Родственная лап(ду)ша

             Он замечает этого парня случайно. Обращает внимание на спрятанные за старомодными манжетами рубашки запястья, откуда чужой фразы не видно. Чифую отчаянно хочет отодвинуть мешающую ткань, рассмотреть росчерки букв или имени. Ну, потому что Баджи кажется ему интересным.       Баджи чувствует его взгляд лопатками и пытается игнорировать. Несмотря на то, что кровь — прежде холодная и бесстрастная — начинает стучать о виски отчаянно.                           …— Слушай, а что у тебя написано на запястье? — мягко интересуется Майки однажды.       Пустое запястье было сродни проклятью божьему — Баджи успел оценить это по достоинству. По обыкновению встреча с родственной душой отмечалась ломотой в теле, неприятным жжением, либо же уколом в сердце, а порой и разливающейся по пальцам кровью.       Среди гопников соулмейты не имели особого значения. В конце концов, это всего лишь человек, что схож с тобой характером или внешностью. В конце концов, технологии настолько развились, что родственная душа стала чем-то посредственным и неактуальным.       Баджи, например, был исключением во всех планах. Во-первых, он о родственной душе мечтал всегда. Он представлял это, особенно в подростковом возрасте, когда перед глазами был такой явный пример в лице Кена и Майки. Ну, а во-вторых, Баджи Кейске родственной души не имел.       — Майки, ты реально веришь в соулмейтов? — наигранно удивился он в тот момент. — По-моему, в тебе пробиваются пидорские замашки. Уверен, что это из-за того, что твой соулме-ейт — парень, — он отвечает на вопрос спокойно, даже когда Майки прищуривается, пытаясь понять, а не лжет ли тот. И в конце концов кивает, понимая, что не смеет лезть в чужую личную жизнь. «Конечно не смеет» — думает Баджи с усмешкой. Майки нашел свою родственную душу ещё в двенадцать.       Нельзя было объяснить это грехами прошлых жизней или другими банальностями, что придумывали ему родители. Мама часто шептала по ночам, что все наладится, а он сглатывал скопившийся в горле комок неуверенности и необъяснимого желания. Ведь у нее все запястье было исписано длинным, каллиграфическим почерком.       Кожа на его руках была абсолютно пуста.       А Баджи, не теряя надежды, безумно хотел узнать, каким бы текстом вышла фраза на его бледном запястье. Может, печатными буквами, гласившими, что познакомятся они в переписке? А может, как у мамы, аккуратным и наклонным, как написал ей отец в письме. А может, совсем размытым, как будто соулмейт шептал признание тихим, едва слышимым голосом?       Но через тонкую кожу просвечивались переливы вен, и Баджи не понимал, как объяснить это слепое желание их изрезать. Он считал, что вены мешают ему увидеть заветное слово, фразу, точку.       Пустота начинала давить на мозг.       Пустота порой напоминает ему глаза Майки или Доракена — схожие вместе, они были ужасающе черными. Пустота напоминает ему черную дыру, — почти единственное, что заклеймилось в его голове с уроков физики. Черная дыра наблюдается на его запястье и слишком затягивает, тянет за собой, в пустоту, в одиночество. И Баджи режет бледную кожу безжалостно, стараясь увидеть на ней хоть что-нибудь. Хоть что-то почувствовать.                           …Чифую Мацуно же ненавидит соулмейтов. Он ненавидит гребаную фразу на своем запястье, что не перестает жечь неумолимо на протяжении многих лет. Будто кто-то полощет его ножом, но слова никак не уходят. Чифую просыпается с криком, рассматривая невидимые полосы от лезвия. Он настолько сильно ненавидит свою фразу, что сам готов вырвать судьбоносные слова с корнем, если бы это было ещё возможно. Но он уверен, что фраза находится не только на коже. Она, словно венами, тянется к самому сердцу, заставляя его неистово трястись в страхе за свою родственную душу. И пусть соулмейт кажется ему самым настоящим уебком — так как доставляет ему нестерпимую боль, — он все равно улыбается, смотря на написанную неказистым почерком фразу.       Но руки Баджи пусты, будто и нет у него никакого соулмейта. Зато длинные борозды, оставшиеся после медицинских лезвий, привлекают его внимание.       Баджи отводит взгляд, прячет исцарапанные собственной горечью руки и пытается перевести тему, неловко произнося:       — Ну, может, лапши поедим?       Он не успевает договорить, потому что Чифую и без того знает продолжение. Изучил гребаную надпись уже наизусть, потому что, черт возьми, она выжжена на его собственной коже. И бьёт по лицу Баджи, не жалея сил.       Баджи кривит губы в разбитой улыбке.       И теперь знает, почему его запястье       оставалось пустым… Со сломанной челюстью Чифую Мацуно сказать ничего не смог.       Но поцелуи, стоит признать, стали заметно слаще.

End.