все, что я должен видеть — маленький, глупый смысл

[ вспомни тот вид, который нам открывался с мыса, ярким пятном над морем восход. и всё, что я должен видеть — маленький глупый смысл, когда-нибудь я продолжу полёт ] 1941, Москва. Небо цвета охры, с багровыми переливами, лишь немного выглядывало из-за стоящей песочной пыли; хоть бы никогда не вспоминать такое небо. Солнце давно покинуло город, да и наверх смотреть страшно. Огромные шумные самолеты, словно зверски жестокие журавли, один за другим выпускали бомбы туда, где еще недавно протекала спокойная размеренная жизнь. Женщины истошно кричат, дети жалобно плачут, да и мужчины тоже. На войне нет понятия «мужчины не плачут». На ней нет никаких правил, традиций, никакого воспитания, границ и прочего. Только боль, муки и развалины, в которые постепенно превращалась родина Олега. Тяжело. Боже, как же тяжело. Никто и никогда не сможет передать весь ужас, с которым встретился народ лицом к лицу. Борьба, что есть силы, не прекращалась, хотелось только орать от боли за родных, за друзей, за Россию и из-за несправедливости этой чертовой жизни. Разве так бывает? Может, это все сон? Невыносимо. Как же хочется, чтобы это было сном. Олег падает на колени посреди очередной бойни, хватаясь за голову и буквально выдирая волосы клочками на своей голове. Ему только 17. Разве так бывает? — Эй, ты тут подохнуть собрался? Парень, подъем! — он не слышит. Все вокруг будто остановилось, время замерло. На искаженные лица людей смотреть страшно; до безумия напуганы. Просто безумно все это. Тяжело не сойти с ума. Пуля. Грудь насквозь пробита. Раздирающая боль. И даже не жалко умирать. Так жить не хочется совсем. Горячие слезы льются из глаз. Не скупые мужские, а целые ручьи и водопады безысходности. Внутри все разрывается на мелкие части, органы будто не вмещаются в тело, готовы ко взрыву, как бомбы. Кровь в жилах пульсирует, в ушах стоит звон, а руки.. некогда нежные ласковые руки отныне в крови. И не отмыться теперь от нее. Мужики подхватывают Олега под руки, оттаскивая с площади за угол какого-то разрушенного здания. Бывший детский сад. Смех ребятишек, нравоучения воспитательниц, запах котлет с пюре мутной пеленой проносятся в голове Олега. Теперь этого нет. Ничего теперь не будет. Март, 1947 год. Петербург. [ прости мне мои расспросы, но это невыносимо. так быстро проходит осень, так тянутся долго зимы. съедают мои детали ветер и снег. давай! куда бы мы не летали, вспоминай, вспоминай, вспоминай, вспоминай иногда.. ] Золотистые лучи солнца, схожие с веером, разливаются по комнате. Олег протягивает руку к белой обшарпанной раме и с характерным скрипом приоткрывает окно, чтобы впустить свежий воздух. Теперь свежий. С улицы доносится детский смех, мужики уже наливаются, а женщины отчитывают их за пьянство. Обычная суббота. Стройка, которая со времен окончания войны, кажется, никогда не заканчивается, на самом деле очень радует глаз. Перестройка Дворцовой площади шла быстро. «Возводят архитектурный шедевр» — заголовок почти любой газеты. Горд питерский народ, ничего не скажешь. Посреди комнаты стояло зеркало в пол Волкова, наверное. Красивое, недавно мама крутилась перед ним в красивых пестрых платьях. Ее помнят. Олег горд до слез, а может ему так больно, но он скрывает это за гордостью. Теперь Олег один. Смотрит на себя в зеркало, а глаза такие пустые. Неизгладимый след войны — мягко сказано. До сих пор по ночам снятся крики людские. Вот уже три года. Обросший, косматый, борода колючая до невозможности. Ниже — одни сплошные шрамы. Пара шрамов от пуль; один на плече, другой прямо на груди. Дышать теперь всегда в тягость. Каждый новый вдох — мучение. Каждый вдох — память. И воздух противен, до чертиков отвратителен. Дальше — шрамы от стекла, обломков и еще кучи непонятных вещей, которые постоянно летали по воздуху. Длинный, самый некрасивый шрам — от ножа. Или не воздух противный. Просто все противное. 1949, декабрь. Все тот же Петербург. [ посмотри, мой друг, я спёкся, мой окончен бой но не грусти, ведь всё случается так просто без меня всё будет так же, так же как со мной осколки звёзд сорвутся с неба и исчезнут ] Олег встречает Новый год в компании едва знакомых ему людей. Какой-то рыжий юноша, весь в конопушках, а улыбка искренняя. Давно Олег сам так не улыбался. Белобрысый парень, похожий на одуванчик, душа компании, на гитаре постоянно песни какие-то поет добрые. Еще парочка девушек, имена которых Олег не запомнил. Он и не спрашивал, в конце концов. Стоит дух беззаботности, словно Новый год затянет все раны, открывшиеся четыре года назад. Кровоточат до сих пор, заразы. Словно гребанный вирус пожирают изнутри. Кто-то с ума сходит, кто-то едва держится, а кто-то и вовсе старается вытеснить эти воспоминания из головы. К какой категории Олег относится? Сам не знает. — Ты слышишь? — рыжий парень щелкает пальцами перед глазами Волкова. — Земля вызывает Олега, прием! Как слышно? « — Пятый, как слышно? Нас заложили. Повторяю, нас заложили. Не знаю, выберемся ли живыми? — Пятый на связи. Вы где? — тишина. — Девятый, вы где? Звуки выстрелов, крики, а затем оглушающая тишина. Снова. — Блять, Дима.. Все.» — Ты чего такой хмурый, говорю? Контуженный, что-ли.. Олег? Олег отключается. Рана в груди снова кровоточит. Срастается ужасно медленно, постоянно открывается. Мучение сплошное. С Новым годом. 1950, май. [ большие планеты сгорали со скуки здесь воздуха нету а значит, нет звука не сказкой, не былью не звери, не люди космической пылью мы были и будем... ] Олег с Сережей вместе теперь всегда, не разлей вода прямо. Было что-то такое в Сереже, что селило надежду внутри Олега. Они идут по набережной, громко обсуждая все-все на свете. — Вот как ты относишься к людям, порицающим любовь? — Сережа шею вытянул, глаза большие, цвета океана. На гусенка похож. — Да как же любовь можно осуждать? Мне кажется, что любовь прекрасна во всех своих проявлениях. Она помогает людям справляться с горем, помогает держаться на плаву. Мне кажется, что эти люди просто ничего не смыслят в этой жизни, — серьёзный такой, правда говорят — волчара. Сережа, недолго поразмыслив, хватает Олега за кисть руки и затаскивает за первый попавшийся угол. К стене прижимает. Молодой, силы много. Истратить не успел, как Олег. А сам-то красный, как спелая клубника в разгаре лета. Вдыхает через нос полные легкие, зажмуривается. — Серый, ты че.. И прижимается своими губами к олеговым. Целует мягко, буквально пару секунд. Отстраняется и взгляд стыдливо прячет. — Какой же ты дурачок, — Олег улыбается так, что аж морщинки вокруг глаз пошли. Кладет руки на талию Сережи, спину гладит, пытаясь успокоить чувствительного рыжего. Убирает выбившуюся прядь пламенных волос с глаз завораживающих и целует, только на этот раз медленно, смакуя вкус чужой. Губы у Сережи мягкие и нежные, в отличии от олеговых. — Ты мне тоже нравишься. 1951, июль. [ тихо лужи покрывает лёд, помнишь мы с тобою целовались ночи напролёт под шум прибоя? это лето не вернуть уже, я знаю но когда печаль в моей душе, я вспоминаю… ] Сережа тянет Олега за руки по парку, напевая глупые песни и улыбаясь широко-широко. — Ну, Серый, прекрати! — смеется. Наконец-то искренне. — Пусть дни нашей жизни, как волны, бегут, — все равно продолжает петь. По всей улице разносится счастье, которого в Сереже было очень много. — Мы знаем, что счастье нас ждет впереди, — Олег подхватывает. Может, правда ждет? — Порукой в том юность, и радостный труд — И жаркое сердце в груди! — Сережа все еще _слишком_ громкий, а Олег тихонько подпевает и еле сдерживает легкую улыбку. Клумбы усеяны одуванчиками. Легкий ветер срывает парашютики и они летают везде, где только могут, переливаясь на солнце. Дети пускают мыльные пузыри, задорно хохоча на всю округу. Так хорошо. По-июльски тепло на душе, а в голове лишь любовь и свобода. Словно крылья выросли за спиной. У Олега с Сережей одни крылья на двоих. 1952, сентябрь. [ мы так любим дешёвые драмы с непродуманными диалогами где актёры немножечко переиграли со вздохами, криками, стонами... ] Олег подминает под себя Сережу, тот стонет звонко и высоко. — Стой, стой, хватит. Рана, опять, — лицо искривилось от боли. — Олежа, Господи.. Может, найдем других врачей? Это же не дело совсем! — Разумовский напуган до жути, хватает скрученные бинты, которые всегда лежат возле кровати. Начинает зажимать рану. — Да ладно тебе, успокойся. Я уже привык, — приобнимает Сережу за плечи. Ложь. И они оба это понимают. 1954, апрель. [ ускользает я не знаю, где искать где среди домов в холоде где горит твоя молодость не переживай, не переживай, не переживай ] Олег переборщил с таблетками. Специально. Неделя кошмаров, снова больницы, снова множество таблеток и врачей. Осточертело. Дышать тяжело по-прежнему, рана болит. Глубокая ночь, лишь сверчки поют за окном. На прикроватной тумбочке два яблока, связка бананов и записка. « Вы циникам злым не верьте У вечной любви нет смерти Поправляйся, Олеж. Не понимаю, как тебя угораздило, но мы обсудим это позже, а пока отдыхай. Волнуюсь за тебя очень. С любовью, твой Сережа. » В груди что-то щемит, и далеко не легкое. Что-то в области сердца. Мышцы, наверное. Большое скопление мышц, обливающихся горем. Разве так бывает? Воспоминания о войне не отпускают никак. Волков забыться пытается в успокоительных, и вместо трех таблеток десять выпил. Мигрень по всему телу раскалённым железом разливается. Легче становится, но ненадолго. Когда Сережи рядом нет, Олег и вовсе рассудок теряет. И Сережа теперь для него — самое родное, что есть. Все остальные захоронены. Одному только Богу известно, где. Ни одного чертового тела. Даже попрощаться нельзя было. Не с кем. Может, они живы? Бред, бред, бред, бред. «Кому ты нужен? Даже если бы были живы — ни за что бы не вернулись к тебе контуженному» — Неправда, нет, они любили меня. Таблетка. Одна, вторая, третья. «Да ты даже Разумовскому никогда нужен не был. Возится с тобой, как с ребенком. Он из жалости, поверь.» — Неправ.. Боже. Так же и есть. Вот я дурак.. Я же повис на нем, как балласт, блять! Четвертая, пятая. «Никто не будет жалеть о тебе.» Шестая, седьмая. Соглашается. Нет сил отрицать очевидное. «Так будет лучше всем.» Еще три. Плохо. Тошнит жутко. В сон клонит. Вспышки, сирены, крики Сережи. — Олеж, Олеженька, не оставляй меня, я.. я люблю тебя! Живи, пожалуйста, ради нас, давай! Ну же, ну же.. Не оставляй меня, — просьбы, переходящие в истерику. Что ты наделал, Волков? 1956, 31 декабря. [ и видит ночь в моих глазах, всего лишь боль, всего лишь страх я так боюсь в ней что-то упустить сегодня утром тает снег, и я обычный человек проснулся, чтобы что-то изменить проснулся, чтобы что-то изменить ] Весь дом завешан гирляндами, мишурой и прочей Новогодней атрибутикой. Сережа бегает по дому в растянутом пурпурном свитере, носках с волками (которые, конечно же, ему подарил Олег) и штанах клетчатых. В гостиной играет пластинка Синатры, а с кухни доносится аромат мандаринов, корицы и запеченной курицы. Олег режет оливье, но это громко сказано. Взгляд его устремлен в телевизор, похожий на коробку. Карнавальную ночь впервые показывают. — Олеж, — тянет Сережа, закусывая губу. Глаза у подлеца были больно игривы. — Ты пока готовь, а я пойду твой подарок заберу, хорошо? — целует в нос Волкова. Олег улыбку сдержать всякий раз рядом с Сережей не может; ну до невозможности повезло ему. — Давай, Снегурочка, беги, — прижимается к груди Сережи, вдыхая запах хвои, исходящий от него. Видать, пока елку наряжал, весь пропах. Сережа возвращается не один. — Это черный Бим белое ухо! Знакомься, папаша, — Разумовский счастливый отряхивает себя вместе с собакой от снега. — Ты.. Боже, ты правда?.. Ты где его взял? Какой хороший, Господи, это правда лучший подарок, — слезы текут ручьем. Впервые со времен войны Волков взахлеб плачет, но не от боли. Ему так повезло. Боже, как же сильно ему повезло. 1961, ноябрь. [ город расколется на мириады зеркал рвутся в любовных пожарах петарды сердец стенка за стенкой, душа, за душою тоска тянет в болотную топь заколдованных мест ] Месяц холодный до жути получился. И в больнице тоже ужасно холодно. Олег на ежегодное обследование лег, легкие снова болят безумной болью. Сережа места себе не находит, переживает, как всегда. Олег успокаивает его. Как всегда. Врачи ужасно хмурые ходят, смущает их что-то. Только никто не понимает, как так произошло. Легкое буквально похоже на дуршлаг. Олегу, конечно, пару раз зашивали его жидкость откачивали, но орган явно не справлялся. Все бы ничего, но отдышка мучает Олега уже пару месяцев, а про хрипы.. да что про них говорить? Кошмарные. А Сережа все себя винит, мол, загонял я тебя; и в любви винит сумасшедшей, и в стонах, разрывающих внутренности Олега, и в пробежках с Бимом. Во всем. « Олеж, привет? Не знаю, может я тебя письмом этим напугаю, но постарайся не переживать особо. Ради меня, хорошо? Пообещай» Обещает. « Я виноват во всем. В твоем состоянии, в тех чертовых таблетках, виноват во всех твоих переживаниях и слезах, виноват, что не уследил, что не отвел ко врачу, что втянул тебя в любовь эту неправильную. Я признаю свою вину. Конечно, мы моложе были тогда, не понимали ничего. Только нельзя так. Я — твое обречение. » Слова врезаются в горло больнее любых пуль. « Я уеду. Не знаю, куда, но так будет проще. Я верю, что тебе лучше без меня будет. Боже, как же все плохо получилось. Прости. Не сможешь, наверное, никогда. » Только не наделай глупостей, только не наделай глупостей. Олег задыхаться в слезах начинает, легкие плохо выдерживают такие испытания. Воздуха не хватает, в глазах темнеет. « Не ищи меня, только, пожалуйста. Со мной все в порядке будет, не переживай. Я тебя люблю. Очень сильно. Я никого так никогда не любил, Олеж, клянусь. Всегда любил тебя и буду любить одного тебя до конца дней своих. Прости, пожалуйста, что так вышло. Лучше бы меня не было в твоей жизни » Олег просыпается, в носу какие-то трубки, помогающие ему дышать. Рядом с кроватью сидит Сережа. Весь белый, словно сама смерть. Глаза напуганы, руки трясутся. — С.. Сереж? Ты как тут?.. — Разумовский плакать начинает, так больно и невыносимо. — Эй, ты чего? Все хорошо. Успокойся, родной, все в порядке. Плечи рыжего содрогаются от усталости. Разве так бывает? 1963, август. Месяц знойный, бархатный почти. Да в больнице снова все равно. Опять хуже, организм опять не справляется. — Это, наверное, мой последний заезд сюда, — Олег лежит, мрачнее грозовых туч. — Ты глупости не говори, дурак. Все хорошо будет, веришь? — Верю. Ложь. Уже дело привычное. Конечно, хорошо, если б еще врачи шансы давали. Хоть какие. Органы все летят из-за недостатка кислорода, а в легких то и дело скапливается жидкость. Дышать все тяжелее. « я же тебя никогда никому не отдам пело сердечко и плакали гордые льды наши тела бы могли отыскать по следам если бы мы не забыли оставить следы » Ночь того же дня. — Добрый вечер, вы Сергей Разумовский? По ночам из больниц просто так не звонят. — Да, это я. Что-то случилось? Нет, позвонили спросить как дела. Сережа, не тупи. — Олег в коме. Сердце остановилось, но мы откачать успели, слава Богу. Он сильный, глядишь и справится. « Виноват, виноват, виноват. Ты во всем виноват. До чего ты его довел » Перед глазами все плывет, пальцы рвут волосы на голове, лицо царапают, руки, ноги. Все, что попадается. « Он не выживет, глупый. И это — твоя заслуга » Находит ствол в тумбочке, уже заряженный. Глаза по-прежнему не видят из-за слез. Все же было так хорошо. Разве так бывает? — Прости, Олеж, я не могу так. Я люблю тебя. Выстрел. Дыра теперь почти как у Олега, только Сережа не в легкое попал, а в сердце. Россыпь пламенных кудрей закрыла лицо, искаженное болью потери. « дайте мне белые крылья я утопаю в омуте через тернии, провода в небо, только б не мучаться » Тот же год, апрель. « встретимся и за секунду проносится ночь но вечностью черной разлука обрушится вновь так почему же мы всё разбегаемся прочь? зная в каком направлении наша любовь » Ничего не видно. Пить хочется ужасно. Язык к нёбу прилип буквально. — Сереж? — Он очнулся! Скорее, все сюда. Множество врачей скопилось вокруг кровати Олега, галдят, словно вороны. — Где Сережа? — Как вы себя чувствуете? — Я спрашиваю, где Сережа? — Вы только пришли в себя. Так что по самочувствию? — Я никак не буду себя чувствовать, пока, блять, не узнаю, где Разумовский! — Приносим свои соболезнования, но он.. погиб с месяц назад. — В смысле погиб? То есть, в смысле.. Погиб? Умер? Я не понимаю? — По нашим данным он застрелился. Сочувствуем. Вы были близки? — Вы не представляете, насколько.. « тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком разрыдаюсь косым дождем знаешь, я так соскучился » Воспоминания без каких-либо временных рамок. « мы друг для друга давно стали как зеркала видеть тебя и всё чаще себя узнавать нитью незримой нас намертво сшила игла так больно когда города нас хотят разорвать » — Серый, куда ты пьешь столько? Я тебя домой на руках не понесу, — все, чем хотелось заниматься Олегу — это заботиться о своем рыжем бесе. — Пива много не бывает, и да, понесешь. Ты же мой кавалер, в конце концов. Где твои манеры? — увлекает Олега в поцелуй, буквально делясь вишневым пивом с ним. *** — О Боже, ты притащил мне букет ромашек? Это так романтично, не могу, — лицо Разумовского заливается румянцем. — Я сам от себя не ожидал, если честно. *** — Я тебя люблю, — Олег шепчет эти слова в шею Разумовского, продолжая вбиваться в него. — Ты, мгхм, что? Что ты сказал? — не сдерживается, стонет громко. Соседи явно скажут пару ласковых потом. — Сказал, что люблю тебя. — Ты никогда не говорил. — Я тебя люблю, дурак. Третий раз говорю. — Скажи еще. Вся ночь прошла в шепоте о любви. Только луна и звезды знают, как сильно они влюблены. *** — Олеж, я буду молить всех Богов о твоем выздоровлении, только старайся, пожалуйста, хорошо? — слезы текут из синих глаз. — Мне достаточно твоей веры в меня. « знаешь, я так соскучился знаешь, я так соскучился знаешь, я так соскучился знаешь... » 1965, март. — Привет, рыжая бестия. Два года уже прошло, пиздец время летит, да? Не знаю, с чего и начать. Бим вырос, конь такой. Жаль, что ты не видишь. Блять, жаль что ты не рядом. Столько тебе увидеть надо было. Надеюсь, что оттуда все видно, — смотрит наверх. — Я тогда так ждал выписки из больницы. Боролся только ради тебя. Да мне не для кого бороться теперь, если честно. Раньше только для тебя и старался. Хотел письмо то обсудить, напугал ты меня тогда, Серый. Ты не виноват ни в чем. Ты просто не выдержал. Хотя, я думал, что из нас двоих скорее я не выдержу. Только я становился все счастливее рядом с тобой, а ты все мрачнее и мрачнее. Если кто и виноват, то только я и перед тобой. Почему мое солнце погасло? Неужели со мной так тяжело было.. Да, наверное. Никакого солнца, блять, я не заслуживаю. Конечно же нет. Прости меня, родной, прости. Я погубил тебя. Я так тебя люблю. Мне так хочется еще хоть раз услышать твой голос, хочется поцеловать каждую конопушку на твоем теле. Хочется снова слышать твой смех, хочется чувствовать твои руки. За что ты так с нами.. « Я люблю тебя, Олеж. Всегда буду. Я бы все изменил, если бы мог. Прости пожалуйста. » 1967, февраль. « Я Бима отдал, Сереж, не переживай. Скоро мы будем вместе. Люблю тебя. » Последний заезд Олега в больницу. Теперь точно. Сердце не забилось вновь. Не для кого теперь.