобы выбираться куда-то дальше дома. Да, мне было страшно, но в то время и дом пугал. Я полюбил его, но все же он слишком мрачен для ребенка. Поэтому я выбрался на улицу. Вокруг были только заброшенные дома, вокруг была тишина. По домам было видно, что там никто уже не был много лет, впрочем, наш выглядел не лучше на фоне остальных. Я заглянул в несколько, внутри от нашего дома они тоже не слишком отличались. Много пыли и паутины, полуразрушенная мебель. Впрочем, иногда попадалось что-то интересное, например, порванный плюшевый медведь. Я разговаривал с ним, и потом отвечал за него. Получался своеобразный диалог, но в те дни это была чуть ли не единственная возможность поговорить. Так мне было спокойнее, казалось, что у меня появился друг. С ним было не очень интересно играть в прятки, потому что я всегда знал, где он прячется, но другие игры были веселее. Например, я подкидывал его вперед и пытался обогнать. А еще я мог его обнимать, и мне казалось, что он обнимал меня в ответ. Правда, у него становилось все меньше и меньше ваты внутри. Я пытался рвать одежду и запихивать внутрь, но выглядело просто отвратительно. Бродить по домам было не в пример веселее, чем сидеть на одном месте. В некоторых домах были часы, и я знал, в какое время должен быть на месте, чтобы черный человек меня не хватился. Пару раз я заплутал и чуть не припозднился. Но страх опоздать вел меня, ведь что может сделать мистер Смерть со мной в случае задержки — узнавать не хотелось. Откуда-то я знал, что умирать очень больно. Ведь то, что я уже умер, не значило, что я не могу сделать это еще раз. Во всяком случае, когда я упал и разбил коленку, она очень сильно болела. Однажды я забрел особенно далеко. Мне казалось, что я слышу шум машин. Что это такое, я помнил очень смутно, но вроде как раньше они мне нравились. Но вдруг появился черный человек. Откуда он тут взялся? Только что не было — и раз. Я разинул рот, никогда раньше такого не видел. Он молча подошел, взял меня за руку, и моя голова закружилась. Так плохо мне не было никогда. Я упал на пол, кажется, опять разбил коленку, но это было не важно. В мою голову словно выстрелили, так сильно она болела. Меня вырвало на дощатый пол. Откуда он тут взялся, ведь мы только что стояли на асфальте? Мир вокруг меня угрожающе качался. Мы снова были дома. Как так получилось? Мое внимание привлек человек, которого я никогда раньше не видел. У него была длинная борода, которая доставала до самого пола, цветастое фиолетовое платье и сверкающие очки-половинки. — Северус, — сказал голос незнакомого старика укоряюще. Так я первый раз услышал имя моего отца. Но тогда я еще не знал, что этот суровый человек станет мне ближе, чем кто бы то ни было, на долгие годы, да и в те минуты не имело это никакого значения. Колено все еще саднило, рядом была лужа блевотины. Не лучшая компания, чтобы думать о странных людях, нависающих над тобой. — Скорджифай, — резко сказал черный человек, махая серебряным жезлом. — Феруло. Коленка обмоталась бинтами сама собой, а лужица неприятной кашицы исчезла. Я был настолько поражен, что молча смотрел то на пустой пол, то на обвязанную коленку. Вопросов с каждой секундой становилось все больше, но у меня не было уверенности, что кто-то на них ответит. — Альбус, вы хотели посмотреть на мальчика? Смотрите, — с насмешкой сказал мужчина, схватив меня за воротник кофты и подняв одним уверенным рывком. — Северус, ты слишком жесток к ребенку. — Я жесток? Так заберите его от меня, Альбус! И не надо на меня так смотреть. Я говорил, что не гожусь для этой работенки. А вы говорили, что мальчик в моем доме — временное решение. — Другого варианта у меня нет сейчас, Северус. Я надеюсь, что ты проявишь соответствующее благоразумие и выполнишь свои обязательства согласно совести. — У этого ребенка есть и будет все то, в чем нуждаются дети. Пища, дом. И даже больше того, у него есть то, чего не было у меня в детстве. — И что же это, позволь спросить? — Свобода. Он волен делать, что хочет. Я даю ему все тепло, которое у меня есть, и не вам просить у меня большего! Если вам так важен этот мальчик, то заберите его и сами воспитывайте. Я не хотел его, Альбус, вы навязали мне его, как навязывали многие другие вещи… Глаза, голос, ухмылка — любое напоминание о прошлом причиняет мне невыносимую боль. А чем вы лучше, Альбус, если отдаете мальчика мне, человеку, который не сможет полноценно о нем заботиться? Он не говорил, а почти шептал, но мне казалось, что этот шепот громче тысячи криков. — В память о… — НЕ ПРОИЗНОСИТЕ ЭТО ИМЯ ПРИ МНЕ! — и пол задрожал. Мне казалось, что весь дом начинает дрожать. Я молчал весь разговор, не понимая и половины. Было ясно только то, что речь идет обо мне, и черный человек, ставший уже привычным, не хочет меня. Но сейчас, в эту самую секунду, мне казалось, что еще немного, и дом разрушится на мелкие кусочки. От шока и какого-то ощущения давления я не мог вымолвить ни звука, мне хотелось закричать, но я не мог. Вокруг летали предметы. Вот закружился столик, стоявший в центре гостиной, с размаху ударился о стену и раскололся на несколько частей. Про более мелкие предметы и говорить не стоит, они просто взлетали на воздух и летали по спирали вокруг черного человека, молча стоящего вокруг этого всего. Меня подхватили чужие руки и подтащили к себе, приобняв. Вокруг рушился мир, а я прижался к груди незнакомого мне человека, спрятав лицо в немного жестковатой ткани, и старался не заплакать, потому что такие большие мальчики, как я, не плачут. — Мой мальчик… Я понял твои аргументы, если тебе настолько тяжело, что ты выражаешь это бесконтрольными магическими выбросами, то я поищу другие возможности. В любом случае я считаю, что остаться вместе было бы для вас лучшим вариантом. Гарри, как ты себя чувствуешь? Гарри? Я не понимал ничего. Я был слишком мал, ничего не знал об этом загадочном «мире смерти». Летающие предметы, я, перемещающийся, как солнечный луч, с одного края улицы на другой, коленки, перевязывающиеся сами собой. Слишком много вещей, которые заводили меня в тупик. Тем более, никто никогда не спрашивал меня о моих чувствах. Какой ответ правильный? Можно ли мне говорить с этим человеком? Или если я скажу хоть слово, то превращусь в черного человека? Странный человек с длинной бородой опустился на колени, и теперь он мог смотреть мне в глаза, не наклоняясь. Участливо подгладив меня по голове, он спросил еще раз: — Гарри, почему ты не отвечаешь? Потому что отвечать было страшно. Но все в комнате смотрели на меня, это было еще страшнее. Я не понимал, как правильно было бы поступить, поэтому продолжал молчать. — Северус, а он умеет говорить? Черный человек задумчиво хмурился. — Я не знаю. — Не знаешь? — сейчас незнакомый человек был страшен в своем гневе. Если в начале они казались полными противоположностями, то сейчас, разозленный, старик с длинной бородой выглядел похожим на черного человека, как будто они были братьями или отцом и сыном. — Альбус, я должен за ним приглядывать, а не разговаривать. Мальчик меня боится, а я не считал, что он пробудет в доме достаточно, чтобы заставлять нежную детскую неокрепшую психику привыкать ко мне. — Северус, а ты рассказал мальчику что-нибудь? Ты рассказал мальчику о волшебстве? Рассказал, кто ты такой, кто я такой, и что здесь происходит? По твоей реакции вижу, что нет. Северус, я очень в тебе разочарован. Волшебство… Неужели здесь возможно волшебство? Мне казалось, что волшебство — это когда игрушки под новый год появляются под елкой или вокруг тебя летают сказочные существа, но что мне знать о том, как выглядит настоящее волшебство? — А ваше разочарование изменит ваше решение, и мальчик исчезнет из моего дома? — У меня в данный момент действительно нет других вариантов. Но если ты будешь обращаться с ребенком так, как обращаешься сейчас… Не заставляй меня договаривать это предложение. И тебе необходимо показать его колдомедику. — Я показывал. Значительных отклонений не выявлено. Гарри, посмотри на меня. Обливиэйт. Ты уснул, тебе приснился страшный сон, но это обычный кошмар, и к утру он забудется. Дормире [1]. Что же, по крайне мере, со слухом у мальчика все в порядке. Какая жалость, а то я мог бы защитить научную работу по воспитанию глухих детей. — Зачем ты наложил на него заклятие, Северус? — А вы думаете, Альбус, что это лучший вариант для ребенка — когда знакомство с магией начинается с тошноты и чужих магических выбросов, которые могли его убить? И не надо так на меня смотреть, я все объясню ему завтра, когда проверю работу его речевого аппарата. — Хорошо, Северус. Я тебе доверяю и навещу тебя завтра.

***

Я знаю, что в моем детстве Северус не хотел лицезреть меня в своем доме. Я не раз слышал его крики на кухне, где он запирался вместе с Альбусом. Время шло. Меня все не отдавали и не отдавали. Никогда не спрашивал, почему так случилось в итоге, впрочем, догадываться мне никто не мешал. Альбус всегда был очень упрямым и добивался того, чего хочет, и если он хотел, чтобы я воспитывался в доме одного мастера зелий, то даже хозяин дома не мог ему в этом помешать. С каждым годом Альбус приходил в наш дом все реже и реже, а крики раздавались все тише. И я понял, что черный человек смирился, что я теперь буду рядом.

***

В один день черный человек после ужина приказал мне остаться и поговорить с ним. От него отчетливо пахло алкоголем. — Поттер, вы умеете разговаривать? Не злите меня, отвечайте! — Умею, — пробормотал я. К этому черному человеку я почти привык. Раньше он меня никогда ни о чем не спрашивал, поэтому я был изрядно удивлен, но своего удивления решил не выказывать. — Умею, сэр. К нашему общему сожалению, в ближайшее время нам придется контактировать большее количество времени. Ко мне обращаться либо Северус, либо профессор Снейп, либо сэр. Прозвищ я не терплю, услышу, что называете как-то иначе — будете наказаны. Правила нахождения в моем доме остаются теми же. У вас есть вопросы? Мне хотелось спросить многое. Почему я оказался в этом доме? Кто этот человек, зачем он заботится обо мне? Что будет со мной дальше, ведь не могу я вечность сидеть в этом доме? Но я выбрал наиболее безопасный вопрос, как мне казалось. — Почему вы умерли, сэр? — Я? Умер? — удивление на его лице было видно невооруженным глазом. — Почему ты так решил, мальчик? — А разве мы все не умерли, сэр? Человек, сидящий передо мной, грустно засмеялся. — Воспитанный и странный. Чего еще ожидать от Поттера? Знаешь, мальчик, может, ты и прав, мы все давно умерли и только наши оболочки бороздят эту вселенную. Хотя, это можно сказать обо мне, а ты определенно жив. — Но если я жив, а вы умерли, то почему мы оба здесь? — Поттер, скажите мне, неужели вас в школе не учили, чем живое отличается от мертвого? Мертвые не дышат, мальчик, и их сердце не бьется. Дай мне свою руку. И он легонько сжал мою руку и приложил к своему левому запястью. Внутри него что-то билось, казалось, что внутри него сидит кто-то живой, кто стремится вырваться наружу и бьется, как птичка. — Я еще не хожу в школу, сэр. Но вы сказали … — В этом мире многое относительно, особенно чужие ответы. Только вопросы биологии к этому не относятся. Раньше это поймешь — меньше разочаруешься в жизни. Хотя бы знаешь, что такое школа. С осени пойдешь туда, нечего тебе без дела шататься туда-сюда по этим развалинам, еще нарвешься на кого-нибудь опасного. — Сэр. А почему вокруг так пустынно? — Это старый и заброшенный район. Ближайшие люди находятся в соседнем квартале. Я люблю уединение, мальчик, да и тебе первое время будет проще обвыкнуться. Обвыкнуться… Какое странное слово. — И еще, Поттер. Вы знаете, что такое волшебство? — Это когда случается что-то странное и непонятное? — Хорошее определение, достойное вашего возраста. Но я выражусь чуть конкретнее. Волшебство — сотворение из пустоты чего-то сокровенного, необычного. Не все возможно так сотворить. Например, еда мало подвластна магии. Может оно и к лучшему. — Я ничего не понял. — Это ничего, мальчик, это ничего. Еще немного — и ты подрастешь, и может, поймешь, в чем заключается настоящий смысл волшебства. А пока волшебство для тебя — это взмах волшебной палочки. Одно движение — и ты получаешь почти все, что захочешь. — Волшебная палочка? Я получаю, что захочу? Неужели я тоже волшебник? — Конечно, Поттер, кто же еще? — в голосе послышалось раздражение старого опытного педагога, который ненавидит объяснять прописные истины тысячу раз. — Я не знаю, — в этот момент я растерялся. Я настолько удивился своей внезапной догадке, что не знал, как на это реагировать. Я не представлял, что такое волшебство, мне казалось, что это что-то неведанное и недостижимое. А оно было у меня под носом, стоило только посмотреть в зеркало. Мне казалось, что понимание того, что я волшебник, было во мне всегда, просто я не произносил этого вслух, а только чувствовал где-то глубоко внутри себя. — Мальчик, никогда не отвечай — не знаю. Лучше промолчи, — учителя в этом человеке было не истребить. Теперь я знаю, что советы профессора Снейпа стоит воспринимать всерьез. Он говорит много, но в его словах всегда присутствует зерно. Даже тогда я воспринял его совет как что-то очень важное. Мне казалось, что он приравнивает меня к взрослым, раз говорит, как делать лучше. В какой-то степени так оно и было. Северус, никогда не знавший родительской любви и ласки, не понимал, что значит быть ребенком. Поэтому с каждым ребенком он обращался как со взрослым. С очень глупым взрослым с ограниченными двигательными возможностями. Наше общее молчание затягивалось. Я не знал, как ответить, а задумчиво протягивать еще одно «не знаю» не хотелось. Северус подошел ко мне и неловко похлопал по голове. В его исполнении это выглядело скорее нелепо, чем заботливо, и больше было похоже на шлепок, чем на внезапную ласку. Но для меня и это было в новинку. Вначале я скорее удивился, чем обрадовался. Только последующими ночами я вспоминал этот момент, мечтая, чтобы он повторился вновь. Несмотря на все неловкие объятия, потрепывания по голове и похлопывая по плечам, этот первый раз, первое ласковое прикосновение этого человека я запомнил навсегда. Я смотрел на черного человека, и на моих глазах рождалось мое божество. Несмотря на все огрехи Северуса, на всю его скупость в выражении нежности и любви, он был первым человеком, кто постарался дать мне все это. И я не мог этого не оценить. Он смотрел на меня в ответ, и я не мог прочитать его взгляд. В какой-то момент мне показалось, что в его глазах промелькнули тоска и отчаяние, только я не знал таких слов, а если и знал, то не до конца понимал, что они значат. Но я заметил, что ему больно. Я знал только один способ утешить боль. Я протянул ему руку, собираясь ответить на его потрепывание по голове и прикоснуться к нему, но он в ужасе отшатнулся от меня, как от прокаженного. Наслаждение от секундной ласки сменилось болью. И ни тогда, ни сейчас я не мог понять, отчего стало так грустно и пусто внутри. Северус понимал, что его поведение выглядит странно для маленького ребенка, но как исправить свою оплошность не имел ни малейшего понятия. Признаваться в своем незнании он не собирался, и, тем более, не собирался демонстрировать свое невежество маленькому ребенку. — Поттер, на сегодня все разговоры окончены. Завтра проверим, что ты знаешь из математики и литературы. Чему-то же должны были тебя научить в подготовительной школе [2]. — Я не ходил туда, сэр. — Вежливости тебя обучили, остальное в разы легче. Следующий школьный этап [3] уже близко, мой подопечный не должен позорить меня своими скромными знаниями. Даже если в скором времени ты уже не будешь моим подопечным, — впрочем, последние слова он произнес тихо, скорее для себя. «Мой подопечный». Эти слова прозвучали, как услада для ушей. Я даже не понял то, что он сказал после слов «мой подопечный». Для черного человека я был кем-то. Остальное было совсем не важно. В этот момент я поклялся себе, что сделаю все, чтобы заполучить его тепло и любовь. В своей школе [4] я учился лучше всех, пока мне не пришла пора уехать в Хогвартс.

***

Я очень хотел в Хогвартс, ведь там будет мой черный человек. Мне почему-то казалось, что раз я — его, то он — мой. Мне еще только предстояло понять, как сильно я ошибаюсь. Каждый вечер Северус приходил ужинать и проконтролировать, как я занимаюсь. Утром и днем дома он бывал редко, в основном предоставлял меня самому себе. Раз я волшебник, говорил он мне, то со мной ничего не может случиться. Не уходить дальше школы одному, всегда быть дома перед ужином, думать головой, не соваться, куда не следует, не приводить ни в коем случае никаких своих приятелей, никаких животных, никаких конфет перед ужином и вообще лучше ничего сладкого не есть, вот тебе брокколи, мальчик, какой-то ты слишком худой и хрупкий. С каждой моей ошибкой правил становилось все больше. Меня это расстраивало, но я привык так жить, и мне не казалось, что в этом есть что-то неправильное. Другие дети жили совсем иначе. По соседству с Тупиком Прядильщика жили только бедняки, и несмотря на то, что Северус не очень хотел отдавать меня в школу с таким окружением, выбора особого не было. Дети шпыняли меня. Они не были злыми, они были обычными детьми обычных родителей, и поэтому не понимали меня от слова совсем. Их отцы пили каждый вечер пиво и смотрели игры Астон Вилла [5] или Тоттенхэм Хотспур [6], ругали за испачканную белую рубашку и учили играть в регби, а мой проверял домашние работы, очищал рубашку простым Скорджифай и учил латыни. Их матери готовили им закрытый пирог с курицей на ужин [7], утешали после неудач и провожали в школу по утрам. У меня матери не было. Я бы скучал по ней, если бы знал, какого это — иметь мать, но, к моему благу, я этого не помнил. Нападки других детей я переносил стойко и не плакал. Мне было не привыкать. Весь мир был всегда против меня, и только черный человек хоть сколько-либо понимал меня. Однако дети были не так страшны. Они обзывались, толкались, пытались ударить, но я был маленьким и юрким. А отвечать, слушая Северуса каждый день, оказалось не так уж сложно. Так что после нескольких серьезных словесных эскапад в мою сторону и пары драк, от которых я успешно убежал, меня сочли то ли трусом, то ли чокнутым, то ли просто чокнутым трусом, и отстали. Впрочем, это не мешало списывать мою домашнюю работу, так что к концу обучения мы стали если не друзьями, то приятелями. Они были неприятны мне, поэтому такое положение дел меня полностью устраивало. Взрослые были гораздо сложнее. Они либо чрезмерно сюсюкались со мной, что было мне отвратительно и даже отталкивало, либо, узнав, кто меня воспитывает, относились с предубеждением, занижали оценки и говорили, что от еще одного Снейпа ничего хорошего ждать не приходится. Я не мог ответить грубостью взрослым, так как воспитание, вбитое в прежнем доме, не позволяло мне грубить старшим, тем более, Северус поощрял это стремление. Поэтому приходилось молчать и терпеть, но молчал я с трудом. Ведь с каждым прожитым днем рядом все время был человек, старавшийся поддерживать мои стремления, если замечал их, учил отстаивать свое мнение, даже если я не прав, доделывать все до конца, следовать только логике и надеяться только на себя. Поэтому я понимал неправоту взрослых, и в то же время мне было обидно за отца, которого они совсем не знали. И я переставал контролировать себя, срывался, начинал грубить. За это меня сравнивали с отцом еще больше. И выйти из этого круга нельзя. Кем бы ты ни был, ты будешь в тени родителей всю свою жизнь, если вокруг люди, которые узнали сначала их, а потом тебя. Предметы в школе давались мне легко. Потому что Северус давал мне дополнительно как можно больше, и я все выполнял, чтобы он оценил меня. Все его слова я впитывал как губка, ради его похвалы или одобрительной усмешки. Когда он так делал, в моей груди разливалось необъяснимое тепло. И я старался сделать как можно больше, только чтобы он сказал что-то хорошее. Конечно, иногда бывало, что я забывался и не делал заданное, или был недостаточно сосредоточен. Но Северус не терпел непослушания. Сначала он лишал меня сладкого. Это не всегда помогало, так как конфеты — это не так уж важно, меня могли ими угостить другие дети за домашнюю работу, так что это не сильно меня волновало. Поэтому он начинал меня игнорировать. И это причиняло мне боль. Не знаю, понимал ли он, насколько это неприятно. Однозначно он знал, что это эффективный способ. И еще лучше этот способ становился, если не говорить, когда именно закончится мое наказание. Неизвестность — самое страшное. После нескольких таких раз я делал все как можно лучше, потому что такая боль была хуже разбитой коленки. После школы я был предоставлен сам себе. Соседи могли присматривать за мной только вечером, а вечером это мог делать и сам профессор, так что просить их не было никакого смысла. У меня был браслет на руке, который в случае неприятностей мог перенести меня в защищенный дом, но пользоваться им стоило только в крайнем случае. Например, если какой-нибудь незнакомый мне человек схватит меня и потащит куда-нибудь. Был и крестик на шее. Если дернуть за него несколько раз, то приходил злющий Северус и орал на меня, если я делал это просто так. Впрочем, пробовал я так всего несколько раз, когда совсем его уже не боялся. Однако, пара приятелей у меня все же была, ведь книги никогда мне не нравились, а телевизора в доме Северуса отродясь не водилось. И мне нравилось, приходя к Пирсу и Эду, двум парням постарше, смотреть голливудские фильмы и думать, что однажды я буду жить также. Они тоже были своего рода париями. Их воспитывала одна мать, отец ушел к другой, и это страшно осуждалось в обществе. И с ними никто не хотел общаться, пока не появился я. У нас не было какой-то длинной и пафосной истории знакомства, нас не запирали вместе в туалете, да и вообще я познакомился с ними только к концу своего обучения. Почему-то все самое интересное и замечательное происходит уже в конце, а казалось бы, знай мы друг друга в самом начале, как много можно было бы успеть … Но не сложилось. Просто в столовой все угнетенные сидят за одним столом, ведь в стае проще выживать. И мы долго, месяцами, присматривались друг к другу, чтобы понять, насколько мы достойны доверия. В детском возрасте и детской дружбе доверие безумно важная вещь. Но мы изначально были замкнуты, нелюдимы, и не знали, как подступиться к друг другу. Сначала, спустя после долгих месяцев молчания, мы начали кивать друг другу в знак приветствия. Братья переговаривались между собой шепотом, так, чтобы я не услышал. С каждой неделей их голоса становились все громче и уверенней. Я чувствовал себя волком, которого принимают в стаю. Совместные обеды, совместные прогулки в сторону дома — не рядом, но достаточно близко, чтобы примелькаться — рано или поздно это должно было вылиться во что-то. Так у меня появились первые друзья. И с тех пор, кроме вечеров, которые безраздельно принадлежали Северусу, все время мы проводили вместе. Мне не хватает той беззаботности, что может быть только у десяти- и тринадцатилетних мальчишек. — Пойдешь с нами смотреть Мастермайнд [8]? — Неа, я Северусу обещал, что вечером буду учить латынь. — Опять заниматься, да сколько можно уже! Ты и так самый умный, даже среди нас, а мы тебя на три года старше. Ты вообще знаешь, что про этого твоего Северуса разлюбезного говорят? — Ты меньше слушай! Мой Северус — самый-пресамый лучший! А что говорят — враки это все. Эд насупился, но спорить со мной он не решился, хотя было видно, что он много чего еще мог сказать. Но меня было не переспорить, и разговор этот шел далеко не в первый раз, так что Эдди отступился, признав свое поражение. Северус ничего о моих друзьях не говорил, хмурился только, бурча что-то неразборчиво, навроде «проклятые магглы», но общаться не запрещал. Как-то раз я спросил разрешения привести Эда и Пирса в дом, за что был обозван кретином, недоумком, и мне было велено убираться на улицу подальше с его глаз, ведь если я не понимаю, как магический дом может повлиять на магглов, то я сам маггл или еще кто похуже. И мои друзья не понимали этих запретов вокруг меня, за что не любили моего опекуна еще сильнее. — Будь дома в 8, бе-бе-бе. Да за кого он тебя принимает, за девчонку, что ли? — Он просто обо мне так заботится! — Это не забота, это уже навязчивость какая-то! Тебе целых 10, и ты с нами, что с тобой может случиться-то? Я не мог ответить на эти вопросы, да и сам не до конца понимал, в чем тут дело, поэтому молчал. Но мнение мое никто изменить был не в силах. Я просто знал, был абсолютно уверен, что Северус делает все для моего же блага, и если он так сказал, то значит, так и будет лучше. В то время мне казалось, что крепче нашей дружбы быть не может, и когда-нибудь мой черный человек примет, что мои лучшие, да и чего тут скрывать, единственные на тот момент друзья совсем не такие, как он, и мы вчетвером будем сидеть на закатной веранде, попивая чай и обсуждая последние новости. Да, редкие детские мечты отличаются логичностью. Только потом что-то не задалось, и после моего приезда в Хогвартс я не помню, чтобы кто-то из нас отправлял друг другу хоть какую-то весточку. Так бывает, дороги расходятся, когда люди вырастают. Я убеждаю себя в этом каждый раз, когда их вспоминаю, но чисто по-человечески мне жаль, что мы так и не стали настоящими друзьями.

***

Однажды я пришел к Эду и Пирсу чуть раньше. Так как я бывал после уроков у них каждый день, то заходил без стука. Их мать была на работе, так что сложно было сказать, знала ли она о моих визитах. Думаю, ей в любом случае не было никакого дела до еще одного ребенка. Я решил прокрасться наверх, чтобы напугать моих друзей. Тут самое главное было, чтобы ни одна ступенька не скрипнула, а лестницы в этих домах были очень скрипучие. Только и я был маленьким и юрким, так что фокус удался. Из комнаты раздавались причмокивающие звуки. Я не мог удержаться, было безумно любопытно, что опять придумали ребята? Каждый раз, когда мы собирались вместе, случалась какая-то каверза. Но мы были бы не мы, если бы нас хоть раз поймали. Сегодня мы договорились стащить яблоки у миссис Дорфей, соседки напротив, и я был уже весь в предвкушении сладких яблочек. Но это не означало, что наш день ограничится только этим. Ведь день такой длинный, стольким интересным можно заняться, и я был уверен, что Пирс и Эд придумали что-то умопомрачительное. Поэтому я резко распахнул дверь, все еще надеясь их удивить и напугать, и моя затея увенчалась абсолютным успехом. Парни резко вздрогнули и обернулись на меня в недоумении. Впрочем, я и сам ничего не понимал. Я ожидал увидеть что-то грандиозное или хотя бы интересное, а увидел только двух полуголых парней. Я видел их такими и раньше, но сейчас они почему-то были смущены. — Ты же никому не расскажешь, Гарри? — неуверенно спросил Пирс, отводя от меня глаза. Я все еще ничего не понимал. Я часто видел ребят раздетыми, когда мы ходили вместе на речку, но там они не смущались, а весело плескались вместе со мной. — Не расскажешь что? — у меня не было даже предположений, что здесь происходило. — Ты действительно не понимаешь? — с некоторым отчаянием спросил Пирс. — Неа, — ответил я, все еще пытаясь разобраться, чего же они так бояться. Причем — что задевало меня больше всего — боятся меня, их единственного и самого близкого друга. — Иди сюда, Гарри, — тихо сказал Эд, — Садись. Что ты знаешь о том, как появляются дети? Этой темой я никогда специально не интересовался, но в общих чертах понимал, о чем идет речь, впрочем, как и все дети, выросшие не в самой приятной среде, среди оскорблений разной направленности и огромного количества бранных слов. — Девочка занимается сексом с мальчиком, и у нее в животе растет ребенок, — в ту пору я вообще не думал о девчонках, они казались совсем чуждыми, и даже к тем одноклассницам, с которыми я сталкивался в библиотеке, я относился с огромным подозрением. Поэтому секс меня совсем не интересовал. — Все правильно, — почему-то грустно усмехнулся Эд, ероша свои волосы. — Иногда, Гарри, до дрожи, до звездочек в глазах хочется какую-нибудь, но ты сам знаешь… — да, девочки к нам, всеобщим изгоям, подходили как-то очень неохотно, это я понимал, — Поэтому приходится справляться своими силами, как можем. Что такое «своими силами» я тоже не очень понимал, но уже отчетливо осознавал, что они делали что-то нехорошее. — И вы тут… Это же фууууу…. Я даже с девочкой не понимаю, как можно, а тут с братом! Не боитесь, что у вас дети после этого появятся? Это же вдвойне фу. — Глупый, у мальчиков детей не бывает, — сказал, посмеиваясь, Эд. Разговаривал со мной в основном он. Пирс же, все еще стесняясь меня, отошел в угол комнаты и как будто совсем не участвовал в нашем разговоре, только его хаотичный передвигающий взгляд выдавал недавно пережитый страх разоблачения, который все еще не ушел до конца. — И я не знаю, как объяснить тебе это, Гарри, мы себе-то не можем это объяснить, но когда тебя трогает кто-то другой, особенно, кто-то близкий, кто понимает тебя, это гораздо лучше, чем с девочкой. И только тут до меня дошло. — Вы что, из этих? Педики что ли? — в ужасе спросил я. Признаться, это слово я бросил наугад, потому что это самое худшее из того, что я смог придумать. В нашем округе быть педиком было чуть ли не хуже, чем убийцей. Последнего видели лет 20 назад, но байки про то, как его жгли всем городом, травили до сих пор. — Я ненавижу себя за это, — тихо сказал Пирс, — но остановиться мы тоже не можем, каждый раз как последний. И вдруг Эда охватил азарт. Я увидел, как искорка загорается в его глазах. — Я знаю, Гарри, как именно ты сможешь подтвердить, что никому не расскажешь! — Как? — спросил я. В тот момент мне казалось, что я готов на все, чтобы сохранить нашу дружбу. Меня даже не сильно смущали их признания, ведь я всегда считал, что друзей надо принимать любыми и что ничто не может сломать нашей искренней дружбы. Даже то, что они педики. Ведь сам процесс представлялся мне достаточно слабо. И что, что окружающие считали, что педики — это плохо? Они и о Северусе, и обо мне плохое говорили, это же не значит, что это правда. — Ты тоже попробуешь! Ну, с нами. И поймешь, как это приятно и круто. Тогда и рассказать никому не сможешь. — Я, это, не хочу, — забормотал я, отступая назад. — Значит, трусишь? — прищурившись, спросил Эдди, — Значит, всем все расскажешь! — Эдди надулся, как и всегда, когда он бывал зол и взвинчен. — Я? Трушу? Я? Да расскажу? Надо, значит, надо! — я слабо представлял, что нужно делать, но не мог же я предать друзей. Даже слабая мысль о том, что они отринутся от меня, причиняла мне жуткую боль. В конце концов, педик и педик. Какие только оскорбления обо мне говорили окружающие, когда думали, что я не слышу. Одним больше, одним меньше. Мне было страшно даже самому себе признать, что мне было чуточку интересно. Да и не видел я ничего плохого в чужих прикосновениях, это же мои друзья, разве они могут причинить мне боль? — Что нужно делать? — спросил я. Все же неизвестность пугала. — Ничего, — пробормотал Эдди, — просто иди сюда и закрой глаза, я все сделаю сам. Я подошел к Эду и замер. Несколько секунд я простоял, прикрыв глаза. Ничего не происходило, и я начинал чувствовать себя идиотом. Но вдруг я почувствовал, что Эдди приблизился ко мне, въерошил волосы, провел рукой по моим плечам, очертил контур головы и наклонился поближе, потом еще ближе… И стоило только губам Эдди прикоснуться к моим губам, мы даже не успели приоткрыть рты, чтобы насладиться чем-то странным, запретным и неизведанным, но от этого не менее любопытным, как появился Северус. О боже, как он был зол. Я никогда не видел его таким злым, он был просто в ярости, в мгновение отшвырнул Эдди от меня, как будто Эд был ничего не весящим котенком. И потом Северус посмотрел на меня. Так, как никогда не смотрел на меня раньше. Тогда мне показалось, что он ненавидит меня, что я сделал что-то чудовищное, что-то такое, что уже не исправить. Только я совсем не понимал, что именно. И мне захотелось броситься к нему, прижаться, спрятаться, только чтобы не видеть этих обвиняющих глаз. Упрек в его глазах появился лишь на мгновение, уступив место обычной чернеющей глубине. И он повернулся к мальчишкам, одарив их, как я думаю, не менее впечатляющим взглядом. Затем молниеносно выхватив палочку, он практически проорал: — Обливиэйт! Вы разозлились, что Гарри пришел не вовремя, наговорили мальчику кучу гадких слов про него, и вы не хотите его видеть больше рядом с собой: в своем доме и в своей жизни! — Северус, зачем, что ты творишь, мы не… — Обливиэйт! Вы поссорились, тебе стало грустно и неприятно от их слов, поэтому ты никогда больше не будешь находиться рядом с этими магглами! Меня здесь не было, ты, заплаканный, убежал домой, где пошел ко мне за утешением. Что меня всегда удивляло в той ссоре, после которой я потерял своих друзей — раньше я никогда не плакал, а тут слезы сами лились рекой. И Северус не орал на меня, как мне казалось, он должен поступить в такой ситуации, а обнимал и утешал, и говорил при этом: — Ну что же ты, тише, мой мальчик, тише. И мне казалось, что я пробился за его броню. И остальные люди теряли свою значимость, ведь никто никогда не проявлял ко мне такое участие, никогда никто не обнимал меня так искренне и чутко. Чувство собственной важности как будто возвышало меня, ведь только для меня профессор такой. Только для меня.