Streets of a gold

      Улицы, залитые солнечным светом, падающим на каменную мостовую, казались покрытыми золотом, и умирающая в небе вечно закатная звезда ни на йоту не двигалась вот уже сотню лет. Огромный дракон, повторявший очертания главной улицы своим длинным телом, дремал, наслаждаясь медовыми лучами, сиявшими на гладкой, полированной временем чешуе, словно бы исполинский змей был создан из драгоценного металла исполинской статуей самому себе. Хранитель спал — минуту ли, вечность, — и ничто не могло потревожить его дрёму, больше похожую на забвение. Пока в неподвижном, застывшем янтарем воздухе не пронесся ветерок, ероша песчаную гриву огромного зверя холодными прикосновениями, похожими на давно забытое и все такое же щемяще нежное воспоминание о чужих пальцах на мелких чешуйках когда-то человеческой кожи. Дракон запрокинул голову и издал хриплый урчащий вой, и в этом слишком громком для застывшего в вечности мира звуке слышались удивление и тоска. Кто посмел потревожить его сон? Холодные лучи солнца все так же равнодушно стекали плавким медом по стенам, затапливая хвост и лапы, убеждая остаться еще ненадолго и досмотреть свои неясные, полузабытые сны.       Но дракон уже поднялся на лапы, медной чешуей потираясь о стены домов и встряхиваясь, будто сбивая с себя оковы холодного золотого света. Ветерок вновь зарылся нежным касанием в его гриву, заставляя встрепенуться всем телом. В памяти медленно, искра за искрой оживали воспоминания. Когда-то на этих улицах кипела жизнь, и золото лилось рекой — но не солнечное, а вполне материальное. Портовый город. Сотни кораблей в заливе, сейчас больше напоминавших разлитую до самого горизонта твердую лазурь без единой волны. Голоса, голоса и голоса отовсюду, неумолкающий даже ночью город, заключающий и разрывающий сделки. По выцветшему небу пробежалась стайка облаков, собираясь в пушистых овечек.       Дракон делал неуверенные шаги, вдыхая запах океана, соленый и чуть горький, и думал, когда вообще в этом месте появилось такое понятие, как запах. Он был здесь так долго, что время стерло для него само себя. Он помнил кровопролитное сражение, как тогда, будучи воплощением гнева, думал о том, чтобы эти прекрасные золотые улицы никогда не окрасил багрянец крови, чтобы гнев и чума других богов не пали на благословенный город, хранимый самой вечностью. И помнил чужие нежные руки, обнимавшие его за плечи, тонкие, словно ивовые прутья, прикосновение мягких перьев к плечам и щекам, крылья, закрывавшие от него полыхающий ослепительно алым и золотым мир. Он мог перекусить эти тонкие руки или сломать всего одним движением, но от нежных объятий лишь успокаивал свой гнев и послушно закрывал глаза, позволяя окутать себя невесомой лаской чужого присутствия. «Тише, грозный змей, пора домой,» — тихо смеялся голос у самого уха — и это отдавалось перезвоном у самого сердца, словно с неба прямо сквозь золотые лучи солнца на мостовую падали серебристые капли «слепого дождя».       Дракон запрокинул голову, подставляя чувствительные чешуйки под прохладную капель, даже и не думая скрываться под навесом одного из пустующих магазинов. Его тело стало таким хрупким и небольшим по сравнению с прежней формой, и он поднялся на задние лапы, слабо качнувшись с непривычки. Тяжёлый хвост с очаровательной золотой кисточкой ударил по камням мостовой в недоумении: всегда ли дракон был таким крохотным? Или же стоило задать вопрос — был ли он когда-то таким большим, чтобы головой задевать крыши домов и возвышаться над зданиями? Увенчанная длинными золотистыми рогами голова запрокинута к небу, где бывшее тусклым небо окрасилось невыносимо яркой лазурью, устремившись ввысь, нарисованное детской рукой. Будто дитя разлило акварель на пергамент. Солнце уже не казалось таким высоким и недосягаемым золотым кругляшком, но свет его все так же топил улицы в сиянии. Лучи его стали чуть более алыми, и оттого казалось, что улицы покрыты не только медом и янтарем, но и пылают отблесками неугасимого пламени, как если бы давняя кровавая война не затихала и все же достигла сокрытого любовью своего божества города. В тревожности своей колесо времени внезапно шагнуло вперед, позволяя вечно закатной звезде коснуться черепицы и изрезанный витиеватыми узорами крыш.       Над головой пронесся чей-то воздушный змей, сорвавшись с верёвочки, и ветер подхватил его, кружась играя. Но дракон вспоминал расправленные крылья бело-синего глайдера и недоумевал: зачем ему было пользоваться этой странной штукой, если у него были крылья? И зачем парящему в воздухе созданию, сотканному из ветра, придумывать нечто такое? Свобода? Странное слово. Дракон привык заключать контракты, а не пускать все на самотёк, и в контрактах же видел будущее, спокойное, размеренное и предсказуемое. А свобода... Она равносильна хаосу в понимании этого веселого элементаля с улыбкой, ослепительной, как потерявшееся в волнах полуденное солнце. «Вот приходи, и я научу тебя, что такое быть по-настоящему свободным, старик,» — поддразнил его мальчишеский голос, пока пальцы ловко завязывали узелки на каркасе, делая конструкцию устойчивой.       У дракона был путь, теперь он вспомнил. Прийти туда, где поет ветер, а в воздухе вместо аромата бормочущего под самым боком океана — крохотные одуванчики, и люди поют любимые песни ветра и смеются так звонко, что от этого закладывает уши. Идти по лабиринту золотых улиц, пока хватит сил, и выслушиваться в бесконечную тишину вечного города: вдруг услышит перелив маленькой, будто игрушечной лиры? Порой ему чудилось, что впереди, среди алого и золотого марева над камнями мостовой, мелькает искристая светлая зелень чужого плаща с узором по краю, указывая ему правильные повороты. А за одним из них прямо на камне лежал белоснежный цветок. Три лепестка его, похожие на лилию, были ещё влажными от росы, и дракон не сдержался, чтобы не вдохнуть сладковатый аромат, коего не сыщешь в его граде, составленном из улиц, погруженных в янтарь и злато. Белоснежный цветок жег пальцы прохладой и будто ластился к мелким чешуйкам кожи, навевая воспоминания о чужой, такой же белоснежной, как лепестки, щеке, прижавшейся к грубоватой темной коже, навеки окрашенной в цвет драконьего тела.       Он шагал, разыскивая намеки, отпечатки пути своего гостя, и вот уже даже хвост перестал шелестеть по камням, а драконьи рога спрятались в гриве, обернувшейся роскошным длинным хвостом волос, в которые он и вплел найденный белый цветок. Руки его, все такие же темные, как и лапы, уже усеяли привычные татуировки из золота, мерцавшие отражением солнечного света в сгущающейся полутьме. Она не могла побороть золота улиц, но скрадывала расстояние и тени, путала и заставляла сомневаться. В полутьме нельзя было увидеть так чётко следы чужого присутствия, и даже оставленный бокал вина или книга, шелестевшая страницами, словно птица — своими крыльями, — не могли уже подсказать направление. И в этот момент, когда отчаяние стало проникать в душу древнего Хранителя, заставляя усомниться, поверх янтарных улиц зажглись звёзды, будто ноты на разлинеенной бумаге, складываясь в мелодию для лиры.       Дракон не мог оторвать от них взгляд. Рассыпанные незнакомыми созвездиями, они вели за собой яркими мигающими вспышками в темнеющей синеве неба. Время, чуждое вечному городу, охватывало его все сильнее, вдыхая перемены в каждую золотую песчинку, танцевавшую в воздухе. И непокорный город зажигал алым и янтарным фонари, продолжая разливать медовый свет на камни и дома. Он шел следом за путеводной нитью из крохотных искорок, проходя пустующие залы и трон, на котором никогда не было правителя, мимо нефритовых развалин, окрашенных кумачовым домов. И даже не сомневался, что его все же приведут туда, куда он так жаждет попасть, сам того не зная и не ведая о конечной точке своего неожиданного путешествия. Или же о том, к кому его так настойчиво звали?       Статный мужчина подошёл к вратам тории, когда солнце почти уже село, превращая туман в золотое марево. Он знал, что ему нужно перейти эту черту, и серебро звезд другой страны манило его, будто зажжённые чьей-то шаловливой рукой маячки, посланные, чтобы путник не заблудился в дороге. Звёзды, которые указывали ему путь. Мужчина следовал этой тропинке, выложенной мерцанием, и оно вело его за границу мира, который он знал, прочь от укрытых золотом улиц, вечных тишины и покоя. Но он будто наяву видел протянутые ему тонкие руки и теплую улыбку в глубине сине-зеленых, бирюзовых глаз. Родные глаза, которые наконец смотрят в его собственные, спустя такое количество времени, что хвост его, будто исполинского змея, затерялся в темноте. Что дороже — остановившееся в своем великолепии золотое забвение среди улиц воспоминаний или бурное, шумное и изменчивое будущее, приносящее заботы, суету, хлопоты? Он мог выбрать.       Моракс шагнул навстречу иллюзорному образу, подталкиваемый со спины слабым, нежным ветром, и туман золотым светом окутал его, будто любящие и нежные объятия. Будто он снова в руках того, кто мог своей песней исцелять душевные раны, а объятиями — воскресить. В объятиях, которых желал так давно, что успел позабыть.

***

      — Он очнулся, очнулся! — голос Паймон резал по ушам своими высокими пискливыми нотами, и Чжун Ли лишь слабо шевельнулся в попытках спастись от назойливой «феи». Вокруг него внезапно началась суета, но как бы бывший Архонт ни пытался сказать хоть слово, он не мог издать даже звука. Едва слышный хриплый выдох — все, что он мог исторгнуть из своего пересохшего горла.       Однако он снова был жив. И в тот момент к нему пришло осознание, чем на самом деле были те залитые золотом прекрасные улицы, лишенные и дуновения ветерка.       — Ты почти умер, когда Венти появился. Мы… мы ничего не могли сделать, — тихо произнесла Люмин, сжав подол своего платья, пока старый дракон глотал чай чашку за чашкой и никак не мог напиться. — Ты просто уходил, даже Ху Тао не могла до тебя достучаться. А он… сидел рядом с тобой все это время и пел. Ушел вот буквально за пару мгновений, как ты очнулся… Мы и сами не поняли, как он пропал из твоей комнаты.       Нин Гуан, стоявшая в дверях, величаво кивнула, подтверждая слова девушки, и Моракс с трудом вспоминал, что произошло, казалось, в другой жизни. Он помнил, что внезапно заболел, будто бы все его тело охватила невероятная, сильная слабость. Каждая клеточка его тела словно была пропитана бессилием. Он спал все дольше, все глубже, пока в какой-то момент он не смог проснуться, уходя за пределы этого мира так далеко, что никто не сумел бы вернуть. Наверное, в какой-то момент это ждет всех драконов, а не только лишенного Сердца Чжун Ли. Кажется, Аджаха упоминал когда-то нечто подобное, когда он видел прежним своего старого друга в последний в этом мире раз.       А Барбатос все равно пришел и вытащил его снова из смертной дремы, как и много лет назад, когда война была в самом разгаре. Его связь с тем миром была намного сильнее, чем у наследницы «Ваньшен», и если своевольному Архонту нужен был кто-то на другой стороне, то крылатый музыкант выцепил бы его своими мелодиями даже из когтей богов смерти, если таковые существуют. Но какой ценой ему давалось такое «свидание» и уж тем более возврат практически умершего создания — он никогда не говорил, лишь устало отмахивался и просил налить еще бокал вина, закрывая глаза и в кои-то веки затихая, как бесконечно утомленный путник в конце своего долго-долгого путешествия. И никогда не рассказывал, что видел, но лишь улыбался и смотрел своим мудрым и грустным взглядом, в кои-то веки не прячась за маской дурашливого ребячества.       — Встретимся ли мы еще, мой старый друг, — едва слышно пробормотал Чжун Ли со вздохом, и ветерок шевельнул его челку, на мгновение зарывшись невидимыми пальцами. Конечно, встретятся. Ветер всегда вернётся к своему дракону и пойдет за ним даже в другие миры.