in the middle of the night

Джисон точно не помнит, когда начал курить. В последнее время вопрос его вредной привычки поднимался чаще, чем за прошедшие четыре года, и его это слегка напрягало. Он не был примером человека, ведущего здоровый образ жизни. Да, у него присутствовала мышечная масса и чувство меры, но это не отменяло того факта, что Хан давно перестал заботиться о своем здоровье. И когда он вновь оказывается на пороге дома своих родителей, руки машинально тянутся к начатой пачке, но парень себя одергивает и стискивает зубы. Его родные знали об этом, но Джисону все равно в какой-то степени стало стыдно: не хватало еще прийти со шлейфом табачного дыма в то место, где его уже как минимум месяц не ждут от слова совсем. Чета Хан – люди консервативные, придерживающиеся старых привычек, включая и строгость к детям, и чрезмерную требовательность. Они выжимали из сына все, что только могли, оплачивая всевозможные подготовительные курсы и обучение в целом. Джисон, в какой-то степени, ожидания оправдывал. Он хорошо учился, никогда не пропускал занятия и сидел в числе первых кандидатов на постоянную стипендию, но ему самому этого не хотелось. Он хотел жить своей жизнью: гулять с однокурсниками, флиртовать с девчонками и умасливать продавцов продать еще несовершеннолетнему Хану очередную пачку никотина. Он хотел авантюр и приключений, но когда желаемое было достигнуто… весь пыл поубавился. Ему стало стыдно перед родителями, перед бывшими друзьями и перед лекторами университета, из которого он отчислился в первую неделю после того, как взял академический отпуск. Он чувствовал себя плохим учеником и еще более отвратительным сыном, на которого родители возлагали большие надежды, пошедшие прахом. Но прошлое дедушки и события в Допре были сильнейшим рычагом давления, чтобы продолжать начатое. Поэтому Джисон пару раз слабо стучит в дверь, переминаясь с ноги на ногу. – Паршивец! – кричит с порога открывшая дверь мать, и парень округляет глаза, ощущая на щеке болезненный след от ладони и мелкие царапины от острых ногтей. Хан в неверии прикладывает пальцы к лицу и, словно слизывая, убирает проступившую кровь. Он смотрит то на вязкую красную субстанцию на руках, то на разгневанную родительницу, которая в приступе гнева готовится залепить еще одну пощечину никудышному сыну. Ее глаза блестят, а губы нервно дрожат. Эта высокая женщина с аккуратным круглым лицом и глазками-щелочками так и пышет недовольством. По сравнению с ней Джисон чувствует себя провинившемся щенком. Он не чувствовал такого страха перед неизвестным мужчиной, который буквально убил человека, и сейчас мечтает провалиться сквозь землю, когда госпожа Хан обращает внимание на замотанную шею отпрыска и сужает глаза, параллельно протягивая руку, чтобы убрать это непотребство с кожи. Ее аккуратные пальцы оказываются уже рядом с лицом Джисона, и тот отпрыгивает в сторону, боязливо косясь в ее сторону, а следом разматывает бинт сам, томно сглатывая. – Мне нужна твоя помощь, – шепчет парень; синяки полотном покрывают кожу, и когда женщина замечает в них отголоски человеческих рук, в ужасе вскрикивает, закрывая рот рукой. – Можно я войду? В доме все осталось по-прежнему, но когда Джисон посмотрел на стены, то его сердце сковала тоска и невыносимая боль от происходящего. Фотографии с его изображением исчезли, и в этом помещение больше не было напоминаний о том, что у четы Хан есть сын. Парень плотно стискивает зубы и кулаки, широким шагом проходя мимо кухни в гостиную и осторожно присаживаясь на старенький потертый диван со времен, когда сам Джисон еще только начинал учиться ходить. – Мне нужно узнать историю дедушки, – без предыстории начинает Хан, сложив руки на коленях. – Конкретно о его жизни во время гражданской войны и его друзьях, с которыми он общался после возвращения на родину. Его мать смотрит на Джисона пронзительным, но нечитаемым взглядом. Она садится напротив в высокое кресло и складывает стройные ноги друг на друга, высокомерно поднимая подбородок. Парень все больше замечает их внешнее сходство и ужасается с того, как устрашающе, должно быть, он выглядит во время пассивной агрессии. Этот взгляд будет преследовать его не только в кошмарах, он уверен. Эта женщина источает атмосферу доминантности и уверенности в себе, и от этого Джисону становится плохо: он кожей ощущает исходящее от матери давление и презрение. Он и догадаться не мог, что обида ее столь велика, и сможет ли их семья оправиться от такого удара – неизвестно, но все решается в эту минуту и в этот самый момент, когда госпожа Хан начинает говорить: – Я расскажу тебе абсолютно все, что знаю сама, – холодным тоном начинает та и после паузы продолжает: – Но ты уберешься из этого дома, словно тебя здесь никогда и не было. Джисон сидел молча, смотря в пол. Его глаза покрыла пелена слез, но он упорно продолжал всматриваться в однотонный белый ковер, не моргая. Руки непроизвольно дрожали, но парень упорно держался, сжимая зубы до болезненной пульсации в челюсти. Он полностью понимал свою ошибку и осознавал последствия, но не думал, что правда окажется еще более жестокой, чем беспочвенные предположения. Хан только поднимает взгляд, полный решимости, и с вызовом кивает головой, складывая руки на груди и принимая такую же позу, как и его мать. – Мой отец был молод, когда попал в самый разгар гражданской войны практически на другом конце света от собственного дома, – женщина вздыхает. – Мне не доводилось слышать от него подробных описаний событий, но единственное, что он постоянно твердил: «Словно сновидение», – она насмешливо усмехается. – Он окончил университет по направлению этнографии, и какое-то время полностью посвящал себя этой профессии. У него были друзья, но, к сожалению, ведомости о них столь расплывчаты, что я уже и не вспомню, – госпожа Хан замолкает, прежде чем медленно продолжить изложение: – Он был человеком вспыльчивым. Не терпел беспорядка и презирал любые упоминания о войне в саркастическом ключе. То время его сильно потрепало, но в конечном итоге выстроило из отца человека, который смог самостоятельно отстроить заново свой дом на родине и завести семью. Госпожа Хан прикрывает глаза. – Он был самоотверженным и прямолинейным, – смеется та. – Это был его своеобразный способ отсеивать от себя неугодных ему людей и проверять тех на предмет жизненной позиции, – Джисон поражается тому, насколько скрытным от него оказалось прошлое его же дедушки. – В любом случае, он всегда был более молчаливым, чем разговорчивым. Подолгу мог оставаться в своей комнате и выходить только для того, чтобы поесть. Эта его привычка наблюдалась за ним еще с тех времен, когда мне было меньше, чем тебе сейчас, – она как-то сочувственно поджала губу, смотря сыну в глаза. – И ты точная его копия, – она отошла на несколько минут и вернулась с альбомом в руках, отдавая его парню. – Посмотришь позже. Джисон выжидающе смотрел на нее. – Что касательно друзей, – сообразила она, задумавшись. – Их не было. С момента, как отец полностью ушел в прежнюю работу и стал заботиться обо мне с матерью – он остался один. Я никогда не слышала от него слов о встрече с приятелями или коллегами, чего там уж говорить о более близких людях, – пожимает плечами госпожа Хан, но Джисон почему-то не до конца верит в правдивость ее слов. – Но был один странный мужчина. Отец всегда игнорировал его звонки, но когда перебрался в Допру, то их связь усилилась не на дружеском уровне, а на соперничестве. Можно было сказать, что он его ненавидел холодной ненавистью и старался держать его как можно дальше и от себя, и от нас. – Он упоминал его имя? – с надеждой спрашивает Джисон. – Не делай вид, будто я не понимаю, в чем дело, – грустно усмехается она и продолжает: – Это ведь он и сделал, верно? – женщина кивает на шею, и Хан выжидающе кивает, напрягаясь. – В любом случае, меня это абсолютно не волнует, – отрезает она. – Его имя Чхве Сумин. Это все, что ты хотел узнать? – Джисон мотает головой в знак подтверждения. – Тогда выметайся. И будет тебе счастье, если я больше не увижу твоего лица. Джисон останавливается около припаркованной около дома машины и обходит ее, открывая дверь с водительской стороны. Он достает брошенную в бардачке пачку и вновь облокачивается о холодный металл, вытирая заплывающие глаза руками. В уголках скапливаются слезы и в горле начинает неприятно саднить, когда Хан пытается поднести зажигалку к зажатому между зубами фильтру. В данный момент его не волнует, увидит ли это действо мать: ему все равно. – Чанбин? – спрашивает он в телефон, игнорируя наплыв сообщений от его парней и друзей. – Джисон? – спрашивает Со, чуть погодя; его голос кажется взволнованным. – Ты почему трубки не берешь? – Сейчас не об этом, – отмахивается Хан, хрипя. – Чхве Сумин. Его имя – Чхве Сумин. – Я понял, – спустя минуту молчания отвечает Чанбин и продолжает: – Ты в порядке? – В полном, – сдавленно отвечает Джисон и сбрасывает вызов, вдыхая в себя дым. Ему ужасно холодно. Мороз покрывает кожу тонкой пеленой, и парень непроизвольно ежится, закидывая голову к небу; тучи сгущаются непрерывным стадом, и Хан старается как можно скорее скурить сигарету, чтобы та была потрачена не зря, но все тело предательски ломит и движения выходят смазанными, замедлившимися. Губы дрожат, и уже через секунду Джисон замечает, как слезы градом скатываются по красному лицу. Он утирает щеки и нос, но лишь сильнее заходится в рыданиях, мигом запрыгивая в машину, чтобы находиться вдалеке от посторонних глаз. Салон наполняется дымом, и Хан приоткрывает дверь, выбрасывая догорающий фильтр на землю, а следом давит педаль в пол и через мгновение оказывается в недосягаемости пронзительного взгляда, наполненного насмешкой и удовлетворением.

***

Чонин в нервозности сидел в пустой квартире. Джисон уехал еще до рассвета, но подступающая полночь кричала о том, что что-то произошло. Старший не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, и Ян за весь день успел поговорить с Хенджином и Минхо по меньшей мере десять раз перед тем, как они поняли, что все это гиблое дело, и настойчиво просили уведомить, когда заблудшая душа вернется домой. Парня начинало раздражать окружение: тикающие часы, болтающиеся по ветру занавески, легкое колыхание листьев за окном. Он хотел услышать только голос одного-единственного человека и убедиться в том, что он вновь не нашел себе отличный способ умереть. Чонин встал с дивана и некоторое время смотрел на город, отсчитывая до десяти каждый раз, как только кулаки сжимались сильнее обычного, а на лбу проступали морщины. Он сбился с тысячи еще несколько часов назад. Чонин внезапно оборачивается в сторону двери, слыша копошение. Он быстрым шагом подходит к ней и открывает, в полной растерянности глядя на валившегося с ног Джисона. Он не был пьяным или побитым, скорее, растоптанным эмоционально и заплаканным. Ян мигом подхватывает того с холодного пола и проводит до кухни, параллельно снимая промокшую насквозь футболку. Он недовольно бурчит себе под нос, но кричать на друга у него даже рот не открывается. – Оставь ты эти тряпки, – хрипит Хан и продолжает: – Со мной все в порядке. Чонин только вздыхает. Он понимает, что если сейчас начнет кричать и причитать, то не сможет остановиться, и для Джисона это станет не лучшим утешением после долгого и трудного дня. Младший только кидает Хану чистую верхнюю одежду и скрывается на кухне, откуда спустя несколько минут слышится тихое шипение чайника и звяканье столовых приборов. Хозяин квартиры дезориентировано протирает глаза и идет в сторону шума на подгибающихся ногах, плохо разбирая очертания предметов и стен. – Я уже ел, – отрезает Джисон, смотря на то, как Ян копошится в холодильнике. – Пепел? – усмехается Чонин, выглядывая из-за массивной двери. – Можешь не есть, – пожимает парень плечами. И только когда Ян ставит на стол дымящиеся чашки с чаем, то желудок Хана просыпается, издавая нечленораздельное бултыхание. Он стыдливо прячет взгляд в сцепившихся ладонях и не осмеливается посмотреть в глаза Чонину, который в ту же минуту встает и вновь лезет в холодильник, довольно усмехаясь. Через несколько минут они сидели над сварившимися мантами, любезно купленными младшим еще на обед. Джисон мельком поглядывал на него и скрывал непроизвольную улыбку, когда Ян из раза в раз подкладывал ему в тарелку больше риса. – Где ты был? – невзначай интересуется Чонин, искоса смотря на сидящего позади старшего, пока сам вымывает использованную посуду. Джисон поднимает вялый взгляд, полный сонливости и усталости. – Хотел напиться, – честно отвечает тот, – Но перед самим входом в бар остановился и несколько раз подумал, – Ян кивает. – Напротив входа была небольшая лестница, ведущая на крышу соседнего здания, ну я и подумал залезть, – пожимает он плечами. – Правда, за эти несколько часов все мои сигареты практически закончились, а последние размокли под дождём, – грустно выдыхает Хан. – Прекрати курить, – с напыщенной строгостью говорит Чонин, вытирая руки полотенцем. – У меня все еще есть деньги, – усмехается Джисон. Но на самом деле ему абсолютно не смешно. За последние несколько часов он измотался настолько, что ему не хватило бы сил и на пару лишних шагов, если бы Ян сам не вышел его встретить. Хан устало трет лицо разогретыми ладонями и шмыгает носом, вставая с места. Его ноги тяжелые, а руки тянутся вниз, словно прикованные магией к линолеуму. Чонин смотрит на это действо безо всякого энтузиазма, а спустя минуту опирает на себя засыпающего на ходу старшего, который успевает пустить слюни на свою новую футболку. – Знаешь, а ведь я никогда их не любил, – сопит себе под нос Джисон, и младший с трудом разбирает слова. – Уважал, но не любил. А сейчас я узнаю, что мой дедушка был замечательным человеком и корю себя за упущенное время. Годы. – Ты не виноват, – тихо шепчет Ян, проводя парня в его комнату. – Зачастую давление родителей оказывается гораздо сильнее, чем самое искреннее желание остаться, – продолжает младший, закутывая Хана в одеяло: тот весь продрог. – Пожалуйста, останься, – с закрывающимися глазами говорит Джисон, и отодвигается. И Чонин чувствует себя самым счастливым.

***

Хан чувствовал себя неловко: он и Ян сидели на стульях в его кухне, но сидящие напротив Хенджин и Минхо вызывали некоторые сомнения и вопросы. С присутствием четырех человек комната стала визуально меньше, и Джисон приоткрыл окно, чтобы полноценно вдохнуть из-за нарастающей температуры. На улице было не больше девяти утра, когда дверь оповестила жильцов о приходе нежданных гостей. – Нам нужно возвращаться, – спокойно сказал Хван, отставляя в сторону чашку с допитым кофе; он выглядел то ли нервным, то ли спокойным, и Хан не мог уловить эту тонкую грань в поведении старшего. – Сегодня с самого утра Чанбин пришел с относительно не самыми приятными новостями, а вы не брали трубок. – Поехали, – перебил Хенджина Минхо и встал с места, разворачиваясь в сторону коридора. Никто из парней спорить не стал. Джисон был слишком обескуражен их появлением, а Чонин только разочарованно выдыхал спертый воздух: отдых окончательно и бесповоротно прерван. Они собирали разложенные накануне вещи и мельком переглядывались между собой, в растерянности пожимая плечами. Никто из них двоих никогда не видел Хвана и Ли в настолько дурном настроении, и портить его дальше совсем не хотелось. Все четверо сошлись на том, что Джисон поедет с Минхо, а остальные двое заберут себе машину Сынмина. Хан влазит в автомобиль Бан Чана, вдыхая приятный аромат хвои, и вытягивается на переднем сидении, шурша ладонью в кармане; пусто. Из-за нарастающего напряжения хотелось как можно скорее закурить, но Чонин сделал верное замечание, когда сказал о том, что Джисону пора завязывать с вредной привычкой. Все-таки, кое-где он и наврал: лишних денег на собственные прихоти не осталось совсем. – Так что произошло? – спустя время спрашивает младший, когда они оказываются в нескольких километрах от его бывшего родного дома. – Я весьма огорчен тем, что ты позвонил Чанбину, но не отвечал на наши сообщения, – угрюмо начал Минхо, и Хана покрыла противная пелена стыда. – Но не в этом суть. Он в тот же день выискал информацию, касательно Чхве Сумина, но в этом и заключается загвоздка, – Ли выкручивает руль, плавно останавливаясь за машиной Хенджина перед светофором. – Фактически, этот человек мертв. – Что значит «мертв»? – косится на него Джисон; руки, стягивающие его шею, были вполне реальными, как и предшествующий разговор. – По данным на момент две тысячи двадцатого года, человек по имени Чхве Сумин скончался в возрасте двадцати лет во время одной из последних гражданских войн США, – выдыхает Минхо, вновь вдавливая педаль газа в пол. – Предположительно, от внезапного покушения в одном из переулков Де-Мойна, крупнейшего города штата Айовы. Но что скрывается за занавесом больничного отчета после того, как Сумин оказался на деле жив – неизвестно. – Есть еще что-то? – переваривая информацию, спрашивает задумавшийся Хан. – У него есть сын, – кивает самому себе Ли. – Но о нем нет никакой достоверной информации, поэтому выйти через него на Чхве Сумина априори невозможно. Джисон смотрит в окно. Они, мягко выражаясь, находятся в безвыходной ситуации, но одна идея появляется в его голове настолько быстро, что парень успевает подумать о том, что это ему привиделось. Он мотает головой, словно отказываясь это воспринимать, и шепчет себе под нос тихое: «Как тебе не стыдно?». Но в какой-то момент понимает, что это решение – единственное верное. Тяжесть поселяется где-то в глубине души, и Хан молчит до тех пор, пока машина не останавливается перед домом Кристофера два часа спустя. Как и ожидалось, Чонин предпочел усесться между Джисоном и Сынмином, с неодобрением смотря на пристыженного Бан Чана. Все присутствующие в комнате успели узнать о произошедшем, и по большей своей части находились именно на стороне Яна, который временами ловил сочувствующие взгляды и оскал по отношению к Кристоферу. Он не мог сказать, что такое внимание ему неприятно, но вести себя так с хозяином дома было более, чем неправильно. – Вам уже успели рассказать? – спрашивает Чанбин, и Чонин с Ханом одновременно кивают. – Хорошо, тогда давайте выдвинем основную проблему: у нас не представится возможности заставить Чхве Сумина расплатиться по закону. Нельзя обвинить умершего, – мужчина вздыхает, и комната наполняется наэлектризовавшимся напряжением. – Но есть и утешительная новость… – Мы также можем убить Чхве Сумина и остаться безнаказанными, – озвучивает свою мысль Джисон и удивляется тому, с какой легкостью принял факт убийства человека. Он думал об этом всю дорогу и только сейчас полностью осознал правильность своего выбора. – Мы можем не волноваться о том, что нас засудят и привлекут к уголовной ответственности. Но как долго Сумин планировал скрываться и для чего ему нужно было подделывать факт собственной смерти? – Для безнаказанности, – пожимает плечами Чанбин. – У него на протяжении половины столетия была бесплатная жизнь. – он усмехается, складывая руки на груди. – Для меры безопасности у каждого должно быть огнестрельное оружие, – Минхо трет переносицу пальцами и вслед опирается руками о колени, рассматривая друзей. – Мы не можем знать, когда Сумин вновь решит с кем-то «поболтать». Придете к нам – возьмете. – У меня свой, – кидает Со и в момент замолкает, когда комнату озаряет гробовая тишина. Все смотря на мужчину с удивлением и противоречием. – Хорошо, – первым разряжает обстановку Джисон. – Мы не лезли в твою личную жизнь, когда ты узнал про переводчика. Не лезли, когда вызвался обучить некоторых из нас стрельбе, – Хенджин недвусмысленно кивает. – Молчали, когда ты узнал сведения о человеке, который фактически мертв, но позволь задать один вопрос. Откуда у тебя, черт подери, ствол? Чанбин понимает, что сморозил лишнего, и растерянно оглядывается по сторонам, словно в поиске спасения, но на него устремлены лишь семь непонимающих пар глаз, для которых честный ответ сейчас намного важнее отношений. Со вздыхает, пару раз крепко зажмуривает глаза и откидывает голову назад. Он будто совершил ошибку, из-за которой ему придется расплачиваться всю свою жизнь, а на самом деле лишь скрыл один факт своей биографии. – Ладно, – вскидывает он руки. – Все просто: я бывший частный адвокат. – И ты это скрывал? – усмехается Хенджин. – Что же такого криминального ты делал на своей работе, что не мог поделиться этим раньше? – Хван был раздражен и в какой-то степени обескуражен: Чанбин отказался доверить им такую простую тайну, но что может быть скрыто за следующей завесой? – Не все так просто, – стонет Со и продолжает: – В свое время я взял дело касательно юридической защиты влиятельного чиновника, но судья был подкуплен, и сторона обвинения победила, – вздыхает мужчина. – И чем меньше людей знают о моем прошлом, тем меньше шанс того, что за мной придут с повесткой на гильотина, – нервно смеется Чанбин. – То есть, ты все время рисковал выдать себя, когда получал информацию? – в неверии спрашивает обескураженный Феликс. – Зачем? – Не строй из него святого, – огрызается Минхо. – Он просто слишком слаб, чтобы принять призраков прошлого и начать жить с ними в настоящем, правда? – кидает он в сторону Чанбина и ухмыляется. – Каждый из нас чем-то пожертвовал, и все из нас приняли произошедшие изменения, в отличии от тебя. – Прекрати, – шипит Джисон, и Ли в момент замолкает, отводя самодовольный взгляд в сторону. – Для кого-то принять реальность прошлого намного сложнее, чем принять факт существования фантастических тварей, и ты не имеешь абсолютно никакого права осуждать человека за то, с чем он пытается бороться, – Со на момент замирает, когда Минхо тихо извиняется. – И не думай, что кто-то из присутствующих должен безоговорочно терпеть твои выходки. Проблема обязана решаться словами, а не оскорблениями. – Но в какой-то степени Минхо прав, – отзывается Чанбин. – Неизвестно, когда бы я рассказал вам правду, если бы не оговорился, – он стыдливо прячет руки за спиной и садится в кресло рядом с Бан Чаном. – Ты бы сделал это рано или поздно, поверь, – улыбается Джисон и разговор вновь уходит в нейтральное русло. Только под конец атмосфера как-то сгущается. Феликс уходит первым, ссылаясь на то, что ему нужно было переустановить камеры, а Чонин как-то нервно стал мяться на сидении, кидая разгневанные взгляды в сторону такого же взвинченного Кристофера. Между ними словно молния образовалась, и никто не хотел сдавать позиции, поэтому несколько минут погодя вся комната опустела.