Сирень, Аконит и Звезды

Влюбиться в волка, что не может проститься со звездами — лишь на словах звучит романтично. Красиво. Трагично даже. И красота этой формулировки похожа на стремительно вянущие нежно-розовые лепестки, черствеющие и трескающиеся от отсутствия спасительной воды. Для Нимфадоры этот образ сереющей нежности выжегся на обратной стороне век. Печаль, пропитанная запахом сирени и аконита, заполняла легкие, мешая сделать привычный глубокий вдох. Она задыхалась. Чахла. Любила. Чертовски сильно любила зверя, не поддающегося дрессуре. Так сильно, что чувствовала, как ее зверь, родившийся где-то внутри, под ребрами, метался раненный и измученный. Нуждался в лечащей ласке, умолял истинного зверя отвернуть угрюмый взгляд карих глаз с ночного небосвода. Римус все время один. Тонкс следила за ним периферийно, не смея, не надеясь, не выдерживая. Он был один даже в те моменты, когда находился в комнате с остальными членами Ордена, когда сидел с ними за одним столом, разделяя трапезу, когда сражался бок о бок на операциях против Пожирателей. Он был один, когда молчал. Был один, когда говорил своим искренним и тихим голосом. — Я в норме, — твердил он, натыкаясь на обеспокоенный взгляд Молли, когда та спешила подлить ему чай. В норме. Ах, если бы. Его глаза, источавшие больную и измученную веру в человечность, еще никогда не были такими тяжелыми. И как ему только сил хватало все снова и снова поднимать их к небу в вечерний час? В них пеленой стало горе, застыв и закристаллизировав невыплаканную утрату, в которой он и перед смертной казнью не сознался бы. В очевидном нет смысла сознаваться. На то оно и очевидное. Все знали, зачем он поднимал голову к небу, высматривая на небосводе самую яркую звезду. Но никто и никогда не говорил об это вслух. Пока большая часть приближенных орденовцев носилась с мальчишкой Поттеров, никто не замечал Люпина. Конечно, ведь, мальчика очень жаль. Он лишился последнего члена семьи, которого искренне обожал всей душой. Но ведь и Римус тоже. Он тоже лишился последнего человека, которого так искренне любил. И сердце Тонкс рвалось кровавыми ошметками, чувствуя его страдания. Боль была невыносимой. Сравнимой разве что с охапками проглоченного аконита для Римуса, сырого, жалящего и до потери сознания болезненного. Аконит застревал бы в глотке, колюче вставая комом, вместо невыплаканных слез из глаз побежал бы его сок, сжигая серое и одутловатое лицо мертвецки спокойного Люпина. Тонкс чувствовала, что тот запер горе под амбарный замок собственного самообладания, не желая проживать эту боль. Она видела, как он оставил у камина в штабе зелье Снейпа, что всегда принимал перед полнолунием. Специально оставил. Чтобы прочувствовать все мутации на каждом уровне сознания, чтобы ощущать, как гнутся и ломаются суставы, вытягиваясь и превращая его скелет из человеческого в звериный. Чтоб побольнее. Посильнее. Чтобы боль прошибла его насквозь, предъявляя уважительную причину для агонии, в которой он задыхался уже неделю, едва… Едва Сириуса не стало. Тонкс ненавидела Блэка. Ненавидела глупой, максималистичной ненавистью, присущей ошалело влюбленному сердцу. Ненавидела даже не человека, а образ, висящий мороком над головой Люпина дамокловым мечом. Ненавидела за то, как сильно Римус закрылся от нее. Раньше, она с благодарностью принимала крохи его внимания: ласковая улыбка, обыденные вопросы о последних новостях, беседа за чашкой чая. Никакой романтики. Никакой двусмысленной искорки. Но ноги Тонкс уже не держали, и внутренности в животе сворачивались в содрогающийся ком, стоило ей почувствовать на себе взгляд добрых и теплых глаз. А теперь этого нет. Он оброс скорлупой безразличия, засасывая печалью себя в трясину, из которой не выбраться. А скорлупа эта вся из жгущихся сиреневых лепестков, медленно сжирающих его, смакуя и топя горчащее от мрака мясо. Дышать нечем. И не докричаться до него. Не схватить за руки, встряхивая в отчаянной попытке уговорить его вернуться сюда. На землю. Отвести взгляд от звездного, чтоб его, неба. Звезда жглась в сетчатке волчьих глаз, отпечатываясь на той стороне век. Ее отблеск бросал тени под карими глазами, наливал кожу на обманчиво безразличном лице серостью. Убивал его. Сгибал медленно, по пунктирной линии, там, где гоняли кровь пока что живые артерии, перекрывая доступ алому цвету. Терялся в спутанных отросших волосах. Грел натянувшуюся на мелко дрожащих руках кожу. Убивал. Глупый-глупый Люпин. Неужели не замечаешь, куда катишься? Неужели хочешь туда, к звездам, совершенно забыв о том, что рядом с тобой еще есть люди, которые ради тебя готовы пойти к звездам следом за тобой? Злая насмешка судьбы наделила тебя смертоносной силой, острым обонянием и реакцией, но калечащий опыт-палач наградил (как награждал топором смертников) всепоглощающей слепотой. Опусти голову. Взгляни мне в глаза, я тебя умоляю. Звезды тебя никогда не коснутся, а я здесь. Рядом. Клянусь, я пойду с тобой хоть на Голгофу, если ты перестанешь пялиться в черный купол над твоей головой. За это ей будет стыдно. Когда-нибудь позже, но не сейчас. Когда-нибудь она вспомнит о том, как стояла перед зеркалом хмурая и сосредоточенная. Как закрыла глаза, концентрируясь на своих способностях. Как методично и медленно она подбирала нужную форму носа, губ, разреза глаз, как обрастала густой чернявой шевелюрой. Вспоминала голос Сириуса, его хрипотцу от долголетнего курения, манеру говорить на выдохе, чуть высокомерно, уходя в сип на конце фразы. Как на нее из зеркала посмотрела точная копия Блэка. Как скользнула тихой тенью в гостевую спальню, слыша только шумно и больно стучащее сердце в грудной клетке. Как Люпин спал перед важной вылазкой. Как он хмурился, изгибая угрюмые брови. Как она невесомо села на край постели, замерев дрожащей рукой над его лицом. Как медленно коснулась холодного лба, поглаживая пальцами вспотевшую кожу. Невесомо. Так, чтобы растормошить неспокойный сон, но не разбудить его окончательно. — Отпусти меня, — слова тихие, произнесенные чертовски похожим голосом, засипели в пересохшем горле. Она добавила чуть погодя, проглатывая как ржавый крючок: — Луни. Он среагировал моментально. Прижался в полусне, подрагивая тонкими веками, к ладони. Вмазался в нее, заскулил раненным зверем, изогнувшись судорожно всем телом. Плакал, отпустив в покое самоконтроль. — Отпусти, — шепнула она, прижимаясь губами к похолодевшему виску. О большем и мечтать не смела, не чувствуя себя жалкой. — Пожалуйста. Дай покоя. Касание губ скользнуло по щеке. Она замерла, чувствуя, как Римус зашевелился, задрожал, сотрясаясь в тянущем их обоих горе. Впился неосознанной рукой в спину, прижал к себе, вдавливаясь, втираясь, дыша и умирая прямо под ней. К горлу подкатила паника. Угодила в ловушку по собственной воле. Дважды. Впервые — влюбившись в оборотня, а сейчас вот, во второй. Рыдать хотелось, когда мысли подобно ядовитым щупальцам впились в мозг, вереща: Он касается тебя, думая, что ты — не ты. Блэк мертвым ему нужнее, чем ты живая. Жалкая. Слова как бесполезные, болезненные пощечины. В горле встал такого размера ком, что хотелось вспороть трахею, достав его оттуда, чтобы начать дышать схлопнувшимися легкими. Губы солены от смешанных слез. Жесткие и холодные. Самые сладкие в мире. Спи спокойно, мой милый. И постарайся меня простить. Прости. За все. Глаза Люпина распахнулись. Расфокусированные, сонные, испуганные. Тонкс никогда прежде не видела его лица, такого его выражения, так близко. Черт. Черт-черт-черт! Под ладонями метаморфа закостенели чужие мышцы. Отодвинулся в предупредительной стойке, будто время для осознания выкрадывал, на лице отпечаталось смятение, страх, боль и… О, Хельга… гнев. В полумраке комнаты опасно сверкнули звериные глаза. Его затрясло. Тонкс почувствовала тошнотворный страх, толкающийся под глоткой в такт ошалело стучащему сердцу. Она боялась выдохнуть. — Зачем? — только и смог выдавить Римус. Верхняя губа поджалась, обнажая зубы, глаза клинками протыкали в ее лице две сквозные дыры. Дура. Дура-дура-дура! — Римус, — чертовски знакомый голос заставил его зажмуриться и сморщиться как от болезненного удара поддых. - Не смей. Слова подобно лезвию. Застревали в горле, проворачиваясь. Вспарывая глотку изнутри, насыщая желудок собственной кровью. Она вскочила. Попятилась назад, уловив быстрое и сильное движение. Он нагнал. Вдавил в стену до простреливших вспышек искр под веками. Вскрикнула. Сжалась. Зажмурилась. — Зачем? — Отпусти… Зверь увидел родное лицо, залитое чужими слезами. Почувствовал, как дрожит любимое тело в чужой истерике. Сжал сильнее, схватив за шею, не чувствуя ничего, кроме злости. Горькой, жгучей и смертоносной злости, способной вспороть горло одним неосторожным движением. — Римус, — прохрипела, вцепившись пальцами в сжатую руку, — отпусти… Отпусти меня! Все смешалось неясным потоком. Кто просил его и о чем — он не знал и не желал знать. Сириус бился, задыхался под пальцами, смотря так затравленно, влюбленно, но чуждо. Безумие какое-то. Безумие. Безумие. Безумие. Смотрел на нее, мечась в натужных и оборванных движениях. Колебался между решениями, но не отпускал плотно сжатую на горле ладонь, посылая от касаний леденящий душу ужас. Вот же он. Она? Он? Кто? Даже пахнет так же… Или ему кажется? Или…? Чувства корявыми и громоздкими щупальцами переворачивали внутренние органы, меняли их местами, били по голове ослепительно-алыми горящими знаками, глушили мысленными сиренами. — Луни, пожалуйста… Она сделала только хуже. Надорвала то, что и так висело на последнем лоскутке самообладания. И если чувства Люпина на амбарном замке, то Тонкс совершила невербальное «Алохомора». Замок поддался с легкостью, улетая вместе с самообладанием. Люпин больно, голодно и властно вцепился в волосы под загривком, зарывая пальцы в угольно-черные пряди. Ослабил хватку на шее, дав Тонкс секунду глотнуть сквозь душащий всхлип воздуха, а после впился собственной челюстью в родно-чужие губы. Сминал, кусал, рычал, пытаясь впитать давно умерший запах родного человека. Упивался искусной иллюзией, как путник, уверовавший в мираж. Тонкс несмело обхватила его плечи, тормозя. Но его навряд ли что-либо смогло остановить в попытке дорваться до того, что уже не вернуть. — Я так скучаю, — пробормотал он как в бреду, проваливаясь в самообман. Прихватывал зубами кожу на колючих щеках, шептал неразборчиво: — Сириус, я так скучаю по тебе. Тонкс, замеревшая и ошарашенная, чувствовала, как умирала. Как воздух насыщал легкие через едва распахнутые губы тонко и слабо. Как руки налились свинцом, а разум хватался за каждое слово, режущее Сектумсемпрой все живое, превращая в кровавое месиво. Как ноги предательски подкашивались от шальной и ядовитой веры, жужжащей где-то с края сознания, что эти слова предназначались ей. Он скучал по ней. Какая сладкая иллюзия. Как же приятно слышать это его голосом. Как же красиво и пронзительно он это говорил… Это сумасшествие окутало их обоих. — Я здесь, Луни, — ответила она чужим голосом, не замечая характерного сипения от несуществующей пагубной привычки. — Я тоже… Тоже скучал… Ответила на поцелуй яростно, не желая упускать ударивший под дых шанс. Есть только здесь и сейчас, а дальше… будь что будет. Будь что будет. И гори оно все, как горела самая яркая звезда на небосводе.