Минус на минус (18+)

Проснувшись на следующее утро, как будто вынырнув из приятной тёплой воды, в которой ему было невероятно хорошо, Бан Чан не сразу понял, что происходит. События прошлого вечера веером ярких картинок мелькнули в его голове. Он встретил своего истинного. Тёчного омегу, который забрался в его бунгало, чтобы ограбить его. Омегу, который не может его почувствовать из-за какой-то там травмы в детстве и пахнет… садовым лилейником, цветком, запах которого так слаб, что его почти никто не чувствует, кроме Чана. А Чана этот запах сводит с ума. Вчера он удержался, только помог своему… Чонину, но как быть дальше? Вот, например, сейчас, когда утренняя бодрость распирает бельё, а рядом… Он чувствует это, он ощущает это спиной, затылком, каждым волоском! Рядом лежит его сокровище. Да не просто лежит, а сопит ему в плечо, обняв за пояс и во сне вцепившись пальцами в резинку его боксеров над… тем, что теперь упирается ему прямо в пальцы. Осознав это, Чан от неистового желания содрогнулся всем телом и, застонав, накрыл рукой ладонь Чонина и прижал её к своему жаждущему телу. Омега завозился и поднял голову, невольно носом проведя Чану по позвоночнику, и замер подбородком на выемке плеча альфы. Дыхание его участилось, и он хрипло прошептал ему в ухо: — Теперь я? — и сжал естество Чана в ладони, заставив его глухо простонать и жарко задышать открытым ртом, невольно откидывая голову на плечо чуть вытянувшегося омеги. — Как тебя зовут, хён? — снова шепнул Чонин, начиная медленно и неуверенно двигать тонкими, но крепкими пальцами. — Бан… Ахм… Чан… Меня… о… да… Чан… — Мысли путались, так что связно ответить у Чана так и не получилось. — Прости, Чан, — жалобно сказал Чонин, запуская руку под бельё альфы и начиная поглаживать и робко ощупывать всё, чем наградила Чана природа, — я ничего не умею… Прости… Ты вчера так… так мне помог, я… мне больше не было больно… Но я… — О… да! — застонал, уже не сдерживаясь, Чан, который и не пытался понять, что там мурлыкал Чонин, просто голос, нежный и сладкий, в сочетании с усиливающимся от происходящего с ними ароматом действовали на него крайне возбуждающе. — Да, малыш, вот та-а-ак… Он снова накрыл руку Чонина своей и за несколько минут довёл себя с его помощью до красивого и сладостного финала. Отдышавшись, Чан услышал лёгкое поскуливание у себя за спиной и почувствовал, как снова разливается в воздухе божественный запах. Новая волна течки накрывала его омегу, и Чан понимал, что больше продержаться на честных намерениях и воззваниях совести у него не получится. Поэтому он решительно сел на постели, собираясь быстро уйти и что-то предпринять, например, найти таблетки, чтобы помочь своему омеге, но Чонин внезапно вцепился ему в руку и начал тереться о его плечо щекой, пробежав нежными пальцами на грудь альфы: — Не уходи, хён… Не уходи… Прошу… Мне больно, Чан, больно… Альфа… помоги мне… Мой альфа… Зверь внутри Чана бешено завыл и дал команду «В бой!». Чан развернулся и повалил омегу на спину, жадно сжимая его тело и присасываясь к его такой сладкой шее. — Омега! — рычал он. — Омега! Омега! Мой! Будешь моим! Мой! — Твой, я твой, твой, твой... — словно в бреду, извиваясь под ним, шептал Чонин. — Возьми… Всё возьми… Чан вылизал ему шею, впился в губы и стал яростно стягивать с Чонина собственные шорты, которые сам же на него и надел вчера. Омега тогда, совершенно разморённый после их страстной ванны, лежал на его постели в одном полотенце, в которое его укутал Чан, и еле моргал длинными ресницами, не отзываясь ни на какие вопросы. Чан подумал, что если Чонин проснётся раньше и обнаружит себя обнажённым с ним в одной постели, то смутится, рассердится, ещё, не дай бог, сбежит… И он натянул на него первые попавшие ему шорты, попутно не удержавшись и припав носом и губами к низу его живота и вдохнув сконцентрированный там аромат. Чонин чуть замурчал, но не проснулся. И вот теперь эти шорты он стянул быстро и грубо, диким зверем кусая губы, плечи и грудь омеги, попутно сжимая его бёдра и ноги, на которых явно останутся синяки, и не слушая жалобных вскриков Чонина. Но тут что-то как будто щёлкнуло в сознании Чана, и он на секунду как будто увидел себя со стороны: взрослый, сильный альфа, думающий только о себе и бессовестно пользующийся ничего не соображающим девятнадцатилетним мальчишкой, который был его истинным, но трезвого согласия ему ни на что не давал. «Что он скажет, когда очнётся?» — хлёстко ударила его мысль. Острым шилом впился в мозг отчаянный крик Чонина: «Я никогда ни с кем!.. Только попробуй подойти! Я тебе всю харю расцарапаю! Я тебя всего!..» Не так. Первый раз у его омеги должен быть другим: самым нежным, самым осторожным и дарящим только прекрасные ощущения и впечатления. Чан не знал, как хотел бы этого Чонин, но вряд ли оказаться под распалённым жадным желанием дикого, зверского обладания альфой — предел его мечтаний, а Чан чувствовал себя именно дорвавшимся до горячего зверем и понимал, что удержаться не сможет и если сейчас не остановится, то омежке под ним придётся несладко. С девственниками Чан никогда дела не имел, и сдерживать себя смысла ему никогда не было. Наоборот, его прежние любовники ценили в нём этот нетерпеливый напор, эту неутомимость и определённую жестокость, которую считали признаком собственной желанности. Поэтому неудивительно, что он обнаружил, приходя в себя, что Чонин уже на животе и почти кричит в подушку от того, как грубо и жадно двигаются в нём пальцы альфы. Но, потеряв себя на несколько минут, Чан всё же успел натянуть поводья. Он быстро перевернул омегу на спину и заглянул в его залитые слезами и в то же время затуманенные течкой глаза. Чонин прошептал, пытаясь сфокусироваться на лице Чана: — Больно… Мне было больно, альфа… Ты делаешь… больно… — Прости, прости, малыш, сейчас я всё исправлю, хороший мой, — зашептал Чан и опустился вниз. Он просил прощения нежно, мягко, влажно и горячо. Он был готов облизывать и пить своего мальчика долго и до последней капли. Сладкая смазка была просто невероятно вкусной, как и семя Чонина. Омега тяжело дышал, стонал так, что Чану было легко параллельно довести и себя до разрядки. Чонин изгибался и выкрикивал имя своего альфы, лаская его слух и успокаивая совесть: теперь всё правильно, его омеге хорошо, его омега доволен, значит, доволен и он.

***

О том, что вообще-то за ним давно должны были зайти Сынмин с Хёнджином, чтобы, как обычно, позвать на завтрак, Чан вспомнил только тогда, когда у Чонина, который мягким котёнком жался к его боку, громко заурчал живот. После утреннего безумия они лежали, обнимаясь, и Чан гладил омегу по голове, а Чонин дремал. Чану очень о многом хотелось спросить у юноши, но он понимал, что пока не время. Ему было невероятно хорошо рядом с истинным. Он ощущал, что готов вот так просто держать его в руках — и наплевать на его прошлое, тайны и сложности. Он просто заберёт его себе, увезёт с собой, запрёт в своём доме и будет наслаждаться его присутствием в своей жизни каждую проведённую вместе минуту. «Это тебе не игрушка, — снова проснулась его неутомимая совесть. — Что ещё за рабовладельческие замашки, Чан?» Альфа недовольно заворочался и поклялся выяснить всё и решить всё, как только лисёнок проснётся. Неопределённость он ненавидел больше всего в жизни. Но когда Чонин завозился, поднял растрёпанную голову и, сонно моргая своими невероятными глазами, спросил: «Я снова дрых?», Чан от умиления забыл обо всём на свете. Он сграбастал мальчишку в объятия и уложил себе под бок. Вот тогда живот омеги и возмутился, что о нём забыли. Чан тут же ощутил укол совести: как трахать мальчишку — так первый, а как элементарно покормить… Чан взял телефон, чтобы посмотреть время, о котором совершенно забыл, и увидел несколько сообщений от Сынмина. Неутомимая парочка сообщала, что задержится в небольшом отеле около Сонсан Ильчхульбон, чтобы встретить на пике рассвет, который, как кто-то там из местных им поклялся, станет лучшим, что они видели в жизни. Это было написано около двенадцати ночи. А потом, уже утром, пришло ещё одно: рассвет оказался невероятным зрелищем, и эти двое решили повторить восторг и остаться там ещё на сутки. Так что они умоляли его продержаться до понедельника, заказывать еду прямо в бунгало, работать на веранде и никуда без них не ходить, всегда держать при себе заряженный телефон. Далее Сынмин отдельно прислал список номеров и адресов срочных служб: скорой помощи, местной травматологии, полиции и двух местных бет, с которыми успел подружиться здесь неутомимый Хёнджин. Бан Чан написал ему в ответ: «Спасибо, папочка, передай отцу, что я люблю его и очень по вам скучаю» — и мстительно усмехнулся. Честное слово, он давно чувствовал себя сыном этих двоих и был страшно им благодарен, но блин, полиция? О чём они вообще думают? Он заказал доставку завтрака в бунгало и снова лёг к дремлющему Чонину, который пах умиротворяюще и нежно. Да, да, Чан обнюхал его и собирался делать так каждый раз, потому что и так во многом себе отказывал. А в этом не собирался. Это его омега, его запах — собственность Бан Чана. И точка. Пока он ждал заказ, перебирая пряди чёрных, длинных, шелковистых волос Чонина и слушая его довольное мурчание, пришло два сообщения. От Хёнджина: «Папка в бешенстве. Ты красавчик. Спасибо, сына! Я тоже по тебе скучаю. Держись там». И от Сынмина: «Приеду — уши откручу. Узнаешь, кто у тебя отец, а кто — папа!»

***

Чонин ел вяло, хотя явно должен был быть голоден, как волк. Но он сонно моргал глазами, медленно перебирал палочками сочные кусочки говядины, политые великолепным соусом, и когда-никогда отправлял их в рот, лениво пережёвывая. — Ты должен страшно хотеть есть, Чонин! — обеспокоенно сказал Чан. — У тебя что-то болит? Скажи мне, лисёнок. — Нет, нет, Чан-хён. Мне хорошо, я просто так спать хочу… я вообще-то очень плохо сплю, а тут у тебя так тепло, так удобно… так спокойно… Мне никогда не было так спокойно. В детдоме я постоянно просыпался, потому что мне кошмары с аварии снились. — Расскажешь? — тихо спросил Чан и тут же поспешно добавил: — Если не хочешь, то не… — Нет, нет, я расскажу, — печально ответил Чонин. — Мне было пять. Родители погибли в аварии. Отец пьяным сел за руль, папа тоже был нетрезвым — мы с вечеринки ехали. Врезались на обгоне во встречный тягач… У меня только плечо вывихнуто было да нюх отбило. Все говорили, что мне невероятно, страшно повезло. Вот туда вся моя удача и это… ушла… Чан насторожился. Но перебивать не стал. Чонин отодвинул тарелку и попил клюквенного морса. — Вкусно! — удивился он, чуть приободрившись, и снова отпил из большого стакана. — А это что? — Это морс… ну, компотик такой. Из клюквы. Понравился? — Чан долил в его стакан из кувшина. — Пей, лисёнок. — Кисленький, — улыбнулся Чонин, причмокивая. — Я ведь и вкусы почти не различаю. Сладкое да кислое, солёное, горькое. Только если сильный вкус, могу отличить. Апельсины, например. — Взгляд Чонина внезапно вспыхнул интересом. — А ты… любишь апельсины? Часто их ешь? — Я закажу, на обед принесут, — тепло улыбнулся Чан. — Я не это… — смутился Чонин. — Я не просил… — Я сам их люблю, — соврал Чан, у которого на цитрусы была аллергия. — Так что дальше? — Что дальше? Детдом. А там был главным Сондже… в средних классах. Когда выяснилось, что я не пахну… — Он кинул тревожный взгляд на Чана. — Все так говорили, что я не пахну… Был один воспитатель… Омега. Он говорил, что запах есть, но очень… слабый. Но никто его не чувствовал, так что меня дразнить стали. И, наверно, замучили бы, там такого не прощают… — Какого такого? — сквозь зубы спросил Чан, невольно сжимая кулаки и уговаривая себя не рычать, чтобы не напугать Чонина. — Ну, знаешь… Одно — если ты бета. Просто называют пустышкой и периодически получаешь портфелем по спине. А если омега, но не пахнешь… Никому не нравишься… Называют уродом и… — он опасливо покосился на побелевшие костяшки кулаков Чана и торопливо продолжил: — И иногда немного бьют. Но был Сондже. Он заступался. Сказал, что я могу быть отличным помощником в его деле… Он уже тогда сколотил наш… свою банду. Они это… немного… воро… ну… — Воровали, Чонин, — сказал Чан, хмурясь, — это называется именно так. — Ну… да, — робко ответил омега. — Воровали. Сначала только из детдома. Потом стали по городу шерстить. Хотят накопить денег и рвануть в Чеджу. А оттуда, может, и в Сеул. Позже… — И что, — осторожно спросил Чан, — много ты воровал? Чонин тоскливо вздохнул и отвел глаза. — Нет, — прошептал он. — У меня не получалось. — Почему? — удивился Чан. Чонин кинул на него тревожный испытующий взгляд и неожиданно спросил: — Чан-хён… А я тебе нравлюсь? Ну… хоть немного? — Нет, — ответил Чан и покачал головой. — Ты мне не нравишься. Я с ума от тебя схожу, лисёнок. Я от тебя буквально без ума. Чонин, который было испуганно дрогнул, громко выдохнул: — Ну ты… блин… Даёшь… Чан засмеялся и спросил: — А почему ты спрашиваешь? Разве сам не видишь? Не видел? — тише добавил он, чуть опуская глаза. — Вчера и… сегодня? — Хорошо, — как будто на что-то решившись, отчаянно произнёс Чонин и свёл брови домиком под удивлённым взглядом Чана. — Хён, тебе со мной… хмм… не повезло. Понимаешь, я страшно, жутко невезучий. Наверно, в той жизни я был предателем родины. — Он непонимающе посмотрел на нервно хихикнувшего Чана, но ничего не спросил, а продолжил: — Мне повезло один… нет, два раза в жизни. Первый — в аварии. Хотя если бы ты знал, как часто я жалел, что не ушёл вместе с родителями! — Глупый! — вскрикнул Чан, невольно подавшись вперёд и хватая вздрогнувшего омежку за руку, поднося его ладонь к губам и прижимаясь к ней. — Не смей так говорить! — Так ведь это правда, Чан-хён, — виновато улыбнулся Чонин и легко и нежно провёл пальцем по горячим губам альфы. — Но всё равно. Повезло. А второй раз… — Он покраснел, опустил глаза и почти прошептал: — Второй раз вчера. То есть даже не знаю… Понимаешь, вчера было моё повторное испытание, чтобы я смог стать настоящим членом банды. Я провалил уже три. Мне не везло. В последний раз меня вообще поймали, я по дороге вырвался, ушёл. Даже смог бумажник с собой прихватить, но по дороге… наткнулся на «Диких вепрей»… Это другая банда… Они меня избили и деньги отобрали. Еле живым был, когда меня Сондже нашёл. Вчера они мне последний шанс дали. Сказали, если провалю… Сондже многого от меня ждал, потому что я без запаха, могу отлично в доме быть, даже если там кто-то есть. Это важно. Но с моей неудачей… Все смеялись и предлагали Сондже… — Чонин нахмурился, но, сжав зубы, решил продолжить: — Хотели использовать меня… как омегу. В этот раз сказали, что если не принесу товар или бабки… пустят по кругу. И так Сондже меня прикрывал долго. Он неплохой альфа… Сильный. Он очень добр ко мне… Но ему надо авторитет поддерживать. А так он защищает меня всегда. И подкармливает. Потихоньку. Потому что у нас закон: первый ест тот, кто приносит товар. А последними — нахлебники. Что останется. — Ты ему нравишься? Как омега? — нетерпеливо перебил эту спорную оду другому альфе Чан. — Вы с ним… Ты с ним… — Нет! — возмутился Чонин. — Никогда! Он мне как брат! — Брат, ага, — мрачно пробухтел Чан. — Послать брата-омежку воровать — это, конечно, очень по-братски… — Я же говорю, — сердито нахмурился Чонин. — Авторитет! Он же не знал, что у меня вот так — течка начнётся… Я её с шестнадцати ждал. Боялся жутко, так как рассказы слышал… Но всё не было и не было. Я уже даже тихо радоваться начал. И она началась, конечно, в самый неподходящий момент — ну, оно и понятно, с моей удачей чего ожидать? Я вообще-то не к тебе собирался. Я хотел в кабинет директора отеля проникнуть, в административном здании, оно тут недалеко совсем. Там сейчас выручка, а наши код от сейфа случайно узнали: директор в баре пьяным болтал, а у Сондже там свой человечек. Только меня на подходе как скрутило. Наши тут омегу видели, красивого такого… Думал, он здесь живёт, хотел таблетки взять у него. А только вот к тебе попал… — Чонин внезапно поджал губы и, пожевав их, нерешительно спросил: — Это твой… омега? — Нет, — покачал головой Чан, улыбаясь: робкая ревность омежки, которая отчётливо прозвучала в звякнувшем грустным колокольчиком голосе, приятно отозвалась в сердце. — Это Хёнджин, муж моего… друга. И они в соседнем бунгало живут. Так что да, ты ошибся… И — да — тебе повезло. Нам повезло. Что ты попал сюда. Ко мне. Потому что я тебя всю жизнь ждал, понимаешь? Чан заглянул в потемневшие от его слов глаза Чонина, в которых засияли звёздочки смущённой радости. Альфа приподнял подбородок юноши и крепко прижался к его губам своими. Он лишь слегка мял и облизывал их, но от восторга готов был стонать: губы у омеги были пухлыми, мягкими, сладкими, нежными. Чонин несколько секунд спустя стал несмело ему отвечать, пытаясь захватить своими губами Чановы и чуть прикусывая их зубками. Чан закрыл глаза и отдался этой паточной сладости, которая охватила его. Он не пытался углубить поцелуй, потому что понимал, что тогда не сможет сдержаться и утащит Чонина снова на постель, но вот Чонин его опасений не разделял. Он увлёкся и внезапно ловко перебрался на колени Чана, обнял его шею руками и стал отчаянно кусаться, слегка как будто зверея от податливости альфы. Он зарычал, когда Чан попробовал отстраниться, и присосался к губам так, как будто хотел выпить их до дна. Его руки стали уверенней, он зарывался в волосы на затылке альфы и чуть оттягивал их. А потом Чан почувствовал, как язык Чонина стал настойчиво рваться внутрь. Изумлённый такой агрессией маленького лисёнка, Чан приоткрыл губы и разжал зубы, и Чонин тут же юркнул туда языком. Вылизав рот покорно отдающегося в его власть альфы, который держался на последнем издыхании и лишь жадно мял задницу нахального омеги, Чонин оторвался с довольным урчанием и прошептал, склонившись к уху Чана: — Ты вкусный, хён. Ты влажный и приятный. Ты пахнешь… только я понять не могу… Дерево какое-то… тёплое, под солнцем. Слабо, но приятно. Мне нравится, хён. У Чана от этого шёпота закружилась восторгом голова, он сжал Чонина за талию, прижал к себе крепче и уже даже открыл рот, чтобы предупредить омегу, что если он не перестанет провоцировать, то быстро окажется под альфой на постели, и в этот раз Чан щадить и жалеть его не будет, выдерет по полной программе. Но внезапно он увидел в дверях бунгало два чужих силуэта. Чан моргнул, но наваждение не исчезло. Зато стали ощущаться всё сильнее запахи: еловые ветки и кислый апельсин. И вот апельсин был агрессивный, с остротой. И принадлежал он явно стоящему впереди молодому, сильному и вызывающе красивому альфе, который в бешенстве смотрел прямо на него и сжимал в руке биту. За его плечом противно усмехался и поигрывал бровями второй, выше и сильнее, с туповатым выражением на плоском лице. Чонин, почувствовавший, как мгновенно напрягся Чан, быстро обернулся и вскрикнул: — Сондже! Минджон! — Быстро отпустил его, урод, — прошипел первый, с ненавистью глядя Чану в глаза, и угрожающе со стуком опустил конец биты в свою ладонь. — Быстро! Отпустил! Моего! Омегу!