Совершенно не романтично

      Феликс встретил его совершенно случайно, когда сидел в одиночестве на старенькой скамейке в центре парка, который находился недалеко от его дома, и курил последнюю сигарету.       Тот парень пробежал мимо, держа в одной руке большой, немного потрёпанный альбом для рисования, а в другой — сумку, вероятно, с карандашами, красками, кистями и прочей художественной лабудой, в которой Феликс не смыслил абсолютно ничего.       Он куда-то спешил, не глядя по сторонам. Наверное, поэтому и не заметил выпавшей из кармана карточки, на которой красовались его имя и забавная фотография трёхлетней давности, заляпанная, кажется, всё теми же красками и выцветшая за время своего существования.       Хван Хёнджин — так звали высокого брюнета в испачканной всеми цветами радуги футболке и узких чёрных джинсах, из заднего кармана которых выглядывал небольшой тюбик акриловой краски в оттенке умбра жжёная.       Феликс в сердцах назвал его цветным тайфуном и поспешил догнать горе-художника, чтобы вернуть карточку, которая оказалась не чем иным, как пропуском в художественную академию, что располагалась в совершенно противоположной отсюда части города.       «И зачем тащиться в такую даль?» — подумал тогда Феликс, направляясь в сторону, куда побежал цветной незнакомец. Ну как незнакомец — его имя теперь было известно.       Феликс нашёл парня у старого пруда, наполненного кувшинками, парой уток и изредка видневшимся камышом. Хёнджин уже сидел спиной к Ли и быстро мазал кистями по альбому. Ликс подошёл к нему чуть ближе и, взглянув на рисунок через чужое плечо, уставился на лист, наполовину исписанный красками. Перед Феликсом возник образ пруда, что находился перед ним, закат, те самые утки, только немного в другом положении, и силуэт пары на берегу. Но даже по чёрным очертаниям видно, что это два парня, держащихся за руки.       — Почему ты рисуешь нестандартную пару? — тихо спросил Феликс, не заботясь о том, что это не совсем тактично.       — А почему ты считаешь пару, состоящую из двух парней, нестандартной? — Хёнджин даже не поднял взгляда от своего творения, продолжая аккуратно выводить тонкие белые полосы.       — Не знаю. — Феликс неловко пожал плечами, будто бы собеседник смотрит сейчас на него. — Наверное, потому что так говорит общество.       — А ты во всём слушаешь мнение общества? — Этот вопрос заставил Феликса задуматься на минуту и вспомнить, когда он в последний раз прислушивался к окружающим.       Не в тот момент, когда покрасился в малиновый на втором курсе прямо перед экзаменом у самого строгого преподавателя по философии. Мужчина его отчего-то не завалил, а наоборот — похвалил за поход против системы и, выслушав ответ по билету, отправил восвояси с жирной пятёркой в зачётке.       Точно не в тот момент, когда отсасывал какому-то незнакомцу в туалете музея современного искусства. Зачем? Он не знал. Просто захотелось. Да и тот парень был вроде как из тех, о ком говорят: «Смазливый». Феликс, собственно, и не помнит, как начал снимать штаны с парня, но помнит, что он был вкусным. Ему понравилось.       Абсолютно точно не в тот момент, когда вместо известного в их городе экономического университета, в который Феликс спокойно мог поступить, потому что экзамены сдал на приличные баллы, выбрал никому не известный университет искусств, где нашёл хореографический факультет. Ведь танцевать — это мечта детства. И кто Феликс такой, чтобы её не исполнить? Уж точно не тот, кто идёт в экономический только потому, что родители так сказали или что это «престижно».       Он именно тот, кто плюёт на рамки общества и красит волосы в сумасшедший цвет, потому что захотелось. Тот, кто сбегает с пар по профильным предметам ради того, чтобы посмотреть на цветущую сакуру в оранжерее за городом, до которой ехать больше четырёх часов — но ведь оно того стоит, правда? Тот, кто одиноко курит на скамейке, когда друзья (хотя какие друзья, скорее знакомые) из разных компаний звали на вечеринки, чтобы оторваться и отпраздновать начало каникул.       Выбрал одиночество, потому что эти друзья уже осточертели, потому что, кроме вечеринок и отстойного бухла, у них нет ничего, потому что они неинтересные. Потому что его не волнует, что эти знакомые потом будут на него дуться, ведь он не пошёл с ними. Не волнует, потому что да пошли они все на хуй со своим бухлом, каникулами и цыпочками, к которым Феликса не тянет, кстати, от слова совсем! А вот к таким, как этот Хёнджин, одиноко сидящий у пруда и, кажется, совершенно не ждущий от Ли ответа, тянет. Абсолютно точно тянет.       — Да, собственно, нет. Поебать, что они там скажут. Просто художники обычно рисуют парня с девушкой.       — А я не обычный художник.       Разговор закончен, и следующие минут двадцать парни сидели в тишине: Хёнджин водил кистями по белым плотным листам, создавая нереальной красоты шедевр, а Феликс наблюдал за изящными движениями чужой руки, поражаясь тому, как легко ему удаётся передавать цвета так правдоподобно, будто это не рисунок, а настоящий пейзаж.       Когда совсем стемнело и Хёнджин начал медленно собираться, так и не закончив начатое, Феликс отчего-то не хотел, чтобы тот уходил. С ним уютно и интересно. Даже вот так просто молчать всё равно интересно.       — Ты чего-то хотел? — наконец спросил Хёнджин, равнодушным взглядом осматривая нарушителя его покоя.       Обычно в этом парке никого нет, поэтому он мог сколько угодно творить, одиноко сидя здесь, у пруда или в любом другом месте недалеко отсюда. Уж очень здесь места живописные, потому и хочется их все запечатлеть на бумаге. А в этот раз пришёл этот парень — с виду не самая интеллигентная компания.       У него окрашенные в блонд волосы, отливающие золотом уходящего солнца, на носу россыпь веснушек и глаза такие бездонные, будто в них вселенная, но это он описывает парня, будучи начитанным студентом академии искусств, в которой их заставляют изучать художественную литературу, — вот и понабрался всяких вселенных в глазах и золота в волосах.       Правда, дальнейший образ так романтично не опишешь, потому что одет этот парнишка в драные, видно, модные джинсы с цепью, ярко-розовую толстовку с улыбающимся цыплёнком и убитые конверсы, явно повидавшие много чего неприятного. А пирсинг над бровью и пара серёжек в ухе добавляют лишь хамоватости внешнему виду.       «Совершенно не романтический герой. Про таких книг не пишут, — думает Хёнджин, но в этот же момент добавляет: — Но колоритный и очень интересный».       С таких портреты писать можно, парадные скорее, потому что похож этот парень на произведение искусства. Неординарного, современного, в котором никто не разбирается, но всё-таки искусства. Хёнджинова искусства.       — А, точно. — Феликс потянулся рукой к большому карману, как у кенгуру, и вытащил оттуда белую карточку, протягивая её Хёнджину. — Ты обронил, когда бежал сюда.       — Спасибо. — Хван забрал свой пропуск и убрал его в задний карман — туда, где та самая умбра жжёная, не боясь, что снова потеряет карточку или испачкает. — И ты ради этого здесь столько сидел?       — Да… Нет… Точнее, изначально да, но потом увидел твой рисунок и решил понаблюдать. Ты круто рисуешь. Это интересно.       — Ты забавный, — хихикнул Хёнджин и, собрав свои вещи, хотел уже пойти в сторону остановки.       — Ты уходишь? — Голос Феликса прозвучал как-то расстроенно.       — Ну да. Мне ещё до дома ехать надо.       — А ещё придёшь?       — Не знаю, возможно, приду. А что? Понравился? — Хёнджин и не надеялся получить ответ, ведь такие вопросы обычно смущают людей, поэтому он лишь огибает паренька и уже направляется в сторону автобусной остановки.       — Если честно, то да. Но не то чтобы понравился, просто заинтересовал, — улыбался Феликс. Знал, что от него не ждут ответа. Но он привык быть честным с собой и окружающими, поэтому почему бы и не сказать правду, хуже ведь всё равно не станет. — Я, если что, Ли Феликс.       Хёнджин остановился, явно удивлённый словами парня, и понял, что в нём не ошибся. Этот Феликс и правда искусство. То, которое он искал. Есть в нём что-то цепляющее и завораживающее. Именно поэтому Хёнджин произнёс еле слышно:       — Я тут по вторникам, средам и пятницам с шести вечера до восьми.       Голос прозвучал тихо, но Феликс услышал.       Хёнджин точно знал, что его услышали.

***

      В следующий раз Феликс увидел его через два дня, в пятницу, всё на том же месте у пруда, продолжающим рисовать всё тот же пейзаж. Хёнджин задумчиво оценивал что-то своё, выставив руку с кисточкой вперёд и клацая по ней ногтем, а потом опускал глаза на лист, который впоследствии постепенно заполнялся разноцветными полосами, точками и кляксами, из которых и складывался вечерний пейзаж.       — Почему ты рисуешь именно тут? Это же далеко от твоей академии. — Хёнджин на это не ответил, лишь поднял вопросительный взгляд на Феликса, мол, откуда ты знаешь. — На твоём пропуске было написано, — чуть слышно ответил Феликс, садясь рядом.       — Это место вдохновляет. Здесь тихо и спокойно. Хоть я успеваю порисовать всего пару часов перед закатом, но это всё равно одно из самых вдохновляющих мест во всём Сеуле.       — Да-а-а, — протянул Феликс. — Здесь красиво.       — Я бы так не сказал.       — Почему? — Феликс недоуменно уставился на Хёнджина.       — Здесь второсортный вид, да и воняет какой-то гадостью. Я часто наступаю в какое-то липкое дерьмо, надеясь, что не в прямом его значении. — Хёнджин выдержал некую паузу, а затем продолжил: — Вдохновение не всегда рождается из-за красоты. Чаще всего оно возникает от особенной обстановки и ауры места, человека или отдельного предмета. Здесь не сконцентрирована вся красота нашего бренного мира, отнюдь. Пейзаж, который я вижу, довольно обычен, но вся эта посредственность, беспорядок природы и её естественность и вдохновляют меня. Остальные парки нашего города пытаются убрать, высадить там кучу новых деревьев и сделать их идеальными для семейного отдыха. Этот же парк, находящийся на отшибе человеческой жизни, остаётся нетронутым. Природа не пытается приукрасить себя, чтобы привлекать людей; ей плевать, сколько человек придёт в этот парк, сколько из них посчитают её красивой. Природа здесь такая, какая есть, и это чудесно. Я рисую не красоту, а реальность. Я рисую то, что вижу.       — Вау, — только и смог сказать Феликс, и они снова продолжили сидеть в тишине.       Когда Хёнджин уже почти закончил рисунок, неожиданно хлынул дождь, который, пока Хван собирался, приобрёл такую силу, что парни могли намокнуть уже через пару минут.       — Следуй за мной, я живу недалеко, — бросил Феликс, хватая Хёнджина за рукав толстовки и таща за собой по уже начинающим образовываться лужам.       Хван бежал, даже не задумываясь. Он не задавал вопросов, не вырывал руку, лишь молча следовал за странным знакомым.       Спустя пять минут быстрого бега они оказались у высокой новостройки. В лифте Феликс нажал на цифру семнадцать и под изучающий взгляд Хёнджина отвернулся к зеркалу, пытаясь поправить образовавшееся на голове гнездо. С утра он аккуратно укладывал волосы гелем, но совершенно не так, как «модно», а так, чтобы не казаться смазливым. Выходило у него это из рук вон плохо, ведь миловидное лицо, большие шоколадные глаза, небольшой носик и россыпь веснушек делали его похожим на куклу, и даже вечные перекраски головы в самые сумасшедшие цвета и пирсинг над бровью не могли это исправить.       Квартира у Феликса большая и просторная, но в ней, по мнению Хёнджина, слишком пусто и неуютно, она как будто не обжита: в прихожей только вешалка и коврик с гостеприимной надписью: «Убирайся вон», в гостиной лишь диван с телевизором напротив, шкаф с тремя книгами и одиноко стоящий в углу цветок в большом горшке.       — Это гибискус китайский, — услужливо сообщил ему Феликс, прошмыгивая на кухню, которая была, наверное, заставлена наибольшим количеством мебели, нежели любая другая комната в этой квартире. Здесь всё было обычно: шкафчики, плита, холодильник, немного посуды, стол и пара стульев. Феликс поставил чайник и полез в холодильник, отправляя Хёнджина в свою комнату — по коридору и налево — оставить там вещи и взять из шкафа сухую одежду.       — Ты не боишься, что я найду там то, что не должен, или украду что-нибудь? — Хёнджин не понимал, как можно так легко отправлять незнакомца в путешествие по своей квартире.       — Только не трогай мои трусы в клубничку: они очень удобные и из хлопка — мои любимые. — На лице Феликса была абсолютная серьёзность, без намёка на шутку. Хёнджин смиренно кивнул и ушёл, куда отправили, сбросил там свои вещи рядом со столом, вытащил первую попавшуюся футболку и серые штаны из чужого шкафа, быстро переоделся и направился к окну, слегка зависая.       Перед ним открылся вид на тот самый парк, в котором он встретил Феликса, только сверху. Пруд, ветер, качающий верхушки невысоких деревьев, и красно-оранжевый с переливом в золотой закат. Это было так прекрасно, что Хёнджин не удержался и быстро подошёл к своей сумке, взяв оттуда карандаш и альбом, вернулся к окну, садясь на широкий подоконник, и начал переносить завораживающий вид на бумагу.       Феликс зашёл, беспокоясь о том, что Хван потерялся, но, найдя его на окне одетым и уже корпящим над очередным рисунком, облегчённо выдохнул и приблизился, вглядываясь в рисунок.       — Мне не нравится твоя квартира, — неожиданно сказал Хёнджин, отчего Феликс немного опешил.       — Почему?       — Здесь пусто. Как будто никто и не живёт. Тебе бы ковриков всяких маленьких, цветов на подоконнике и картин на стены напихать повсюду, а то неуютно.       — Мне это не нужно, — отрезал Феликс. — Всё равно здесь никто, кроме меня, не живёт, а мне и этого хватает. Там, кстати, чай готов, а ещё печеньки есть. — Феликс отошёл от окна и направился на выход из комнаты, забирая мокрую одежду гостя. — Когда закончишь, приходи.       Хёнджин оставил это без ответа.       Хван пришёл на кухню, когда закатное солнце опустилось за горизонт и стало совсем ничего не видно за окном. Феликс ждал его с уже остывшим чаем и улыбкой на лице: он листал что-то в телефоне и мило хихикал каждые десять секунд. Настолько был увлечён, что не заметил пришедшего гостя, пока тот не сел напротив.       — Ты закончил? — Феликс отложил телефон и уставился на Хёнджина.       — Только начал, — ответил Хван и уткнулся носом в кружку, понемногу отпивая холодную жидкость. — Вид из твоего окна очень завораживает. Я никогда не был так высоко.       — Рад, что тебе нравится.       — К слову, я боюсь высоты, — зачем-то сообщил Хёнджин, запуская очередную печеньку себе в рот.       — Но зачем ты тогда сидел на окне? Тебе было совсем не страшно смотреть вниз? — Феликс начал недоуменно хлопать глазами, глядя на Хёнджина.       — Страх завораживает, возбуждает и вдохновляет. То, что я тебе говорил про красоту и вдохновение. Помнишь? — Феликс кивнул. — Так вот, страх тоже может являться неким вдохновителем, но только вкупе с чем-то прекрасным. Например, вид из твоего окна. Красиво.       Они допили чай, и Феликс предложил Хёнджину остаться на ночь. Всё равно одежда старшего ещё мокрая, а завтра суббота, поэтому никуда не надо, так что Хван мог спокойно выспаться и поехать домой. Хёнджин против ничего не имел. Феликс отправил его в душ, предварительно снабдив полотенцем и новой сменной одеждой, и на немой вопрос Хвана ответил, что так надо. Хёнджин просто принял всё как есть. Он привык не задавать вопросов.       Когда парень вышел из душа, в гостиной его уже ждал разложенный и заправленный чистым постельным бельём с ароматом лаванды диван. Нашёлся там же и Феликс, смотрящий какое-то реалити-шоу с айдолами, но, как только зашёл Хван, Ли всё выключил и, пожелав доброй ночи, удалился в ванную, а затем в свою комнату, чтобы лечь спать.       С утра Хёнджин не ушёл. Он обосновался на том же окне в комнате Феликса и продолжил работу над новой картиной. Ли не был против. Он спокойно оставил Хвана одного в квартире, уходя в супермаркет за продуктами, ведь в холодильнике мышь повесилась, а кушать что-то надо.       Вообще Феликс много никогда не ел: ему хватало чая со сладостями с утра, быстрого перекуса в какой-нибудь кафешке на обед, а на ужин лёгкого салата, купленного в ближайшем круглосуточном. Ли подумал, что Хёнджина такой расклад не устроит, поэтому с утра побежал в магазин и вернулся спустя полчаса c двумя тяжёлыми пакетами, нагруженными всем необходимым.       Хёнджин всё так же рисовал.       На завтрак Феликс приготовил оладушки и достал мёд и малиновое варенье, которое ему привезла мама на прошлых выходных. Женщина жила на даче и любила домашние заготовки, поэтому для сына всегда делала кучу баночек с различными вкусняшками.       — Всё лучшее то, что домашнее, — говорила она всегда Феликсу, а тот и не спорил, ведь любил мамины вкусности.       Хёнджин пришёл на сладкий аромат оладушек и сел за стол, ожидая, когда его уже накормят. Ли смерил его грозным взглядом и отправил мыть руки, ведь тот уже успел измазаться в краске, заляпав и Феликсову футболку, и штаны. Но Хёнджина это не особо волновало, как, впрочем, и хозяина одежды. Словно всё было так, как надо.       Завтрак проходил в абсолютной тишине, прерываемой лишь громкими глотками и звуками ударов зубов о чашки. Всё было по-семейному. Как будто они знакомы уже давно и являлись лучшими друзьями, знающими друг о друге чуть больше, чем надо. По факту же они ничего не знали.       Хёнджин ушёл ближе к вечеру, говоря о том, что ему всё же надо домой. Его одежда была высушена и пахла лавандой. И когда Феликс успел её постирать? Или в этой квартире всё настолько пропахло Феликсом, что любая вещь, попадающая сюда, автоматически приобретает его запах? Тогда и Хёнджин должен начать пахнуть лавандой? Он вроде как не был против.       Хёнджин забрал альбом и карандаши, но оставил краски и кисточки, не спрашивая разрешения на внедрение своих вещей в чужое пространство. Но Феликс не против. Ведь это косвенное обещание того, что Хван вернётся. Ли будет ждать.       Хёнджин и правда вернулся в следующий вторник. Он появился на пороге Феликсовой квартиры ровно в шесть вечера и три раза нажал на звонок, пока дверь перед ним не открылась, показывая сонного хозяина, который уснул всего два часа назад. Но, видя Хёнджина, Феликс приобрёл новые силы. Хёнджин классный.       Хван снял обувь, повесил пальто на вешалку и ураганом пронёсся в уже знакомую комнату. Кисточки лежали на том же месте, где он их и оставил, так что он облегчённо выдохнул. Хёнджин на самом деле боялся, что Феликс выкинет его вещи, ведь они совершенно не знакомы, а он так нагло оставил это всё в чужой квартире. Но Ли этого не сделал. Хёнджин чувствует тепло.       Феликс принёс тот же чай и тарелку с блинчиками, ставя её на подоконник и плюхаясь рядом с Хёнджином.       — Я хочу узнать о тебе больше, — не стесняясь, открыто спросил Ли, надеясь получить ответы на свои вопросы.       — Зачем?       — Ну… люди вроде так знакомятся.       Хёнджин рассказал о себе, прорисовывая новые детали пейзажа. Он поведал о своём детстве, маме, которая его любила, отце, что ушёл, когда Хвану было семь, а ещё о собачке Ккоми, что тот умер и Хёнджин долго грустил. Но недавно завёл нового щенка, который сильно похож на Ккоми, его зовут Кками. Хёнджин даже показал фотографии. Помимо этого, Хван рассказал об учёбе, своей успеваемости и неприятных одногруппницах, которые так и норовят его подкараулить и пригласить на свидание. Феликс не спросил, почему Хван отказывает.       Жизнь у Хёнджина обычная и скучная, как и у самого Феликса. Они не похожи на героев романов, в которых главные герои обязательно какие-нибудь суперлюди. Они такие же обычные, как и все вокруг. Просто чуть красивее остальных процентов на тридцать. Но это не слишком много.       Они оба встают с утра на учёбу, а вечером спешат в одинокую квартиру, чтобы провести остаток дня, залипая на YouTube и кушая какие-то снеки. Дома их никто не ждёт, помимо четырёх стен (Кками не считается), а в универе друзей нет, лишь приятели, с которыми иногда весело. Они так похожи, но в то же время такие разные.       Хёнджин любит рисовать и читать прозу, а Феликс — танцевать и стихи. У Хёнджина отличные оценки по профильным предметам и идеальные отношения со всеми преподавателями, у Феликса же еле-еле набираются проходные баллы и с половиной преподавателей отношения не очень. Это всё из-за цветущей сакуры. У Хёнджина в жизни всё через искусство и цветовое познание мира, а Феликс же привык познавать мир чувствами и эмоциями, игнорируя логику. Такие разные, но всё-таки так похожи.       Хёнджин всё так же приходил по вторникам, средам и пятницам, дорисовывал вид из окна Феликса, после начал писать натюрморт из оставленной на полу кружки с недопитым чаем, куска недоеденного сэндвича и спутавшихся наушников. Феликс в это время репетировал свои связки, недавно выученные в университете, и напевал песни, которые услышал с утра в автобусе. Иногда Ли прерывался на бессмысленную болтовню, описывая то, как ему надоела слишком приставучая одногруппница Ён Лина, какие невкусные сегодня были йогурты в столовой и как неприятно к нему жался какой-то тип на остановке.       Хёнджин слушал абсолютно всё, молча вырисовывая тонкие линии карандашом. Он давно уже рисовал младшего незаметно от него самого. Феликсу об этом знать было необязательно.       Хвану нравятся изгибы чужого тела, когда он наклоняется, чуть подняв руки, футболка при этом задирается и показывает всему миру линию накачанного пресса. Он хочет попросить младшего попозировать для него, но думает, что тот его не поймет.       Хёнджин почти поселился в этой квартире. Он перенёс сюда почти все свои инструменты для рисования, мольберт и часть одежды. Хван повесил несколько картин в прихожей, принёс милые элементы декора из Икеи и развесил всё по квартире на свой вкус. Феликс за ним тихо наблюдал, отмечая в конце концов, что теперь его жилище стало и правда намного уютнее. Но точно ли это из-за этих маленьких безделушек?       Они живут вместе и ни разу не видели друг друга с кем-то другим, парнем или девушкой, даже намёков не было. Они не говорили об этом. Хёнджин всё так же рисовал младшего, а тот пел для Хвана милые песни своим глубоким голосом. Они прожили так всё лето, ведя общий быт, иногда ссорясь из-за того, что Хёнджин оставлял краски где попало, а Ли наступал на них посреди ночи и пачкал свой белый ковёр. Хван много извинялся, но всё равно не убирал краски, а Феликс всё так же ворчал, убирая беспорядок. Это забавно.       Они спят в одной кровати, потому что комната Феликса находится на солнечной стороне, и когда парни просыпаются по утрам, то в открытое окно уже вовсю светит улыбающееся светило. Хёнджин любит солнечный свет. И ему иногда кажется, что в комнате светлее из-за младшего. У Хвана в жизни однозначно два солнца.       Феликс не выгоняет Хёнджина из кровати. Всё равно рано или поздно тот припрётся посреди ночи и оттяпает свою половину кровати. А так хоть оба выспятся, не прерываясь на полуночные споры. Сон вдвоём уже как обыденность.       Феликс танцует только для Хёнджина и поёт, кстати, тоже только для него. Но он старшему об этом не говорит. Хван никогда не хвалил его танцы или голос, лишь молча рисовал очередную деталь его комнаты. Хёнджин часто выискивает какой-нибудь небольшой участок пространства и изображает его на бумаге. Он называет это художественной практикой. Хёнджину нравится рисовать. Феликсу нравится Хёнджин.       Вот так просто. Просто нравится. Хёнджин вроде как обычный студент из художественного, который вовсю занят своими рисунками. Он иногда грубый, молчаливый и не переносящий скучных людей. Феликс боится, что он скучный.       Хёнджин как-то сказал, что про таких, как Феликс, книг точно не напишут, потому что он такой, как все, просто со слегка странными предпочтениями в покраске волос. Феликса это тогда очень задело, и он не разговаривал со старшим три дня. Ли подумал, что Хёнджин бойкота с его стороны так и не заметил ввиду своей молчаливости и мечтательности. Хван вообще никогда не начинал разговор первым. Хёнджин не любил диалоги.       На самом деле Хёнджин заметил. Просто не мог понять, на что Феликс обиделся. Он же сказал правду тогда про книги. Да и какому придурку придёт в голову написать книгу про веснушчатого мальчишку с глазами-вселенными и целой горой мечт, в драных (по-модному) джинсах и огромных толстовках, которые скрывают всю красоту его тела? Вот именно, что никакому. Хёнджин не позволит. Он сам будет писать про Феликса, только вот не книги, а картины. Он запечатлеет каждую веснушку, каждую улыбку и каждую эмоцию, читаемую в его глазах. Запечатлеет всего Феликса. Потому что Феликс — это искусство. Его искусство.       Однажды Хёнджин приходит домой позже обычного, говоря, что его задержали после учёбы. На немой вопрос младшего просит его сесть и выслушать. Феликс обеспокоенно подходит к ближайшему стулу, и в его голове проносятся сотни мыслей о том, что же может ему сообщить старший. Он нашёл себе девушку? Он уходит от Феликса? Он не хочет больше жить здесь? Но Хёнджин никогда не был с Феликсом.       — Послушай, — начал Хван. — Нам в академии сказали подготовить к концу семестра рисунок с натуры.       — Тогда в чём проблема? — Феликс непонимающе вскинул бровь, косясь на друга.       — Если ты не заметил, я рисую лишь предметы. — Феликс и правда ни разу не видел, чтобы Хёнджин рисовал людей. — Я могу рисовать только то, что меня вдохновляет.       — А в чём проблема найти вдохновляющего тебя человека?       — Я его нашёл. — Неловкая пауза. Кажется, слышен даже звон разбивающегося Феликсового сердца. Нашёл…       — Так и иди к нему, раз нашёл. — Феликс надеется, что не слышно то, как дрожит его голос. Хёнджин прекрасно слышит.       — Я и так у него…       Секунда. Две. Три.       Феликс поднимает на старшего взгляд, полный непонимания и влаги, скопившейся в уголках.       — Ч-что?       Хёнджин не ответил, а лишь протянул младшему свой альбом, к которому раньше запрещал даже прикасаться. Феликс судорожно начал листать рисунки. На страницах были элементы его квартиры: стол, холодильник, кровать, тот самый китайский гибискус и много чего неживого. Но где-то с середины альбома на страницах начали появляться отдельные силуэты и части человеческого тела: знакомые маленькие ладошки, которые Ли видел каждый день, немного эльфийские ушки, щёки с веснушками и, наконец, сам Феликс в различных позах и положениях. На рисунках он и сидел, и стоял, склонившись над книгой, и держал телефон, и лежал на кровати, и так далее. Феликс неверяще проводил по каждому рисунку рукой и ошарашенно глядел на Хёнджина. Тот стоял неподвижно, ожидая конечного вердикта Ли.       — Ты... — Феликс наконец поднял на Хёнджина свои шоколадные, всё ещё полные слёз глаза. — Ты рисовал меня?       — Уже давно. Прости, что не сказал.       — Но почему я? Ты же говорил, что я обычный.       — Обычный. Но для меня совершенно особенный. В тебе нет напускной показушности, притворства, высокомерия. Ты живёшь своей почти что скучной жизнью и радуешься каждому дню. Ты настолько обычный, насколько и необычный. Такой вдохновляющий. Я бы хотел рисовать тебя день и ночь, танцующим и спящим, в одежде и без. Лишь бы ты позволил. — Его последняя фраза прозвучала почти шёпотом.       — Я позволю. Тебе я позволю всё, что ты хочешь. — Феликс поднялся со стула и, отложив альбом в сторону, подошёл к Хёнджину, обнимая его.       — Даже поцеловать тебя?       — Особенно поцеловать меня.       Хёнджин улыбнулся и наклонился чуть ниже, чтобы приблизиться к лицу Феликса, взял его за подбородок и заглянул в глаза, в которых тут же загорелись счастливые огоньки. Он придвинулся ещё ближе и, прошептав тихое: «Ты чёртово искусство, Феликс Ли», накрыл чужие губы сладким поцелуем. Феликс прикрыл глаза, наслаждаясь тягучим удовольствием, что дарили чужие губы, так плавно скользившие по его собственным, и запустил тонкие пальцы в длинные волосы Хёнджина, перебирая их и иногда слегка дёргая. Хвану такие манипуляции с волосами очень даже нравились, доставляя мазохистское удовольствие. Он спустил руки на талию младшего, слегка сжимая и удивляясь тому, насколько Феликс худой. Было ощущение, что чуть нажмёшь — и он сломается, словно хрупкая игрушка.       Поцелуй вышел тягучим, сладким, со вкусом клубники, которую так любил Феликс. Они целовались, пока воздух окончательно не закончился у обоих и не пришлось оторваться от столь желанных губ. Оба тяжело дышали, восстанавливая запасы кислорода в лёгких, глядя в глаза друг другу. Вот так мило и сладко, с лёгким намёком на пошлость.       — Я согласен, — неожиданно пробурчал Феликс, не отрывая взгляда от Хёнджина.       — На что? — Хван непонимающе вскинул брови, протягивая к младшему руки, чтобы обнять.       — Быть твоей натурой. — Феликс упал в чужие объятия и с удовольствием вдохнул уже родной аромат корицы, которой пах Хван. — А мне придётся стоять перед тобой голым? — От смущения уши Феликса вспыхнули розовым.       — Придётся. Ты против? — Теперь розовыми были не только уши, но и всё лицо младшего. Не то чтобы его никто не видел голым. Просто Хёнджин от всех остальных явно отличался. Они не собирались проводить секс-марафоны, нет. Хёнджин лишь хотел его нарисовать. Хёнджин лишь будет смотреть на его голое тело и рисовать. Хёнджин лишь тот, кто вызывает непонятные чувства в груди и лёгкость в душе, но в то же время заставляет его сердце трепетать от волнения. И он просто будет его рисовать. Феликс должен это выдержать.       Они начали работу на следующий день. Хёнджин установил мольберт и холст, подготовил краски, а Феликс сидел на своей кровати и не знал, куда себя деть. Когда всё было готово, Хван поднял взгляд на Феликса и непонимающе вскинул правую бровь.       — Ты почему ещё в одежде? Как же я тебя рисовать буду? — Хёнджин медленно подошёл к младшему и сел перед ним на корточки.       — А? Что? — Феликс недоверчиво покосился на старшего, цепляясь пальцами за края своей кофты. — П-просто мне неловко. Меня ещё никто не рисовал.       — Успокойся, малыш, всё будет хорошо. — Хёнджин положил руки поверх ладоней Феликса и начал медленно их поглаживать. — Если не хочешь, можем начать позже. Я тебя не тороплю.       — Нет, сейчас. — Феликс уверенно кивнул и, вынув свои руки из чужих, стянул с себя толстовку, затем снял джинсы с боксерами и лёг на кровать. — Что дальше? — Он с вызовом посмотрел на старшего, словно проверяя его выдержку, но Хван на это не обратил никакого внимания.       — Отлично. Согни одну ногу в колене и поставь на кровать. Ага. Так, теперь одну руку положи себе на грудь. Молодец. И сделай расслабленное лицо. Чуть улыбнись. Идеально. — Хёнджин хлопнул в ладоши и отправился на своё рабочее место за мольберт.       Он начал медленно вырисовывать чужие изгибы, прорисовывая каждую деталь, каждую родинку, каждую мышцу, с упоением рисовал даже то, что не видно обычному человеческому глазу. Он творил искусство.       Они потратили весь день только на карандашный набросок. У Феликса затекло всё тело от лежания в одной позе, а у Хёнджина глаза устали от вида сотен одинаковых линий. Так оба и уснули, даже не дойдя до ванной, сил хватило только доползти до кровати и закрыть там глаза.       Наутро оба проснулись в объятиях друг друга. Уже привычно Феликс приготовил завтрак, накормил Хёнджина и отправил того в магазин за продуктами. Когда Хван вернулся, они снова продолжили работу над картиной. Феликс всё так же неподвижно лежал, а Хёнджин снова творил.       Теперь, помимо тела натурщика на холсте, появились и очертания кровати, простыней, каких-то мелких вещей, раскиданных вокруг. Но центром всего этого хаоса был всё ещё Феликс — такой умиротворённый, спокойный, но одновременно с этим уютный и домашний, всё такой же веснушчатый, с нелепой укладкой на голове, но с идеальным телом, будто высеченным из камня. Хёнджин с удовольствием скользил глазами по столь приятному объекту, запоминал каждый сантиметр чужого тела, каждую солнечную отметину.       На следующий день настало время переходить к работе с цветом. Хёнджин достал краски, подготовил все необходимые инструменты и начал творить.       Феликс иногда бурчал что-то себе под нос, рассказывал какие-то истории, но спустя сорок минут молчания в ответ понял, что его никто не слушает. Тогда он начал рассказывать о своём бывшем парне, каким тот оказался мудилой, потому что Феликс застал его в постели с другим: просто вернулся из универа на час раньше, а тут такое. Ответом на это всё ещё была тишина.       Хёнджин одновременно держал в руках три кисточки разного размера, каждую из них он макал в разные цвета и водил по холсту, создавая очередной шедевр. Казалось бы, Хван не замечал ничего вокруг себя: сидел, погружённый в работу, лишь изредка отрывая от неё глаза для того, чтобы глянуть на неподвижно лежащего Феликса, подметить для себя какие-то мелочи и окунуться обратно в мир цвета и красок.       В краске был не только холст с мольбертом, но и сам Хёнджин, а ещё стол, стоящий рядом, пол, занавески — вообще всё, что окружало Хвана. Так было каждый раз, когда он начинал рисовать. Где бы он ни расположился с кисточками, всё вокруг пачкалось и вскоре пестрело всеми цветами радуги. Феликс не был против. Он молча убирал место преступления Хёнджина и стирал свою его одежду. Забота о старшем приносила ему некое удовлетворение. И это не потому, что Хёнджин ему нравится. Совсем нет.       Феликс же, распалённый тем, что на него не обращают никакого внимания, решил, что будет весело немного поиздеваться над старшим, ведь тот всё равно его не слышит.       — Хёнджин?       Феликс решил на пробу позвать старшего, но тот так ничего и не ответил.       — Хён, ты всегда такой красивый или я просто раньше этого не замечал?       В ответ снова тишина.       — Я, конечно, не донор, но хотел бы отдать тебе своё сердце.       Хёнджин, всё так же не обращая внимания на Ли, спокойно рисовал, уткнувшись в своё творение.       — Вот мне интересно: тебе нравится разглядывать меня голым или я просто так здесь лежу? — И снова оглушающая тишина в ответ. — Ну, если субъективно, то я бы на тебя голого посмотрел.       После этих слов у Хёнджина из рук выпала кисть, и он встал со своего места, резко поворачиваясь в сторону Феликса.       — С меня хватит. — И он, резко отодвинув от себя все художественные принадлежности, направился в сторону кровати. — Я и так слишком долго терпел.       — Что? Ты всё слышал? — Феликс испуганно подпрыгнул, забиваясь в угол и обнимая подушку.       — Нет, блин. Я сижу в трёх метрах от тебя и ничего не слышу. Головой-то думай хоть иногда.       — Но ты не отвечал мне.       — Я слушал тебя внимательно. — Хван уже подошёл к кровати и не спеша опустился на нее. Феликс от испуга подпрыгнул на месте и отполз к её краю, ещё крепче прижимая к себе подушку. — Эй, ты что, меня боишься? — Хёнджин по-доброму засмеялся.       — С чего бы мне тебя бояться? — Феликс обиженно сжал губы. — Ты просто слишком неожиданно подошёл.       — Да ладно тебе. Я же ничего тебе не сделаю, не бойся. Иди сюда. — Хёнджин похлопал по кровати рядом с собой, пристально глядя на младшего.       Феликс, немного поколебавшись, медленно начал ползти в сторону Хвана, всё ещё закрываясь подушкой. А когда наконец сел рядом, то Хёнджин, недолго думая, откинул подушку от тела младшего и крепко обнял его — так, что всё напряжение Феликса тут же улетучилось.       — Ты такой хрупкий. — Хван начал медленно поглаживать спину Феликса одной рукой, а второй незаметно спускаться ниже к пояснице.       Феликс, как очень тактильный человек, от таких прикосновений начал расслабляться, но осознание того, что это делает именно Хёнджин, что его запах рядом и тёплые руки на теле Ли, заставило забываться в эйфории и возбуждаться.       Как бы Феликс ни хотел скрыть свою маленькую проблемку, Хёнджин её заметил.       Не медля больше ни секунды, Хван повалил своего друга на спину и навис сверху, глядя в шоколадные глаза, что уже светились то ли от радости, то ли от желания, то ли от ещё чего-то, что было непонятно Хёнджину. Понятно было лишь то, что больше он терпеть не мог. Поэтому одним движением руки стянул с себя футболку и бросил её куда-то в сторону, абсолютно игнорируя то, что во время своего полёта этот кусок ткани уронил что-то на пол с оглушительным грохотом. В тот момент было не до этого.       — Ты хотел посмотреть на меня голым? Ну так наслаждайся, малыш, — ухмыльнулся Хёнджин и резко наклонился ниже, не давая Феликсу даже секунды на ответ.       Поцелуй снова вышел долгим, сладким, немного мокрым и обещающим продолжение. Парни целовались, прижимались ближе, обжигаясь о чужое тело, растворялись друг в друге, как сахар в чае. Сейчас они были единым целым.       Хёнджин как-то незаметно для Феликса стянул с себя шорты с боксерами и уже тёрся вставшим членом о чужое тело. Минуту спустя он повернул младшего к себе задом, ставя в позу раком, и шлепнул того по ягодице. В ответ Феликс издал негромкий стон и сильнее прогнулся в пояснице, показывая, что ему такое нравится.       — Смазка есть? — слегка хрипящим голосом произнёс Хван.       — В столе, на второй полке, в ящичке. Презики там же.       Хёнджин моментально добрался до стола, вытащил всё необходимое и вернулся к уже изнывающему от неудовлетворения Феликсу. Быстро раскатав презерватив по члену, Хван открыл баночку с клубничным запахом и выдавил немного её содержимого себе на ладонь. Растерев смазку между пальцев, Хёнджин аккуратно поднёс один из них к анусу Феликса и слегка надавил. Мягкие стенки без труда приняли первый палец, за ним вошли второй и третий.       Когда Хёнджин понял, что младший полностью готов, то аккуратно вытащил пальцы и приставил к сжимающемуся колечку член, уже давно требующий разрядки. Феликс лишь пошире расставил ноги, открывая лучший вид на себя, отчего Хван уже не смог сдержаться и вошёл в разгорячённое тело, останавливаясь на половине, чтобы Ликс привык. Когда младший сам начал двигаться туда-сюда, Хёнджин положил руки на чужую поясницу и резко вошёл до упора, из-за чего послышался гортанный стон Феликса, оповещающий о том, что та самая точка найдена. Хван начал активно двигаться, втрахивая Ликса в кровать и лишь поддерживая его, чтобы тот не упал. Комната заполнилась стонами, звуками шлепков, атмосферой разврата, несколькими банками краски и двумя разгорячёнными парнями, что слишком долго молчали о своих чувствах.       Феликс кончил первым, пачкая кровать и немного себя; за ним кончил и Хёнджин, сильнее впиваясь пальцами в хрупкое тело младшего и оставляя там следы, что уже завтра расцветут багровыми синяками. Но всем сейчас как-то плевать на это.       Выйдя из Ликса, Хван рухнул на постель, стараясь отдышаться. Их дыхание слилось в унисон. Хёнджин незаметно нашёл руку Феликса и взял её в свою, сжимая крепко-крепко, словно это самое ценное, что у него есть.       Младший смотрел в потолок, и из его глаз текли слёзы. Это слёзы счастья. Счастья от того, что любимый человек с ним рядом и что любят его, похоже, так же сильно, как и он сам.        На следующее утро они проснутся в объятиях друг друга. Феликс чмокнет Хёнджина в ту самую родинку под глазом, а Хван в ответ расцелует каждую веснушку Ли. Они с улыбками на губах и со счастьем в глазах проваляются в кровати до полудня, пока урчащие животы не напомнят о том, что пора вставать. А в течение дня они будут вспоминать, как хорошо им было ночью.        Через год они всё так же проснутся вместе и будут счастливы. Счастливы оттого, что каждый день видят друг друга. Хёнджин всё ещё с упоением будет смотреть на своего малыша, смешно морщащегося, когда у него не получается какая-либо связка. А Феликс всё так же с улыбкой будет убирать расплескавшуюся по полу краску после очередного творческого взрыва Хвана. Они вместе пройдут через все трудности, через печали и слёзы, но точно рука об руку, напоминая себе о том, что они есть друг у друга.

***

      Про таких, как Феликс, не пишут книг, им не признаются в любви до гроба и не читают стихи под окном. Но Хёнджин готов каждую свою картину посвящать Феликсу, писать только его портреты и целовать до конца своих дней.       Таким, как Хёнджин, не пишут любовные письма, их не просят остаться рядом до утра, ради них не совершают безумных подвигов. Но Феликс готов посвящать Хёнджину каждую свою песню, танцевать только для него и укрывать его в объятиях от всего мира.       Они не станут героями романа, их имена не найдут своего места в песнях о любви. Они совершенно точно не станут всеобщим примером чистых и взаимных чувств. Но они напишут сотни историй их общего счастья на бумаге вечности, посвятят совместную картину яркой улыбки одноглазому коту, которого подкармливают каждое утро, и останутся солнечным светом в каждом дне их короткой жизни.       Они посвятят друг другу рассветы и закаты, улыбки и слёзы, дни и ночи.       Они посвятят друг другу картины и песни, танцы и стихи, слова и молчание.

Они посвятят друг другу свои жизни.