Воды пристани Лотоса

Он знал, что он упрям. Это было для него естественно, как дышать, идти вперёд, несмотря на потери — попытаться совершить невозможное. И Цзян Чэн пытался, честно пытался, кровью и болью, злостью и слезами, он вставал и становился яростнее, упрямее. Саньду Сэншоу — жестокий заклинатель, он злой, плохой и купается в трех ядах. Цзян Чэн умел не обращать внимания на определённые действия людей: как боятся, но уважают его ученики, или как дети на других территориях других сект весело поют песенки про злого Саньду Сэншоу.

***

Цзян Чэн тонул и утопал в водах пристани Лотоса. Но с его упрямостью он вновь и вновь плыл вверх, всплывал из глубин вод, чтобы позволить себе дышать. У воды не было границ, и всё, что он мог себе позволить это оставаться на плаву. До тех пор пока не сможет сделать обратное.

***

Цзян Чэн смотрел в эти красивые воды Юньмэна, когда луна отражалась в водной глади и от лёгкого ветерка покачивались стебли лотоса. Лидер Цзян смотрел, привычно положив руку туда, где внутри находилось золотое ядро. Не его. Он отказывался в это верить, признаться себе. Внутри грудной клетки всё больше и чаще появлялось тяжёлое чувство, которому он не мог дать определение. Это было что-то тёмное, тяжкое… Цзян Чэн поджал губы, прежде чем тихо пробормотал, смотря в отражение луны: — Воды пристани Лотоса утопят меня.

***

Ему больно, больно, больно. Он зол, очень зол, и это чувство бессилия, когда он снова ничего не мог сделать вернулось в полной красе. Многие эмоции, забытые чувства, застарелая возвышенная пустая ненависть и боль — всё смешалось в что-то вязкое, тяжёлое, невыносимое. Цзян Чэну казалось, что он задыхался от этих слишком сильных эмоций. Цзян Чэн напивается алкоголем под лунный свет.

***

Цзян Чэн действительно задыхался, захлебывался водой. Он заперся в восстановленном павильоне матери, где никого не встретить и позволил себе выплеснуть слишком сильные эмоции. Он закричал, упав на колени. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу себя! Его крики вперемешку со слезами превратились в смех, хриплый и немного истеричный. Цзян Чэн поднялся с колен, улыбаясь уголками губ ломкой улыбкой: Он слишком долго не улыбался. — Ты всегда Вэй Усянь умел обесценивать мои труды. — тихо сказал он, снимая талисманы со стен. Он не выдерживает, но упрямо встает на ноги. Ему не позволено. Чтобы это не значило. Он не может позволить себе выбрать чувства, а не долг и бремя лидера секты. Цзян Чэн однажды дважды ошибся в этом и заплатил за это высокой ценой. Он больше не позволит себе, ему не позволено ошибиться.

***

Цзян Чэн раздражённо смотрел на эти документы, отчеты и всё что угодно хмурым взглядом. Он не спал с тех пор, когда Цзинь Лин бросил его разбираться с бумагами обеих орденов и ушел на ночную охоту со своими друзьями. И Вэй Усянем. Цзян Чэн устал злиться. Ученики смотрели на него с большим страхом и даже беспокойством. А наследница посмела спросить о его здоровье и попросить сходить к лекарю. Он в порядке.

***

Цзян Чэн вспомнил то позабытое чувство того, что он не правильный, как когда он был ребёнком и шептались дети о том, какой он неправильный, слишком злой и хмурый. Главный лекарь Цзян смотрела на него злобно: — …Как вы посмели не беречь своё здоровье?! Вспыльчивая женщина вздрогнула, когда лидер Цзян посмотрел ей в глаза, она разорвала зрительный контакт. Лекарь ненадолго замолчала, ей тяжело дались слова: — Если бы заметили раньше… Если бы вы обратились раньше ко мне, то-… (Это можно было бы исправить.) — Ничего не изменилось бы. — спокойно сказал он. Цзян Чэн не помнил, когда растерял свой пыл, видимо он совсем перегорел. Опустошенный, пустой. Забытый. Неправильный. — Колокольчик Ясности стабилизировал вашу ци… Как часто вы пользуетесь Цзыданем? — Только по необходимости. — Это не ответ. — она поджала губы и посмотрела в окно на закатное небо. — Сейчас мы с вами выпьем, а потом завтра вы станете тем же вечно строгим лидером ордена Цзян. Цзян Чэн согласился. Лишь бы не остаться одному в окружении темноты, тишины и одиночества. Когда чувства, навязчивые мысли берут верх.

***

Он пил в очередной раз травы, которые уже вызвали привыкание. Ему тяжело. Цзян Чэн задумчиво смотрел на свою наследницу, будущую главу Цзян. Она далекая родственница, из побочной ветви и одна из немногих кто смогла выжить из его семьи. Она та, кто точно сможет стать лучшим лидером: добрее, спокойней, умеющая выражать открыто свою любовь и заботу близким, та, кто сможет возглавить орден твёрдой рукой. Цзян Чэн уверен в ней и в том, что её друг — главный ученик поможет ей. Он уверен в них так, как никогда не уверен был в себе. И Цзян Чэн мог только надеяться, что уверенность его не будет ложной. — Лидер Цзян? — Готовься. — К чему? Цзян Чэн не ответил.

***

Цзян Чэн раз за разом, год за годом захлебывался водой из тех самых вод в которых он увяз без возможности найти твёрдую опору под ногами. Ему больно, ядро привычно пульсировало, отдавало неприятным покалыванием. Но это то к чему он привык и это то, что можно игнорировать. Цзян Чэн нахмурился и начал писать письма. Колокольчик Ясности начал звенеть постоянно, но с разной силой. Колокольчик не справлялся. Цзян Чэн ближе к ночи закончил с письмами, даже не вспомнив про ужин, и снял колокольчик. Больше он его не использовал.

***

Ощущения стали острее, сильнее и больнее. Наследница — уже лидер смотрела на него с грустью, печалью, но не с сожалением, ведь он ненавидел жалость к нему и благодарила за всё. Он удивлённо слушал её благодарность, но принимал это. Его редко благодарили так искренне.

***

Он не смог всплыть, воды тянули его вниз, в эту темную пучину и пытались поглотить его. Цзян Чэн вспомнил о своём племяннике. Он оставил ему Цзыдань, » — Ты возьмёшь его только с моего мёртвого тела, а-Лин.» а также письма. О Цзинь Лине позаботятся. Его племянник вырос сильным молодым человеком, и хоть в нем есть его определённые черты как бы этого не хотел Цзян Чэн, но Цзинь Лин не такой как он. Цзинь Лин не одинок, у него есть те, кто станут его опорой. Цзинь Лин больше не удерживает Цзян Чэна на плаву. Цзян Чэн тонет.