Тишина, тепло и один маленький поцелуй

Она любила так сидеть - касаясь плечами, положив подбородок на кудрявую макушку, прижавшись ближе так, как только можно прижаться, чтобы каждой ломанной линией слиться, соединиться вместе и замереть так - время, и правда, будто останавливалось в такие минуты. Она любила лениво зарываться пальцами в совсем короткие вихры, перебирать потихоньку, бурчать себе под нос какую-нибудь песню, второй рукой аккуратно находя чужую, притягивая ее к себе. Она любила ощущать неловкие прикосновения взамен, рваные выдохи на своей шее, и тихую дрожь смеха, в ответ на несерьёзно-маленькие поцелуи в висок. Она любила поверх непослушных кудряшек смотреть на кружащиеся в золотистом свете пылинки, наблюдать за их мерным полетом и вдыхать запах нагретого дерева, запах, который она привыкла считать запахом тепла и дома. Она любила спокойное умиротворение, вязкой патокой растекающееся по комнате, пока они сидят под последними солнечными лучами, бликующими от дверец шкафа, забытых на журнальном столике бокалов и крышки пианино. Она любила тягучее, густое тепло, будто исходящее от всего вокруг. Она любила темно-каштановые волосы, отдающие рыжиной под легкими янтарными лучиками-линиями, создающие яркий ровный ореол из маленьких кудряшек, так, что все вокруг казалось абсолютно эфемерным, волшебным и совершенно-невозможным. Она любила эту будто туманную дымку вокруг, потому что когда все ей окутано, можно забыть о бегущих стрелках часов, о важных делах, можно успокоиться, можно расслабиться и можно любить, любить горячо и не скрываясь, прижимаясь ещё ближе, хотя, казалось, ближе уже невозможно, можно уложить чужую голову на колени и вместе слушать мягкое шипение проигравшей пластинки, можно наклониться и считать ресницы, или веснушки, или все вместе сразу под ярким тёплым светом, бьющим прямо в окно, можно пальцами изучать изгибы и линии, все, до каких только дотянешься, и купаться в медовом сиянии вокруг, подставляться под чужие руки и накрывать их сверху своими, чтобы удержать подольше, можно целовать губы напротив - долго, протяжно, оттягивая пальцами любимые кудри, и прижимаясь-прижимаясь-прижимаясь, так, чтобы слышать стук сердец в унисон, чтобы разделить на двоих дыхание, вязкое тепло вокруг и всю жизнь, всю, целиком и до конца, чтобы остаться в этой секунде - в этой маленькой, маленькой секунде - так долго, как только можно. И в этой дымке все ощущается правильно, так чертовски правильно, что, кажется, что так было всегда, с самого начала времён, и иначе быть просто не может, не получится, как ни старайся, а если и выйдет - вселенная исчезнет, схлопнется и сожмётся в одну маленькую точку, чтобы начать все сначала, потому что важный порядок был нарушен. Никто из них не говорит ни слова. Тишина не давит - она успокаивает и умиротворяет, на ней держится волшебная дымка. Сказать что-нибудь сейчас кажется кощунством, чем-то абсолютно невозможным. Они просто садятся обратно, плечом к плечу, снова прижимаясь друг к другу, сплетая пальцы и мысли. Выдыхают в унисон и тихо смеются, неосознанно двигаясь ещё ближе. — Пластинка закончилась. Может, поставим другую?