Push / Давление

      Всё начинается с просьбы.       Драко может сказать, что неохотно — но и он, и Грейнджер признают: легилименты встречаются редко, а квалифицированных найти ещё труднее. Он — единственный лицензированный специалист по легилименции в отделе, а возможно, и во всём Министерстве магии.       И всё же, он не может не вести себя как частично исправившаяся задница, которой всегда был.       Не может не давить.       — Значит ты хочешь, чтобы я… обучил тебя окклюменции? — в его голосе звучат нарочитая приторность и наигранная лёгкость. — Интересно. Продолжай.       Он произносит это как приказ, неторопливо скрещивая ноги и устремляя на неё пристальный взгляд. Каждое его движение, каждое слово подобраны так, что её нервы звенят, будто нож по стеклу.       Драко — не человек привычек. Его импульсы то вспыхивают, то гаснут, полностью завися от настроения. Но видеть эту искру гнева в Грейнджер стало для него неизменной ежедневной рутиной на протяжении последних трёх лет, пока он возглавлял Международное магическое бюро права.       Она предсказуема. Просто великолепно предсказуема. И когда её челюсть сжимается, а в глазах появляется слишком знакомый ледяной, убийственный блеск — будто она хочет его уничтожить, но не может придумать как сделать это законно, — Драко про себя отмечает: ещё один пункт в списке на сегодняшний день выполнен.       Для неё же, это ещё одна ступень на пути к её главной цели — посту министра магии.       — Мой допуск будет расширен, а значит, в мой разум больше не могут вторгнуться. Так что, к сожалению, я здесь по приказу самого министра. Он заверил меня, что ты хороший учитель.       — Да.       Это не просто самоуверенность — ну, может, немного — но и уверенность, подтверждённая длинным списком достижений.       Малфой откидывается в кресле, сцепив руки за головой, и непринуждённо разглядывает женщину, бросающую ему вызов.       Он рассматривает её аккуратно застёгнутую мантию, уложенные волосы и привычную гримасу недовольства так, как привык рассматривать всё, что вызывает интерес. Но в ней есть и нечто большее — он это знает. Просто раньше у него не было повода в этом разобраться.       До этого момента.       — Что мне за это будет?       Возможность заглянуть в голову Грейнджер в рамках обучения — слишком заманчива, чтобы отказываться, но не стоит показывать, насколько ему не терпится приступить.       — Могу ли я напомнить тебе, что я здесь…       — По приказу министра, да.       Драко бросает на неё скучающий взгляд, когда сквозь её самообладание снова проступают признаки раздражения. Он медленно встаёт и не спеша подходит к ней, замечая, как Гермиона отслеживает каждое его движение.       — Это пустая трата времени — учить тех, кого нельзя научить. А я не трачу время впустую.       — Я тоже, Малфой, но думаю, ты вскоре поймёшь: я всё ещё прилежная ученица.       Его улыбка — не из самых приятных. Это скорее предупреждение.       — Посмотрим.

***

      Грейнджер — не первая его ученица.       Каждый, кого могла коснуться угроза легилименции, обращался к нему за уроками, чтобы защитить свой разум. Это не основная его работа, но он не отказывается от неё по трём причинам: чтобы оставаться незаменимым, утолить собственные амбиции и не давать мастерству угаснуть. Годами все его ученики были робкими и напуганными — его присутствием, его прошлым, тем, что он может увидеть у них в голове.       А он за период обучения успевал увидеть всё.       Грейнджер же иная — во всём, что действительно важно, и ещё в тысяче мелочей, не имеющих никакого значения.       Она может быть прилежной и блестящей сотрудницей, непревзойдённым профессионалом — но останется худшей из всех его учениц.       И не потому, что ей от природы уже дано это искусство — вовсе нет. На первом занятии Грейнджер особыми умениями не выделяется, но держится так, будто давно переросла этот уровень. Окклюменцию можно преподавать по-разному: очистить разум, закрыть дверь или использовать любую другую метафору, но Драко предпочитает возводить ментальную стену, чтобы отгородиться от своих мыслей и воспоминаний. Это его метод.       Когда он объясняет это Грейнджер, она смотрит на него, как на идиота.       — Я знаю.       Она бросает хмурый взгляд сначала на него, потом на комнату, которую он выбрал для занятий, будто всё это оскорбляет её лично — только она не может понять, что именно задевает сильнее. Проводит пальцами по пыльному столу рядом и ещё сильнее хмурится, когда трёт их между собой, пытаясь очистить.       — Ты мог бы выбрать помещение поприличнее.       Она достаёт палочку и накладывает пару очищающих заклинаний. Комната становится чище, но взгляд у неё остаётся всё такой же недовольный — и теперь он устремлён прямо на него.       — Если ты закончила, я бы предпочёл перейти к вступлению.       Это стандартно. То, что он проговаривает со всеми учениками. К этому моменту они обычно ловят каждое его слово.       Грейнджер — нет.       — Я прочитала всё, что ты вчера бесцеремонно вывалил мне на стол, Малфой.       Именно это и делает её худшей ученицей.       Она не запугана и не колеблется. У неё есть дисциплина, необходимая для окклюменции. Она уверена в себе, упряма и непреклонна. Она прочитала и разобрала всё до последней строчки, усвоила каждую деталь и применила знания так, как ей кажется правильным. Только не так, как на самом деле работает эта магия.       В Драко поднимается раздражение — ему хочется надавить. Ему хочется использовать всё: навыки, опыт, разум — чтобы показать ей, что на этот раз она не лучшая. Не самая умная. Не здесь и не сейчас.       Он хочет надавить, чтобы доказать свою точку зрения. И потому что хочет, и потому что может.       Годами он держал себя в руках. Он будет следовать правилам и учить её как положено — ровно до тех пор, пока не наступит идеальный момент, чтобы взять верх.       А пока он загоняет свои желания обратно в подсознание и делает шаг ближе. Гермиона смело смотрит ему в глаза, несмотря на слабое, но ощутимое напряжение, исходящее от неё короткими волнами.       — Очисти разум от мыслей и чувств, Грейнджер. Освободи его. Убери абсолютно всё.       Но она, конечно, этого не делает. Даже наоборот — её напряжение только растёт. Взгляд становится ещё острее, не отрываясь от него.       — Избавь меня от вступительной речи, Малфой, и давай сразу к делу. У меня через час совещание.       Их урок рассчитан на тридцать минут. Ему хватит.       — Тогда ладно, — Драко слегка наклоняет голову. — Приступим.

***

      Он приказывает ей возвести стену.       Лицо Грейнджер напряжено, руки сложены — будто она уже пытается отгородиться от него.       — Я тут подумала: почему именно стена? Есть же и другие способы…       — Тогда найди того, кто научит тебя этим способам.       — Ты прекрасно знаешь, что ты единственный…       — Если хочешь, чтобы тебя научили, Грейнджер, — очисти разум и построй чёртову стену.       Когда в ответ на его вспышку раздражения выражение её лица меняется и она сама чуть выпрямляется, он отмечает эту реакцию как нечто интригующее.       Несмотря на видимое подчинение, в её выдохе всё ещё слышится та же наглость и презрение, что дразнили его годами. Это заставляет его закатать рукава до локтей и смерить её коротким, оценивающим взглядом — и тогда она делает ещё один глубокий вдох, будто признавая его власть.       Закрывает глаза.       И строит свою стену.       — Окклюменция — это не только очищение разума от мыслей и чувств, не только контроль над ними. Это создание ментального барьера, который нельзя пробить. И понимание того, что в разуме есть всё необходимое для таких конструкций.       Он нависает над её плечом — и, когда она замирает от его близости, Драко не упускает ничего.       — Из чего сделана стена?       Его голос тихий, чтобы не нарушить её сосредоточенность.       У Грейнджер дёргается челюсть.       — Из дерева.       — Я сожгу её. Построй другую.       Она уже взволнована — это чувствуется у её второй стены. Эмоции ей мешают, но Драко больше ничего не говорит. Никаких советов, никаких предупреждений. Он просто улыбается, вспоминая, что обещал себе позднее заглянуть в её мысли, — и это гасит раздражение, тлеющее внутри него. Это будет легко.       — Теперь барьер сделан из кирпича.       — Уже лучше. Но недостаточно против меня. Убедись, что он прочный.       — Зачем?       Драко не отвечает.       Он просто достаёт палочку и, для видимости, произносит заклинание — прежде чем надавить.       — Легилименс.

***

      Может, её ментальная стена и была кирпичной, но после того, как Драко без труда её пробил, остались лишь песок и камень.       Это формальность. Практически открытая для него дверь.       Она резко втягивает в себя воздух, хмурится и плотно сжимает веки, когда он проникает в её разум, ловит обрывки прошлого и не спеша просматривает сознание.       Молодая Грейнджер. Волосы — всё такие же непослушные. День, когда она впервые осознала, что в ней есть нечто большее, чем просто ум. Распределение. Её выбор. Тролль. Шахматная партия. Поттер и Уизли.       Он чувствует, как она напрягается — и внутренне усмехается. Её дыхание становится неровным. Он ощущает сопротивление — она пытается его вытолкнуть. Недостаточно эффективно, но попытку он одобряет.       — Вон из моей головы, Малфой.       — Заставь меня.       — Я не готова.       Грейнджер дрожит. Её щеки окрашивает румянец. Она нервничает. Ему это даже нравится — и ещё больше становится интересно, что же она так упорно скрывает.       — Ты не должен этого делать.       — А я уже делаю.       Он обходит её, оставаясь на близком расстоянии. По-прежнему просматривает всё, что ему попадается: её одиночество, реакцию на чужие слова, сомнения, что шевелятся под маской уверенности. Комплексы у неё довольно сильные — неожиданно для человека, который всегда держится так твёрдо. Такая уязвимая на самом деле. Драко хочет понять, в чём ещё она сомневается.       — Ты всё ещё та неуверенная девочка, Грейнджер?       — Вон из моей головы.       — Заставь меня.       Зеркало в её руке. Больничное крыло. Маховик времени. Дракон.       Он ослабляет нажим, но не останавливается — просто ждёт.       — Я предлагаю тебе восстановить стену. Иначе буду давить сильнее.       Грейнджер и не прекращала строить, на её лбу уже выступает пот — свидетельство колоссальных, почти нечеловеческих усилий. Малфой не хочет этого признавать, но он впечатлён. Она не паникует, не теряет хватку — даже теперь не забывает о своих проклятых книгах. Он далеко не святой, но поддаётся прихоти и даёт ей время аккуратно сложить каждый кирпичик на место.       Наблюдает. Ждёт.       Его присутствие в её сознании начинает её по-настоящему нервировать.       Она борется. Пусть и неуверенно. Прикусывает губу, когда он начинает проверять прочность стены, которую она пыталась построить. И он мог бы снести её в один миг, но её тихий вздох в этот момент цепляет его внимание и не отпускает.       Хм.       Любопытно.       Драко снова оглядывает её сознание. Ему нравится то, что он чувствует — контроль над ситуацией.       Это неправильно. Но он даст себе ещё минуту, чтобы посмотреть, как она мучается.       — Я не справляюсь.       Гермиона говорит устало. По её лицу катятся бисеринки пота. Кожа покраснела — от линии роста волос до воротника застёгнутой рубашки. Она резко вдыхает: чуть ли не минуту задерживала дыхание.       Малфою, наверное, следовало бы остановиться и дать ей передохнуть. Но он этого не делает.       — Ты же знаешь, что делаешь, помнишь об этом? Прочитала весь материал. Заставь меня отступить, Грейнджер.       Напряжение берёт своё: её стена ещё не восстановилась полностью. И чем дольше он наблюдает, тем сильнее недоумевает. Он побывал в бесчисленном количестве разумов — но Гермиона первая, кто так упорно сопротивляется с самого начала.       Драко смотрит на неё — по-настоящему смотрит. Её кулаки сжаты, челюсть напряжена, и он чувствует, как она его выталкивает. Борется. Ясно, что её тревожит не только его присутствие само по себе.       Что она скрывает?       Вопрос заставляет его погрузиться в её разум ещё глубже.       Неудачи с Крамом.       Грейнджер издаёт тихий, сдавленный звук, когда он касается этого воспоминания — видит приближающиеся руки, ощупывающие её. В ту же секунду её сопротивление бьёт по нему: она почти вышвыривает его из своего разума.       Он переходит на личное — и ей это не по душе. Поэтому Драко направляет свой взгляд именно туда. И видит: она вовсе не так невинна, как кажется.       Первый поцелуй с Уизли. Второй. Первая близость.              — Свечи и розы? Уизли — это такое клише.       Он чувствует, как её сопротивление снова резко нарастает. Она отрывисто вдыхает. Её второй партнёр.       — Разовая интрижка? Вот уж чего не ожидал.       — Пошёл ты, Малфой.       Он улыбается её выбору слов и задумывается.       — Думаю, я посмотрю ещё.       И идёт дальше.       Гермиона уже с трудом переводит дыхание.       Она дико упряма — пытается возвести стену, сражаясь с ним внутри собственного разума. Она даже пытается проникнуть в его сознание, но Драко отбивает её попытку, будто её усилия не стоят и секунды его внимания. Будто она — несущественна. Потому что здесь, в этой комнате, она и правда ничто. За её стенами Грейнджер — угроза, соперник, сила. Но только не здесь.       Она противится сильнее.       И он наказывает её за это.       — Малфой…       — Вытолкни меня, — приказывает Драко, всё глубже погружаясь в её воспоминания.       Уизли, тяжело дышащий над ней. Смит — в похожей позе. Маклагген — тоже.       Каждый раз всё заканчивается одинаково: Грейнджер смотрит в потолок или на стену, отвечая на единственный вопрос, который они задают — вопрос, подкрепляющий хрупкое мужское эго каждого из них.       «Ты кончила?»       Голоса, тембры, интонации — разные. Но отчаяние, с которым они ждут «да», — одно и то же. И она говорит: «Да».       Но её разум не может лгать так, как её губы.       То, как она борется, выдаёт всё, что ему нужно знать. Значит, вот что она пыталась скрыть.       — Правда, Грейнджер? — Малфой насмехается, его взгляд скользит по профилю её лица. — Никогда? Ни разу?       Он снова оказывается у самого её уха, обещая хранить эту тайну — голосом низким и режущим слух.       Гнев выжигает его из её головы. Ярость выгоняет её из комнаты. А может быть, это её стыд.       В любом случае… это интересно.

***

      Он не паникует… сильно.       Проходит несколько часов, прежде чем адреналин от всей этой встречи немного спадает — и только тогда до него наконец доходит:       Драко облажался. По полной программе.       Он никогда раньше не брал больничный, но на следующий день берёт. И на следующий после него — тоже. Пэнси навещает его. Когда он признаётся, что именно натворил, она смеётся и говорит, что Азкабан ужасно скажется на цвете его лица. Он выставляет её за дверь. Когда на третий день авроры не врываются в его квартиру, Малфой решает, что, наверное, можно вернуться к работе. Там он почти не выходит из кабинета, не открывает на стук и всё ждёт — вот-вот раздастся грохот выламываемой двери, Грейнджер бросит обвинение, и на него ляжет тяжёлая рука правосудия.       Но она этого не делает. И никто не приходит.       Когда он вовремя появляется на совещании по связям, Грейнджер ничего не говорит — она едва ли на него смотрит.       Это вызывает у него не столько облегчение, сколько недоумение, растущий вопрос, о котором он думает так же часто, как и обо всём, что увидел в её сознании и не скоро забудет.       Всё возвращается к подобию нормы — включая его ежедневную привычку выводить её из себя. Хотя теперь с его стороны это и происходит немного скованно, с некоторой натяжкой. Он никак не может до конца расслабиться. А Грейнджер, каждый раз, когда уже готова разорвать его — словом или, возможно, магией (Малфой не уверен), — вдруг замирает, ловит его взгляд, будто в тиски, делает глубокий вдох и переходит к делу. Ни разу не наносит ответный удар.       Следующие две недели он проводит в раздумьях, пытаясь понять: что же это значит?       У неё явно теперь есть преимущество. И похоже, она не прочь вымещать раздражение на всех и вся: стажёры, Уизли, неприличное количество канцелярских принадлежностей и бедолага из отдела магического обслуживания, который забыл поправить температурное заклинание в конференц-зале — из-за чего все замёрзли, никто не остался без её внимания.       Её гнев работал как магия — давал тепло и держал в тонусе.       Люди поумнее — начали её сторониться. Но, по странной иронии судьбы, когда межведомственная записка Грейнджер оказывается у него на столе, он отмечает, что ему она пишет профессионально, хоть и с ледяной резкостью.       Это неожиданно. Драко вскидывает бровь — интерес почти полностью поглощает его. Он читает трижды, и каждый раз обращает внимание на нечто новое.       В первый раз — просто вникает в смысл.       Во второй — изучает почерк до последней запятой.       В третий — касается пальцем официальной печати.       «То же место. То же время. Не опаздывай».       Малфой освобождает себе весь день. Чтобы подумать. Поразмыслить.       Он почти отказывается от приглашения. В конце концов, это может быть ловушкой. С другой стороны, он — садист и мазохист в равной мере, поэтому, когда проходит достаточное количество времени, потраченного на раздумья, отвечает согласием.       Следующий час он готовится ко всем возможным исходам. А потом снова анализирует ситуацию — с чашкой чая и куском сладкого торта из «Дырявого котла», который принесла ему секретарша.       Нет, он не нарушал правила. Но подошёл к этой черте ближе, чем когда-либо с любым из его учеников. Почему-то с Грейнджер у него получалось только балансировать на грани между добром и злом. Как на практике. Как при дыхании. Он хорош в этом. И сделает всё, чтобы оставаться лучшим в своём деле.       Гермиона была вне своей стихии. Она давила так, как умела, — только теоретическими знаниями почерпнутыми из книг в качестве оружия. Сломить её сопротивление было чертовски легко. И чертовски неправильно.       Копаться в чужих головах всегда опасно — и для принимающей стороны куда больше, чем для него самого. А жалоба от человека, стоящего первым в очереди на пост Министра магии, могла бы стать разрушительной для его репутации. Но она молчала. И вот это было страннее всего.       Он надавил слишком сильно. Слишком настойчиво. Слишком рано.       И всё же… Драко редко о чём-то жалел — если вообще жалел. В любом случае это было необходимо: чтобы преподать Грейнджер урок. Чтобы доказать свою точку зрения.       По крайней мере, так он говорит себе.       Правда — которую он держал запертой в надёжном тайнике за стеной собственного сознания — на удивление проста: разблокировав её разум, он разблокировал и свой.       Теперь у него есть вопросы и он хочет получить на них ответы. Ему нужно знать… всё.       Это чертовски проблематично и всегда доставляло ему кучу неудобств. Но таков уж он есть.       Что до Грейнджер — Малфой привык видеть её собранной: значок нового звания на груди, мантия без единой складки, белая рубашка, застёгнутая до самого верха, юбка-карандаш, чулки, туфли на каблуках.       Но всего за один урок с ней он понял: единственное, что ему нравится больше собранной Грейнджер, — это Грейнджер, разобранная им по частям.

***

      Драко приходит рано. При себе у него только палочка и смутные ожидания.       Грейнджер уже там — со всей этой своей готовностью разнести в пух и прах всё вокруг.       Или же его самого.       Она выглядит не мстительной, но подготовленной.       С магическим законодательством в руках.       — Я бы хотела начать этот урок с того, что твой трюк в прошлый раз нарушил статью 2, раздел 4 закона «О регулировании защиты частной жизни». И наказание за это — тюремное заключение…       — Я в курсе.       Малфой прерывает её. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, когда он с лёгкостью прислоняется к ней и, как и в прошлый раз, закатывает рукава — чётко, без лишних движений и дополнительных усилий.       — И всё же ты здесь.       Когда она напрягается — он улыбается. Его слова смущают Грейнджер мгновенно. Вся её тут же бравада рушится. Он наслаждается этим — даже несмотря на то, что она выглядит так, будто готова вышвырнуть его за дверь в следующую секунду.       — Ты знаешь, зачем я здесь. Я просто напоминаю тебе о моих правах и твоём долге лицензированного легилимента. То, что ты сделал…       — Предосудительно? Конечно. Но нарушает ли закон?       Малфой наклоняет голову и прикладывает палец к своим губам.       — Я считаю, что закон не нарушен, если я не собираюсь использовать увиденное, чтобы причинить тебе вред, угрожать или шантажировать тебя каким-либо образом.       — А ты не собираешься?       — Твой разум — не первый, в который я заглядывал. Я видел гораздо более разочаровывающие вещи, чем твой неудачный жизненный выбор. Твой случай даже не из самых интересных.       Это ложь. Но от неё Гермиона вздыбливается, как рассерженная кошка.       — Что такое, Грейнджер? Ты хочешь, чтобы я был заинтригован твоими тайными мыслями — или нет?       — Я хочу, чтобы ты, мать твою, учил меня — и перестал рыться в моих мыслях, будто читаешь «Пророк» за завтраком.       — Я не могу не смотреть. Не могу игнорировать то, что ты сама мне показываешь.       — Чушь.       — Может, и так, — пожимает плечами Малфой. — В любом случае тебе стоит тратить меньше времени на попытки меня запугать — и больше на постройку своей чёртовой стены.       Грейнджер встаёт и сбрасывает свою мантию на стул. Подходит к нему на расстояние двух шагов — не ближе.       Драко не шевелится. Приподнимает бровь и ждёт. Это предел его терпения.       — Я действительно тренировалась, Малфой. Каждый божий день.       Всё ещё потрясающе уверенная. Всё так же несгибаема. Она упряма, как и он сам — и так же заинтересована в результатах этой практики.       — Я готова начинать, как только ты скажешь.       Совсем не усвоила урок… Но, с другой стороны, и он тоже.       — Легилименс.

***

      На этот раз Драко обращается с её разумом как с книгой, которую пришлось отложить… но к которой он теперь с удовольствием вернулся за продолжением.       Он помнит, на чём остановился, — но всё равно бросает взгляд на последние строки, прежде чем потерять остатки терпения и вернуться туда, где, как он знает, побывал в последний раз.       Грейнджер сразу прикладывает все свои усилия и ругается — так же яростно, как и раньше. Но Малфой не слушает. Не сейчас. Он занят другим: читает её — но не ради развлечения, а в поисках смысла, выискивая каждую мелкую неточность, каждую ложь.       Его поглощают моменты, когда её сознание перескакивает с темы на тему. Когда её рот говорит «да», а тело кричит «нет».       — Любопытно.       Что нужно, чтобы сознание, подсознание и тело перестали врать друг другу?       Мысль закрадывается в него — и теперь он не успокоится, пока не найдёт ответ. Какие обстоятельства её к этому подтолкнут? Что не сработает никогда? Что при определённых условиях может сработать? Что сработает непременно, заставит её решиться?       — Ты не предупредил меня, ублюдок, — шипит Грейнджер сквозь стиснутые зубы.       Она открывает рот, чтобы сказать что-то ещё — но Драко уже мчится мимо скучных сцен с Уизли, пытаясь выловить момент, когда рядом окажется кто-нибудь ещё. Это заставляет её подавить звук — тот самый, что звучит почти как…       — У меня не было времени выстроить всё как надо.       Малфой отталкивается от двери и придвигается к ней ближе — за её спиной только воздух, никакой опоры. Она пахнет мылом и пергаментом — ничего слишком женственного или сладкого. Он неспеша проводит пальцем по её подбородку, сохраняя полное спокойствие, в то время как образы из её разума на огромной скорости мелькают у него в голове, как кадры на вращающемся барабане. Каждый — более интригующий, чем предыдущий. С каждым — всё ближе к правде.       — Урок второй, — шепчет он ей в висок, резко, почти грубо. Он чувствует её прерывистое дыхание — и непроизвольно закрывает глаза. Возбуждение, холодное, как лёд, на миг застывает в его венах. Но лишь на миг. Потом к нему возвращается самообладание. — Ты всегда должна держать стену. Никогда не знаешь, в какой момент кто-то решит вломиться в твой разум.       Драко не злой — в лучшем случае равнодушный. У него есть миссия — обучить. И цель — не сгнить в Азкабане за ментальные преступления.       Поэтому он отступает из её разума.       Гермиона втягивает ртом воздух, будто всплывает после слишком долгого погружения в нескольких мгновениях от удушья. Она выглядит ошеломлённой и дезориентированной: зубы стучат, словно ей холодно; колени сведены и дрожат от внезапно схлынувшего напряжения. Когда она запрокидывает голову, от вида, который ему открывается, Драко замирает. Её глаза открыты и устремлены в потолок. Волосы едва держатся в пучке — ещё мгновение, и рассыпятся по плечам. Он прослеживает линию её челюсти, ритм дыхания и как оно постепенно выравнивается, блузку, аккуратно заправленную в юбку, ноги… К ней будто медленно приходит осознание: всё кончилось.       Облегчение выходит из неё, словно вода из прорванной плотины.       Затем её голова поднимается — и он почти улавливает тот самый миг, когда Грейнджер приходит в себя.       Успокаивается.       После всего пережитого, пройдя через все испытания и его вторжение в самые сокровенные уголки её разума — она остаётся собой.       Безоговорочно Грейнджер.       Её глаза — злые щёлки, рот сжат в тонкую линию. Грудь вздымается, но это уже её обычное состояние — по крайней мере, последние две недели. И это великолепно. Поэтому Малфой не пугается.       Он только начал.       — Я предлагаю тебе построить барьер, Грейнджер. И на этот раз — надёжный.       В её взгляде вспыхивает крошечный огонёк. Тепло. Она делает шаг назад — маленький, но красноречивее любых слов. Он говорит не о страхе, а о дискомфорте.       — Тебе это нравится.       Драко не хочет отрицать — поэтому ухмыляется. Но его ухмылка гаснет, когда она прикусывает уголок нижней губы. Сейчас он не в её голове — но это ничего не меняет. Он чувствует ответный интерес. Притяжение.       Оно отражается в том, как она смотрит на него. Или ему только кажется?       Возможно, нет.       Но ему нужно быть абсолютно уверенным. Он снова сокращает расстояние между ними — и, хотя Гермиона слегка наклоняет голову в его сторону, она не делает ни шагу назад.       Её лицо становится задумчивым. У неё есть вопросы. А он всё ещё ищет ответы на свои.       — Строй.       — Я говорила со всеми, кого ты учил, Малфой.       Грейнджер, с каждой секундой активнее возвращающая своё рассеянное самообладание, больше не реагирует ни на его близость, ни на его слова, ни на него самого. Она складывает руки на груди.       — Ты не учил их так: не был таким агрессивным и быстрым.       — Не был. Но ты же считаешь, что уже всё знаешь. Поэтому я учу тебя тому, чего ты точно не знаешь.       На этот раз его палец — не призрак. Он не хочет прикасаться — но делает это, слегка поднимая её подбородок.       Она отбрасывает его руку.       — Не трогай меня.       — В этом то и твоя проблема, Грейнджер. Никто не трогал, — в его голосе нет насмешки, только холодная прямота. — По крайней мере, не так, как надо. Судя по тому, что я видел.       У неё взгляд, будто она уже составила список способов убить его — на случай, если это перестанет быть уголовным преступлением. Без сомнений жестоко и грязно.       Но Драко так же невосприимчив к её гневу, как и она к его провокациям. И ему нравится — эта бурная реакция на его первую и последнюю, единственную команду.       — Строй. Свою. Стену.

***

      Гермиона выглядит спокойной в своей новой попытке вытеснить его. Но внешность обманчива — и Драко ей ни капли не верит.       Её глаза закрыты. Тело напряжено, ладони сжаты в кулаки у бёдер. Подбородок чуть приподнят — знак явного неповиновения. Её волосы сейчас почти такие же аккуратные, как на тех редких картинках, что он видел в её голове. И это ему кажется неправильным. Он уже давно каталогизирует все её образы — после каждой встречи, после каждого прорыва. Складывает их в памяти, упорядочивает, сравнивает. И есть только один её облик, который он ещё не видел. Потому что она никогда его себе не позволяла. Потому что она ни разу…       — Я уверена, что в моих мыслях всё же есть нечто большее.       Есть, и у Драко есть время это найти. Хотя его единственная обязанность сейчас — проверить надёжность её барьеров, независимо от того, до каких глубин он доберётся в процессе. И всё же этот вопрос занимает всё больше места в его сознании, превращаясь в нечто масштабнее, чем расследование, простой интерес или любопытство.       Это становится вызовом.       — Почему ты не кончаешь?       Вопрос выбивает её из равновесия. В ней вспыхивают тревога и сопротивление. Они прорываются сквозь всеобъемлющее звенящее напряжение, сквозь пот, стекающий по коже и собирающийся под подбородком. Они проходят через все остальные эмоции, накатывающие волнами, — по которым он маневрирует с пугающей лёгкостью.       — Ни разу? Даже самостоятельно?       Теперь Малфой неумолим. Он никогда не видел её такой взволнованной. Такой смущённой.       — Ну же, Грейнджер. Как это жалко.       — Жалкий — это ты, — в её голосе слышится накал, но он звучит пусто, будто она повторяет слова, в которые сама не верит. — Я должна была…       — Но этого не происходило. Почему?       — Разве ты не… — её дыхание сбивается, давление нарастает. — Разве ты не видишь ответ?       — Я вижу всё. Будь конкретнее.       И хотя Гермиона изо всех сил сопротивляется, Драко начинает казаться: может, она и не против его вторжений.       Чего ещё ему не хватает для разгадки?       — Вон.       Её приказ на него, конечно, не действует. Не отрываясь, он читает её от корки до корки — ничего не упуская, на всё обращая внимание: как с каждым из партнёров, её губы говорят одно, а разум — другое.       В его голове набатом звучат собственные приказы. Остаться. Смотреть. Читать. Разобраться. Понять.       Именно этим он и занят. Каждая частичка Грейнджер выставлена перед ним напоказ — обнажена, доступна только ему. Каждая мотивация. Каждое скрытое действие. Грехи. Желания. Малфой не может удержаться — он вбирает в себя каждый её тайный умысел, запечатывает в памяти. Это нелёгкая задача. Разум Гермионы так же сложен, как и его собственный. Секретов слишком много, чтобы их перечесть.       И все они такие же неоднозначные, как и она сама.       Тем не менее, Грейнджер возводит стену за стеной. Малфой с изяществом сносит каждую — и также отбивает все её попытки вытеснить его.       — Не дави. Ты для этого ещё недостаточно обучена.       Она сильнее зажмуривается, будто это может помочь. Ни капли. Но чем дольше он наблюдает, тем яснее становится: она не борется с ним. Она борется, чтобы удержать что-то внутри.       Он должен знать.       — Сосредоточься, — говорит Драко прямо ей в лицо.       Гермиона напрягается ещё сильнее, зубы сжимаются, прикусывая нижнюю губу. Остатки воздуха выходят из неё тихим, сорванным вздохом. Он так близко, что видит, как под веками мечутся её глаза. Он знает, что она видит, — потому что наблюдает за тем же сам: те части её личности, что больше не хотят оставаться в тени.       — Ты сама всё усложняешь, Грейнджер.       — А ты получаешь удовольствие от того, что видишь, — её глаза распахиваются, ловят его взгляд и не отпускают. — Признай это.       Малфой действительно заинтересован. Но не признаётся. Пока не признаётся. Он слишком занят поиском в её голове ответов на вопросы, которые мучают его уже две чёртовы недели.       Он думает, что она бросает ему вызов — и это заставляет его свернуть с проторённого пути.       Он устремляется в дальние пределы её разума. Наблюдает узость её взглядов. Её слабости и достоинства. Он видит её одну — страдающую, размышляющую, одержимую своими идеями, но не решающуюся взять дело в свои руки. Он видит её с другими: с Уизли, Смитом, Маклаггеном и ещё двумя, кого не узнаёт. Он чувствует её разочарование от каждой встречи — плотное, живое, почти осязаемое. То, что она слишком долго держала под замком.       Теперь, когда Драко открыл её, он видит только это.       Она, тем временем, заканчивает возведение первой стены.       Бетонная, усиленная стальными балками.       Он даёт ей минуту насладиться победой. Грейнджер позволяет себе вздохнуть — и ищет в его глазах одобрение, потребность в котором не хочет признавать, но которого так отчаянно жаждет. Одобрение, в котором нуждается.       Но он знает.       Когда Драко снова касается её, движение выходит таким же непроизвольным, как и раньше, Гермиона не отбрасывает его руку. Она ещё не полностью овладела собой — но это не мешает ей смотреть на него прямо.       — Ты хочешь закончить? — тихо спрашивает он. — Я могу остановиться.       — Нет, — шепчет Грейнджер. — Я хочу учиться.       — Ты уже учишься.       …А потом он разбивает её бетонную стену, будто та сделана из стекла.

***

      Драко признаёт одну вещь.       Её ежедневные тренировки за последние две недели действительно дали результат. Но он был слишком занят, вчитываясь в каждую её мысль, чтобы признать это вслух.       Её фундамент крепок. Он по-прежнему может пробиться сквозь её защиту — но теперь для этого требуется чуть больше усилий, чем раньше.       А может, он просто устал.       Они работают почти час.       Её настрой подрывается всё сильнее с каждой неудачей и она явно взволнована его ментальным присутствием. Что не мешает ей продолжать упрямо отбиваться — и спешить восстанавливать стену после каждого провала. С очередным прорывом Драко входит в её разум почти без сопротивления, но на этот раз не скрывает: это прогресс.       — Тебе нужна минутка?       Это не сочувствие. Не забота. Просто вопрос.       — Нет.       Малфой отдаёт должное её упорству. Он погружается в её мысли плавно, как воск, стекающий от пламени свечи — терпеливо и неумолимо. Его поиск давно стал личной миссией. И теперь он поворачивает вглубь — к её желаниям, которые уже видел… и которые не может забыть.       — О. Это восхитительно. Это то, что ты пытаешься скрыть?       — Когда я разделаюсь с тобой…       — Меньше угроз. Больше сосредоточенности.       У неё уже получается лучше. Лучше, чем у некоторых учеников, которые тренируются вдвое дольше. Но он не скажет ей об этом. Вместо этого Драко обходит её — одним полным кругом, как Луна вокруг Земли. Притяжение между ними осязаемо, неоспоримо. Он не может удержаться, чтобы не приблизиться, не выйти на её орбиту, не увидеть самые свежие образы. Он не может остановиться. Ему нужно ещё глубже — в самую суть её разума.       Что ей нравится? Что она ненавидит?       Кто она?       Грейнджер вскрикивает — будто от боли, но её разум распахивается, как приглашение. Она хочет, чтобы он зашёл дальше, но пытается заглушить это желание, впиваясь зубами в нижнюю губу.       Уже слишком поздно. Он не мог не услышать и не заметить. Малфой не в силах закрыть двери своего разума, когда она наконец признаётся: её раздражение, борьба, всё это напряжение — не от того, что он копается в её голове. А от того, что нарастает в ней самой.       Желание.       Оно во всём том, что он больше не может игнорировать. В мелочах, которые Грейнджер подкидывает ему с тех пор, как явилась сюда сегодня — будто нарочно. Он выходит из её разума в ту же секунду.       Когда Гермиона начинает пошатываться, будто в забытьи, он ловит её за плечи и удерживает на месте. Но руки сами скользят вверх — и вот они уже лежат на её тёплой шее, прежде чем он успевает их остановить. Драко чувствует, как её пульс бьётся в унисон с его собственным. И слышит, как его вопрос вырывается наружу — незваный, несдержанный:       — Что тебе нужно?       Её глаза распахиваются от этих слов. Она ждёт, что он заберёт их обратно — но те уже висят в воздухе, застыв, ожидая, что на них ответят. Теперь и он сам хочет услышать ответ. Он ему нужен.       — Я начну с твоей работы. Потом — с твоей свобо…       Малфой тихо цокает языком. Его голос тихий, низкий, почти шёпот, а лицо слишком близко.       — Ты полагаешь, что хочешь этого. Но это не то, в чём ты действительно нуждаешься.       Грейнджер выглядит растерянной и неуверенной под его взглядом, под этим пристальным, неотрывным вниманием. Она пытается отстраниться, но понимает слишком поздно: она уже в ловушке.       — Перестань бороться.       Её руки всё же хватают его за запястья — но не толкают и не тянут. Она просто сжимает их, впиваясь ногтями в кожу до боли. Драко не вздрагивает. Ему надоело просто смотреть. Звук, который она издала чуть ранее, тот вскрик, почти стон, дал ответ на многие его вопросы. Теперь он ждёт подтверждения — от неё самой.       — Скажи мне.       Грейнджер стоит перед ним во весь рост, прямая, непоколебимая. Её взгляд горит жаром тысячи разъярённых солнц. Она измотана — мысленным созиданием и разрушением, борьбой внутри и снаружи. Но её голос твёрд. И ответ звучит так же мощно, как огонь полыхает внутри неё.       — Я не скажу тебе ничего такого, чего ты не знаешь.       — Я знаю, что тебе это нравится, — он приближает губы к её и шепчет. — Так сделай выбор.       Она вглядывается в него — всё ещё сурового и непоколебимого. Но когда её взгляд падает на его рот, он всё понимает.       Драко наклонятся и целует её шею — медленно, без спешки. Потом — ухо. И слегка прикусывает мочку.       — Впусти меня.       Гермиона застывает, но не пытается ни оттолкнуть его, ни уйти. Вместо этого её дыхание сбивается. И это согласие — тихое, дрожащее, почти недосказанное — резко контрастирует со всем, что он знал о ней.       — Да, — шепчет она.       — Легилименс.

***

      Теперь всё по-другому.       Свободно.       Стена Грейнджер рассыпается у их ног. Вокруг — выжженное поле неудачных попыток. Но она не делает ни шага, чтобы начать строить заново. Не сейчас.       Она не целует его. Не сразу. Это было бы слишком просто.       Гермиона прикусывает его нижнюю губу и отстраняется. Это смесь боли и удовольствия. Ему это чертовски нравится. Дальше будут губы, языки, зубы, тяжёлое дыхание. Невербальный диалог, мысленное исследование, тихая интерпретация. Её поцелуи — сплошь она: точные, собранные, выверенные. И в них наконец мелькают те части её самой, что она так долго держала под замком.       Она грубая. Жадная. Неистовая.       Цепляется за всё, до чего может дотянуться, хватает, притягивает — а он хочет ещё.       Драко не ждёт. Чёрт, он и так ждал достаточно долго. Теперь он просто берёт. Толкает, рвётся вперёд, чтобы принять вызов, брошенный её мыслями и поцелуем, и при этом умудряется строить планы, пока ведёт её назад, прижимая к ближайшей стене. Когда Грейнджер вытаскивает его рубашку из брюк и тянется к ремню, он хватает её запястья и прижимает их к каменной поверхности над её головой.       Он мог бы, но не станет её трахать.       Не здесь и не сейчас.       Ещё один её стон вырывается наружу, когда Малфой показывает ей, что неистовый не значит торопливый.       Он берёт контроль в свои руки. Целует её глубже. Исследует её разум так же тщательно, как и рот. Выхватывает нужные мысли и делает из них то, что хочет — потому что это и есть то, что ей нужно.       К тому времени, как Драко освобождает её руки, чтобы она могла прикоснуться к нему, её стон сливается в один низкий, дрожащий звук. Гермиону потряхивает, она впивается пальцами в его бока, но больше ничего не делает. Ему самому не намного лучше. Наконец, он перестаёт сдерживать и свои руки — они скользят по её телу. А её — приходят в движение, притягивая его ближе, прижимая их друг к другу теснее.       Вот оно.       На её лице — блаженство, когда он ласкает её мысли: нежно, плавно. Драко закрывает глаза и целует её, одновременно проникая в разум. Это не новая территория. Но теперь он замечает то, что ускользнуло от него при первых погружениях. Что-то, что тогда показалось ему пустым и несущественным — и потому было отброшено в поисках нужного. Ещё одна тайна, которую она умело прятала даже тогда, когда он рылся в самых сокровенных уголках её сознания. То, что она собиралась хранить вечно.       Умно. Так чертовски умно.       Теперь Грейнджер предлагает ему это — и он открывает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она расправляется с его брюками, стаскивает их вниз, пока они не сползают до лодыжек. Она хочет ещё. Но он останавливает её шипящим выдохом. Вместо этого Малфой позволяет ей обхватить его ногу, а сам поднимает её юбку-карандаш и медленно спускает чулки. Уже в этот момент в его голове оформляется новый план. Компромисс. Их торопливых усилий хватает, чтобы бёдра соприкоснулись — и они начинают двигаться.       Драко глотает стон, почти такой же, как тот, что вырывается из груди Гермионы: короткий, острый, как удар кнутом. Он держит ритм ровным, даже когда сдирает ещё один слой той тайны, что она сама ему отдала, — и погружается в то, что она закопала глубоко. То, чего хочет так отчаянно, что прячет… Или кого.       Его.       — Ты хочешь… — Драко ловит себя на том, что прижимается к ней сильнее. Её почти бессознательные звуки — лучше всего, что он мог вообразить. Руки Грейнджер в его волосах. Она дёргает их так резко, что он не различает боль и удовольствие. Но, чёрт возьми, ему это нравится. Он — у её уха, шепчет сквозь стиснутые зубы: — Как?       И она создаёт в своём разуме видение — калейдоскоп из фантазий.       Она видит его — над собой, под собой, сзади, между бёдер. Его руки — повсюду. Его рот исследует места, куда ни один из этих идиотов и не думал заглядывать. Он заставляет её двигаться на языке, на пальцах — пока она не кончает.       Образ Драко: вспотевший, возбуждённый, ошеломлённый восторгом от того, как втягиваются её щёки, когда она берёт от него всё, на что способна. Она задыхается, но он держит её голову, трахая рот, шепча, как хорошо она это делает — как чертовски хороша она сама — пока её глаза не закатываются.       Моменты, когда он резко проникает в неё, словно его член — клинок. А затем — медленнее. Нежнее. Он входит до упора и замирает, снова и снова, пока она не начинает дрожать от желания и умолять, чтобы он сдвинулся хотя бы на дюйм.       Видение того, как Драко овладевает ею без разрешения, потому что знает, чего она хочет. Знает, что ей не нужно его направлять, не нужно думать; она просто хочет, чтобы её использовали.       Образы, где они занимаются любовью так, будто стремятся исчезнуть, и всё же вытаскивают друг друга из самой бездны.       Потом снова.       И снова.       Всё сливается воедино — их тела, их сознание. Светлое и тёмное, и серое между ними, растекающееся, как вода по холсту.       Малфой почти теряет голову, когда чувствует: Грейнджер медленно, но уверенно проникает в его мысли.       Он не останавливает её.       Не хочет.       Позволяет ей видеть.       Выбор. Желание. Вожделение. Потребность.       Это ошеломляет её — заглядывать в его мысли, видеть себя такой, какой он её видит. И по тому, как Гермиона ругается, стонет и активнее двигает бёдрами в ответ на это, ясно: она не против. Ни его самого, ни его замыслов.       — Что сначала, Грейнджер? — Драко, конечно, меньше всего думает о таких мелочах, но он уверен — её чулки уже не спасти. — Покажи мне.       — Я… Чёрт…       Она притягивает его ближе — и он прижимается к ней ещё крепче. С одной единственной целью. Он чувствует, как в нём нарастает желание кончить, но пока сдерживается. Сначала она. Это должен быть её первый раз. Для такой, как Грейнджер, секс — не только физиология. Это ещё и психология. И чтобы она смогла получить удовольствие, Драко должен удержать её мысли здесь — в этом моменте, в этом теле, в этой реальности. Он не может дать её разуму уплыть. Иначе её тело так и не сможет за ним поспеть.       И при такой хватке — такой, с которой они держат друг друга — никто никуда не уйдёт.       — Не стесняйся.       Драко покусывает её подбородок, прижимаясь ещё сильнее, заполняя её голову — пока их мысли не сливаются воедино, и уже не понять, где её конец, а где его начало.       — Расскажи мне, о чём ты думаешь. Покажи. Или я остановлюсь.       Он не остановится. Чёрт, уже не сможет. Он за гранью возврата. Ему самому это нужно, как воздух.       — Не останавливайся. Я…       Наверное, она ещё никогда так остро не чувствовала приближение разрядки — а он даже не сделал первого из её списка.       Когда ответа не следует, Драко использует последние крохи контроля, чтобы замедлиться. Грейнджер стонет — словно он сделал ей больно.       — Я жду.       — Твой рот! — почти срывается её голос. С некоторым усилием она вызывает в памяти те образы, что уже показывала ему, и посылает их один за другим — всё, чего хочет и когда именно. Только место оказывается неожиданным. Её новый офис.       — Двигайся, — её голос тихий, но твёрдый, хватка крепчает. — Позволь мне кончить.       Драко подчиняется. Но заставляет её открыть глаза — в последний раз. Заставляет смотреть на него. Он видит себя в её сознании. Видит их обоих. И этого достаточно, чтобы войти в её разум с новой, почти яростной решимостью. Он — разрушительный человек. Всегда был. Он разорвёт себя на части, лишь бы разрушить её так, как хочет. Так, как нужно ей самой.       — Я не вправе тебе ничего разрешать, Грейнджер. Бери всё, что тебе нужно.       Её рот возвращается к его — и она целует его с отчаянием. Её тело натягивается как струна. Её стоны становятся громче — дикие, первобытные, словно древний напев. В самой глубине её тела нарастает энергия — живая, непокорная. Она будто в трансе: разум, тело и душа сплетены в единое целое.       Время пришло.       — Пожалуйста.       Её мольба не имеет никакого смысла — но он понимает её. Драко вбрасывает в её разум новые образы и шепчет на ухо то, что она хочет услышать. Он питается связью, что растёт между ними, и напряжением, которое сжимает и его самого.       — Возьми это.       Он чувствует, как она внезапно замирает. Слышит, как вырывается её крик, как она хватает ртом воздух. И видит взрыв в её сознании — жаркий, белый свет и оглушающий гул. Именно в этот миг Грейнджер берёт то, чего хочет, — и увлекает его за собой в эту пучину наслаждения.

***

      Малфой не может понять, как Грейнджер превращается из стонущей, дрожащей кучи — которую он едва удерживал на ногах — в человека, смотрящего на него так, будто он только что нанёс ей личное оскорбление. Она уже держит в руке палочку и готова методично стереть все улики: с себя, с него, из комнаты. Починить испорченную одежду. Восстановить порядок.       Чулки давно лежат в мусоре.       Жаль.       — Это было… совершенно неуместно.       Когда она, наконец, говорит, она всё ещё полная противоположность тому, как выглядит — но уже как человек, переживший разрушение и возрождение.             — Ты права.       Если уж быть откровенным, поступок вышел точно морально неоднозначным. Но не настолько, чтобы это стоило ему Азкабана. Хотя… она бы всё равно не отправила его туда — даже обладай такой властью. А сам Драко? Ему, вне всяких законов и правил, совершенно наплевать на то, при каких обстоятельствах это случилось.       Он откидывается в кресле — одетый, очищенный чарами, но чертовски нуждающийся в душе. Глазами провожает Грейнджер, которая мечется по комнате в поисках второй туфли. Она могла бы вызвать её заклинанием. Но он молчит. Пусть сама поймёт. Ему забавно смотреть на то, как она растеряна.       — О чём-нибудь жалеешь?       На её лице — напряжённая маска. Она отвечает без слов.       Нет.       — Хорошо.       Драко хватает её — как поймал бы снитч, если бы тот подлетел слишком близко — и рывком притягивает к себе. Гермиона податливее, чем он ожидал, несмотря на взгляд, полный размышлений: отправить ли его в Азкабан или прикончить собственноручно.       — Я не стану задавать тебе тот глупый вопрос, который тебе неоднократно задавали. Я и так знаю ответ.       — Теперь ты станешь невозможным, не так ли?       — Да.       Грейнджер закатывает глаза — с сарказмом, досадой и чем-то тёплым под слоем раздражения.       — Чтоб меня…       — Позже. Обязательно, но позже. Как раз после всех твоих совещаний.       Он готов снова разрушить их обоих — лишь бы иметь повод собрать заново. Это возбуждает.       — Кажется, ты упомянула, что сначала хотела мой…       — Да. Я помню всё. Абсолютно всё, — отвечает она в своей самой грейнджеровской манере: вызывающе, чопорно, с лёгкой издёвкой. Поднимает один палец. — Но я так же всё ещё хочу, чтобы ты как следует обучил меня Окклюменции. А не тому, чёрт возьми, чему ты «научил» меня сейчас.       Он сам не до конца уверен, что именно происходило между ними. Но готов повторить — с тем же результатом.       — Хорошо.       Руки Драко ложатся на её талию. Гермиона прижимается к нему теснее — но смотрит так, будто всё ещё решает: обнять или вытрясти из него жизнь. Малфой сгорает от любопытства — ему не терпится узнать, что она выберет.       И когда через неделю на его стол падает ещё одна межведомственная записка от Грейнджер, он читает всего восемь слов — и усмехается.       «Третий урок. Моя квартира. Половина девятого. Не опаздывай».       С работы в этот день он уходит рано.