Приоткрытая дверь

Дверь была закрыта неплотно, и из-за неё доносился удушливый запах, особый запах подобных заведений – дешёвые духи, винные пары, вечно толокшаяся внутри немытая толпа, травяные заварки давали вместе ни с чем не сравнимый букет. Шарль дышал через рот, стараясь не думать о несчастных обитательницах этой деревянной развалюхи. С тех пор, как он понял, как мало он на самом деле может помочь людям, он пытался хоть немного идти на сделки с совестью и не замечать, по крайней мере, части царящих кругом нищеты и беспредела. Получалось плохо. Как укроешься от чего-то, столь же вездесущего, как воздух? Он сам бы и близко не подошёл к публичному дому, но инкройябль назначил ему встречу именно здесь. Должно быть, у этого проныры были какие-то дела поблизости... или внутри, в конце концов. Шарль снова покосился в сторону приоткрытой двери, всё-таки не мог он делать вид, что не замечает источника мерзкого запаха – и тут же застыл на месте. За дверью показалась стоявшая к нему спиной знакомая золотоволосая фигурка в белом платье. Крупные локоны рассыпались по изящным плечам. «Бред, ну что за бред, мало ли в Париже кудрявых блондинок, ты принял другую за неё…» – постарался урезонить себя Шарль, чувствуя, как забилось в страстной надежде сердце. Не мог он перепутать Мадлен де Куаньи, ни с кем не мог. Уже не ощущая запаха, забыв об инкройябле и обо всём на свете, он бросился ко входу, не отрывая глаз от Мадлен – а в том, что это она, он уже не сомневался. Она чуть склонила голову, что-то кому-то говоря, и Шарль в восхищении увидел до боли знакомую улыбку и курносый носик. – Месье Жерар! – всплеснула руками хозяйка заведения. У неё заметно округлились глаза. Неудивительно – всем было известно, что кто-кто, а он обходит бордели десятой дорогой. Услышав его фамилию, тихо ахнула и повернулась в его сторону Мадлен – и в один миг от пьянящего чувства счастья у Шарля не осталось и следа. Бледные, впалые щёки Мадлен были заметны даже под толстым слоем румян, улыбка была совершенно явно натянутой, а некогда блестящие голубые глаза смотрели тускло и равнодушно. Замызганное платье было скорее похоже на повязанную кое-как тряпочку, так мало оно скрывало, но если в любых других условиях, увидев Мадлен с обнажёнными руками, плечами и грудью, Шарль с ума бы сошёл от вожделения, сейчас от такого зрелища к его горлу подкатила тошнота. «А ты что, думал, она кофе попить сюда зашла? Или с хозяйкой поболтать?» – Кого из девочек предпочтёте? – промурлыкала тем временем хозяйка. С трудом подавив охватившую его ярость, Шарль решительно подошёл к Мадлен и взял её за руку: – Эту. Я забираю её к себе, насовсем. Такое известие хозяйку не слишком обрадовало, но спорить она не посмела. Шарль взял себе на заметку, что надо будет послать ей еды, дров или ещё чего – в конце концов, она тоже не так виновата, выживает, как может. Когда он вышел из борделя, ведя под руку Мадлен (та не выказала ни радости, ни удивления, узнав, что отправляется с ним), инкройябль уже ждал его снаружи. – Задание отменяется, – сказал ему Шарль. – Я хотел поручить тебе разыскать одну даму, но совершенно неожиданно нашёл её сам. – Я тогда пойду? – уточнил инкройябль. На Мадлен он, к облегчению Шарля, едва глянул. – Подожди, – Шарль сунул ему в руку пару монет. – Будь так добр, дай мне твой плащ, а то свой я оставил дома. Плащом инкройябля он укутал Мадлен – не только потому, что он не хотел ни секунды больше видеть её в том ужасном наряде, но и потому, что она могла простудиться на ещё почти зимнем холоде. Мадлен всё это время молчала. Она безропотно дала укрыть себя от холода и проследовала за Шарлем до его кареты, но лицо её выражало только усталость и безразличие. Впервые она чуть оживилась, лишь когда они садились в карету – у неё слегка приоткрылся рот от удивления, когда Шарль подал ей руку, помогая сесть. – Мадлен, – он отважился наконец заговорить с нею, когда карета тронулась, – ты не представляешь, как я счастлив, что ты нашлась. Я разыскивал тебя уже столько времени, и как подумаю, что тебе, пока я копался, пришлось вынести… Но не бойся – больше ты этого борделя не увидишь. Мадлен слушала его с таким видом, будто он болтал о погоде на светском рауте. Когда он закончил, она тихо спросила (у него защемило сердце от этого прекрасного серебристого голоса, больше не звеневшего жизнерадостностью): – Вы хотите мне отомстить? – Боже мой, нет! – неужели она считает его чудовищем, способным забрать её из омерзительного борделя только ради того, чтобы обречь её на новые мучения? – А, – сказала Мадлен и умолкла. Карета ехала достаточно быстро, но Шарлю показалось, что она тащится со скоростью улитки – так тяжело ему было вынести эту поездку. Смотреть на поникшую, утратившую, похоже, вкус к жизни Мадлен было сущей пыткой. Зачем, ну зачем он тогда ушёл из имения? Он мог бы остаться рядом с Мадлен, защитить её, спасти от унижений… – Неужели никто из слуг имения не захотел тебе помочь? – воскликнул он вслух. – Берси, – в голосе Мадлен послышалась боль. – Она собиралась сопровождать меня и маму, спряталась в чулане, когда на имение напали восставшие… Но дверь чулана оказалась не до конца закрытой, и они… они её… а потом и маму… я вылезла из окна и только успела спрятаться в саду… Слёзы покатились у неё из глаз. Шарль готов был сквозь землю провалиться от стыда – ведь он тоже был одним из зачинщиков таких восстаний, пусть конкретно в разграблении поместья де Куаньи он и не участвовал… Сколько ещё девушек со схожей судьбой сейчас сидело по борделям и тюрьмам, и некому было их оттуда забрать…

***

Когда они наконец доехали до его дома, Мадлен уже перестала плакать, но это значило лишь то, что её лицо снова было измождённо-равнодушным. – У тебя уже есть комната – я так мечтал тебя отыскать, что подготовил её заранее, – смущённо признался Шарль, выйдя из кареты первым и вновь протянув руку Мадлен. – Документы на другое имя тебе инкройябль раздобудет… – Ладно, – всё так же безучастно отозвалась она. Из этого покорного оцепенения её не могло вынести ничто. Ни роскошный по нынешним меркам обед – у Шарля были и овощи, и мясо, и свежая рыба, – ни несколько новых платьев – Шарль, отлично помнивший мерку Мадлен, заказал их уже давно, правда, сейчас они оказались несчастной исхудавшей девушке велики... К концу вечера у Шарля раскалывалась голова. И как он мог наивно надеяться, что, как только он отыщет Мадлен, всё сразу пойдёт хорошо? Неужели он до сих пор пребывал в иллюзиях относительно того, что из себя представляла революция? Впрочем, нет – он сам всегда хотел не просто свергнуть прогнившую аристократию, а растоптать её, уничтожить... просто предпочитал забывать о том, что к аристократии относилась и Мадлен. Перед сном он вышел прогуляться, однако даже холодный мартовский воздух не принёс облегчения. Мадлен, милая, бесценная Мадлен... Выкарабкается ли она когда-нибудь? Он осознал, что готов плюнуть на всё, готов вернуться на пять лет назад и снова быть лакеем и унижаться перед глупой графиней – лишь бы Мадлен стала, как прежде, счастливой и весёлой. Вернувшись, он увидел, что дверь в комнату, где теперь жила Мадлен, плотно закрыта – ну конечно, замучилась, бедняжка, уже легла... Сам Шарль собирался перед сном ещё подумать над тем, как лучше расплатиться с инкройяблем за предстоящую организацию фальшивых документов, так, чтобы этот тип не сдал его кому-нибудь ещё из трибунала. Направившись к себе, он, сбросив куртку и жилет, присел на кровать – и тут же вскочил, вскрикнув от неожиданности, натолкнувшись на что-то мягкое и тёплое. «Что-то» повернулось к нему и приподняло одеяло. – Мадлен?.. – застыл на месте Шарль. – Простите, я задремала, – сонно пробормотала она, явно с трудом разлепляя слипающиеся веки. Её роскошные золотые волосы рассыпались по подушке, одета она была уже в одну из новых рубашек – их Шарль, конечно же, тоже для неё подготовил – и выглядела просто невыносимо очаровательно, точно фея из легенд. – Мадлен, ч-что ты здесь делаешь? Ты перепутала – твоя комната вон там! – поспешно указал Шарль направо. – Месье Жерар, вы же сказали, что не хотите мне мстить, значит, есть только одна причина для того, чтобы вы забрали меня у мадам Розель, – пожала плечами Мадлен. – Многие бывшие слуги... любят... бывших дворянок, так что я не удивлена. Шарлю показалось, что жизнь просто насмехается над ним. «Ну вот, ты хотел геройски спасти её, привести к себе домой и добиться её любви – пожалуйста, все твои мечты сбылись, наслаждайся!» – издевательски сказал он себе. – Мадлен... – выдохнул он. – Я... я хотел, чтобы ты немного освоилась... «Прекрасно! Просто прекрасно! Это, безусловно, её успокоит и обрадует! Ничего глупее придумать не мог?» – Месье Жерар, – решительно привстала Мадлен, – у меня отняли всё, абсолютно всё, моя жизнь давно порвана в клочья, но кое на что я всё же ещё способна: больше я ни за что не буду ничьей нахлебницей. Я не стану бесплатно жить на ваши средства, в то время как другие девочки у мадам Розель еле-еле перебиваются с хлеба на воду. Осваиваться мне не нужно – вы не худший из тех, кто у меня был. Честное слово, было бы легче, если бы она, догадавшись о его чувствах, пришла в ярость. Шарля дрожь пробила от этой равнодушной деловитости и от дикого комплимента «не худший из тех, кто был», а уж всех мерзавцев, что посмели даже касаться Мадлен, ему захотелось лично приволочь на гильотину. – Перестань! – воскликнул он. – Мадлен, пожалуйста... мне сил нет видеть тебя такой. Ты не должна больше так унижаться, ни дня, ни секунды, понимаешь? Да, я мечтал видеть тебя своей возлюбленной – но только возлюбленной, не содержанкой! – он даже скривился, произнося это слово, настолько оно мерзко смотрелось в приложении к Мадлен. – Если хочешь работать, можешь заняться шитьём, готовкой, чем угодно – но я не желаю стать для тебя «не худшим из тех»! У Мадлен впервые с их приезда домой заблестели от слёз глаза, и вдруг она, должно быть, утратив остатки самообладания, горько разрыдалась. Шарль подхватил её в объятия, и она обессиленно уткнулась лицом в его плечо. – Я так устала... – лепетала она сквозь слёзы. – Боже мой, я так устала... каждый день прожить, чтобы дожить до следующего... каждый день эта грязь, эти липкие лапы... без конца... без начала... я только и жила, чтобы не получилось, что мама и Берси погибли зазря... – Мадлен, больше этой грязи не будет. И лап тоже, – твёрдо сказал он, когда она более-менее выплакалась. Теперь он испытывал отвращение к самому себе – за то, что даже на миг мог испытывать к ней влечение, когда она явно долго ещё не сможет думать о мужской ласке без омерзения и страха. – Вы же говорили, что просто ждёте, пока я освоюсь... – Потому что я последний болван, – с горечью признался Шарль. – Я только сейчас до конца понял, что с тобой сделали. – Тогда я завтра вернусь к мадам Розель? – Мадлен! Ты не слышала, что я только что сказал? Больше ты к этим унижениям не вернёшься! Только попробуй – запру на ключ. А если тебе и вправду настолько претит жить у меня просто так, займись готовкой. – Это правда можно? – от неверящего взгляда её синих глаз Шарль в очередной раз почувствовал, что ему некуда деваться от стыда. – Конечно. – Только, Шарль... Она назвала его по имени! Сердце пропустило удар: своего имени Шарль от неё не слышал лет двадцать. Лишь с трудом он смог сосредоточиться на том, что она говорила: – ...пожалуйста, помогите остальным девочкам у мадам Розель. Разве они виноваты, что вы выбрали именно меня? – Не могу обещать, что смогу так же пристроить каждую из них, – осторожно сказал Шарль, – но клянусь, что постараюсь. – Спасибо, – прошептала одними губами Мадлен. Было видно, что она снова засыпает. Прикоснувшись лёгким поцелуем к кудряшкам у её виска (она и не заметила), Шарль осторожно положил её обратно на перину, и вскоре Мадлен уже спала – как он подозревал, впервые за долгое время спала безмятежно и мирно. Сам он ту ночь провёл в кресле – ему не хотелось даже на время занимать комнату, которую он предназначил для Мадлен.

***

В этом была какая-то безумная ирония – теперь Мадлен была у него в служанках... Шарль был бы счастлив освободить её от любой работы – после того, что она пережила, ей необходимо было отдохнуть и оправиться! – но он понимал, что она этого не перенесёт. И надо было радоваться, что хотя бы часть самоуважения у неё осталась, несмотря ни на что, что не превратилась она окончательно в безвольную куклу, как он испугался вначале. Он всё ещё не мог до конца поверить, что его многолетние поиски увенчались успехом. Удивительно было видеть Мадлен каждый день, наблюдать, как медленно, но верно исчезает из взгляда затравленность, как снова начинает играть румянец на щеках... Постепенно у Шарля снова начали появляться робкие надежды. Она же уже знает, как он её любит, и видит – не может не видеть! – что его чувства не охладели... И она понемногу оправляется, рано или поздно она сможет думать о любви без отвращения... Надо сказать ей, что он будет ждать её всегда... Но тут на него обрушилось дело, из-за которого он был вынужден отложить даже запланированное объяснение с Мадлен: арестовали Андре Шенье. Не в меру пылкий поэт был обвинён в сотрудничестве с жирондистами, и в том, и в другом, и в третьем, и Шарль изо всех сил старался спасти его от грозящей ему гильотины. Андре Шенье был верным сыном революции – Шарль, сколько раз работавший вместе с ним, это знал превосходно! Ну и что, что поэт не согласен с чем-то из робеспьеровой политики? Зато сколько он людей на сторону революции привёл! Инкройябль носился по Парижу как комар, собирая доказательства в пользу Шенье. Шарль часами беседовал с членами трибунала и несколько раз – с Робеспьером лично. Домой он возвращался так поздно и настолько задёрганным, что почти не мог поговорить с Мадлен – сил хватало на то, чтобы спросить о её самочувствии и похвалить её обед. А Шенье спасти не удалось. Даже речь в его защиту, которую Шарль сказал перед трибуналом, их не переубедила. Он предпринял последнюю попытку просить за поэта перед Робеспьером, на что получил ответ, что ещё немного – и Шарль сам попадёт под подозрение за столь пламенную защиту врагов революции. Этого допускать было никак нельзя – если с ним что-то случится, куда денется Мадлен?.. Когда Шарль, вконец разбитый, ехал к себе, на площади как раз проходила казнь. Ему хотелось зажмуриться, заткнуть уши, закричать от смеси злобы и страха – революция пожирала собственных детей... Вдали толпа взорвалась воплями – Шенье казнили. Услышав этот дикий радостный шум, Шарль, забыв на миг даже о скорби, о чувстве вины перед Шенье за то, что не смог выручить, понял: никто сейчас не может ручаться за свою безопасность. И он сам тоже не может, а значит, не сумеет обеспечить и безопасность Мадлен. Домой он вбежал как ветер – его охватил суеверный страх, будто Мадлен уже арестовали. Но нет, она, к счастью, целая и невредимая стояла на кухне, только вздрогнула от его внезапного появления. – Ты... ты должна будешь отсюда уехать, – без предисловий сказал Шарль, взяв её за руку. – Сегодня казнили Андре Шенье – преданнейшего сторонника революции... – Ой, я же его помню! – воскликнула Мадлен. – Он на балу тогда был, когда ты из имения ушёл... Господи, неужели казнили? Он ведь был не старше нас... – Я пытался спасти его, но не смог, и это меня теперь пугает больше всего. В любой момент во враги отечества могут записать и меня, и я, Мадлен, не могу так рисковать. Сегодня же я начну организовывать тебе побег в Англию – там многие из ваших нашли приют. – Постой, мне? А ты как же? – Мадлен, может, я снова веду себя как болван, но я ещё надеюсь исправить что-то из того, во что превратился режим Робеспьера. Народ меня любит, в трибунале пока ещё меня слушают, вот я и верю, что хоть как-то, хоть что-нибудь могу улучшить. – Но мне опять будет стыдно – я сбегаю, ты остаёшься в опасности, сам же сказал... Она была так взволнована... У Шарля в безумной надежде затрепетало сердце. Схватив Мадлен за другую руку, он торопливо заговорил: – Одно твоё слово, и я брошу всё – трибунал, Париж, революцию, всё прочее. Я по-прежнему люблю тебя, Мадлен, радость моя, моё сокровище, сильнее, чем кого бы то и что бы то ни было в мире. Если ты сейчас скажешь, что готова ответить на мою любовь, я никогда не найду в себе сил на новую разлуку – мы отправимся в Англию вместе, сегодня, прямо сейчас. – Я... я... но... – в лице Мадлен виднелось страшное напряжение. – Шарль, зачем ты ставишь меня перед таким выбором? Чтобы я потом навеки терзалась, что оставила тебя на гибель? Или чтобы я лгала тебе всю оставшуюся жизнь? Зря надеялся... – Прости, Мадлен... Ты так сильно переживала за меня, и я подумал, что могу ожидать взаимности. – Шарль, с такими чувствами, как у тебя, нужно всё или ничего. Я безмерно благодарна тебе за спасение, и будь ты другим человеком, я бы даже согласилась выйти за тебя из благодарности замуж. Но я же вижу – тебе этого будет недостаточно... иначе бы ты не отказал мне в тот, первый вечер. – В этом и дело – я не хочу навязываться тебе в спутники, раз ты не можешь любить меня так, как люблю тебя я. Тебя моё присутствие будет только смущать и расстраивать, ты рано или поздно попросишь меня тебя покинуть, ну а в Англии мне делать нечего. – А здесь ты можешь погибнуть. Сам же сказал, – во второй раз напомнила ему она. – В одиночку я справлюсь. Ты будешь далеко и в безопасности, и на меня уже не смогут ничем надавить… – Намекаешь, что я тебе мешаю? – слабо улыбнулась Мадлен. – Ни в коем случае! Нам обоим мешает Робеспьер. Последующие несколько дней были страшно тяжёлыми. Нет, трудиться Шарлю пришлось немного – выезд из страны для «Мари Жуайе», как по документам звали теперь Мадлен, он обеспечил быстро. Но мысль о том, что теперь он снова расстанется с Мадлен и не увидит её, возможно, никогда, была совершенно мучительной.

***

Он проводил её до самого трапа корабля. Закутанная в простенький серый плащ, бледная – пусть уже и не такая мертвенно-бледная, как несколько месяцев назад, – тоненькая, Мадлен выглядела такой хрупкой и беззащитной… – Инкройябль с этим же кораблём посылает весточки нашим шпионам в Англии – в том числе и приказ проследить, чтобы тебя там приняли хорошо, – сказал Шарль, в последний раз взяв её за руку. – Спасибо, Шарль, – с улыбкой пожала его руку она. – Ты для меня столько сделал – если я когда-нибудь смогу тебя за это вознаградить... – Не стоит, мне не нужно награды. «Может, ты передумала? – тем временем всё ещё взывал он к ней в мыслях. – Скажи, что любишь меня, Мадлен, пожалуйста, скажи, и я немедленно пойду к капитану и любыми правдами и неправдами добьюсь того, чтобы меня взяли на борт! Мы не расстанемся больше ни на мгновение, мы, если пожелаешь, навсегда осядем в Англии, в Америке, да хоть в Индии, я буду носить тебя на руках и не позволю никому тебя обидеть...» – Шарль, – мягко сказала она, – прости, что не смогла ответить тебе взаимностью. После жизни у мадам Розель мне претит даже произносить слово «любовь», – она действительно дёрнулась и поморщилась, словно хинный порошок проглотила. – А даже если бы не это... Мы с тобой только в детстве были друг с другом на равных. Когда выросли, так началось – то я графиня, а ты лакей, то вот теперь ты член правительства и меня спас, а я бесправна... Если бы было иначе, а так... Не выйдет тут настоящей любви. Прости меня. – Твоей вины в этом нет, Мадлен, – тихо сказал Шарль. Горло словно бы свело. – Хорошей тебе дороги, и будь счастлива. – И ты будь счастлив и, пожалуйста, береги себя. Он стоял на пристани и смотрел на удалявшееся судно, пока оно было ещё различимо. Сердце у него разрывалось от тоски. Почти пять лет искать Мадлен – только ради того, чтобы разлучиться с ней вновь... Ну что же, по крайней мере, в Англии её ждала лучшая судьба. Шпионы инкройябля за этим проследят. По счастью, у мадам Розель Мадлен тоже числилась под чужим именем (слишком высокородных аристократов могли арестовать в любой момент, чем бы те ни занимались), поэтому никто не сможет попрекнуть её проведёнными в борделе годами. Об английских дворянских юношах, которые наверняка придут от Мадлен в восторг, Шарль старался не думать. Заморосил дождь, и корабль окончательно пропал из его поля зрения. И всё-таки Шарль ещё немного постоял на набережной, чтобы хоть чувствовать, что находится пока что не совсем далеко от Мадлен.