Призрак без имени

Абрам неустанно вертит в руке телефон, даже если больше ничего не выдает в нем беспокойства. Он непроницаемая мраморная статуя в переполненном вагоне метро. Лица вокруг размытые и четкие одновременно. Каждая отличительная черта ярко бросается в глаза, пока досконально не отпечатывается в памяти, а затем сразу же растворяется в калейдоскопе безликих красок. Если бы в этом пейзаже хоть что-то изменилось, любой незначительный сдвиг в зоне видимости — он бы это заметил. Сразу же. Как минимум потому, что таковы его правила. Если бы ему понадобился выход, появилась бы необходимость раствориться в потоке снующих людей, он смог бы исчезнуть без следа. Случайные. Все они здесь случайные люди в случайном месте. Приходят, уходят и снова возвращаются, но никогда не задерживаются достаточно долго для того, чтобы их можно было по-настоящему запомнить. Каждый здесь лишь обрывок картины: голубые глаза, светлые локоны, красный свитер, желтые туфли. И за это, пожалуй, можно полюбить даже метро. Мимолетность этого места делает его потрясающе анонимным. Здесь он лишь еще одно лицо в толпе, еще одно занятое сиденье, еще один пассажир. Ничего особенного, ничего важного. В метро всегда кипит жизнь, оно оживленное и яркое, оно всегда в центре чьих-то событий, но, при этом, совершенно отрешенное по отношению к чужим судьбам, безразличное настолько, что здесь слишком легко затеряться. С другой стороны, из-за этого Абрам всегда чувствует себя здесь немного потерянным. К его удивлению, телефон в руке беззвучно вибрирует. А потом снова и снова. Абрам прижимает большой палец к экрану и проводит для разблокировки. Его разу же встречает шквал сообщений от старшего брата. Вероятно, скорее приемного брата, если быть точным. Или нет, даже не так. Технически, официального усыновления никогда и не было. Ичиро был просто… его братом. В самом простом и фундаментальном смысле этого слова. Ичиро и Жан были его братьями, Айко — сестрой. Абрама не слишком заботили формальности или их отсутствие. Они просто были его семьей. Однако теперь, когда Ичиро засыпает его сообщениями, Абрам желает пересмотреть это понятие. Человек-костюм: «Тебе придется объясниться, ты в курсе?» «Что» «Я имею ввиду я хочу знать что именно» «Что именно с тобой не так?» «Где тебя огрели настолько, чтобы ты забыл, что я купил тебе целую блядскую машину?» «Рам» «Абрам» «АБРАМ»

Абрам: «Думаю, где-то очень давно я слышал об этом» Человек-костюм: «Пожалуйста» «Ответь тогда мне на вопрос» «Почему ты отказываешься от нее?» Абрам: «Почему ты думаешь, что я не использую ее прямо сейчас?» Человек-костюм: «Она буквально на парковке нашего здания» Абрам: «Я бы мог быть внутри» Человек-костюм: «В таком случае выгляни в окно» Абрам: «Мог бы» «Но к твоему сожалению, я тебя не боюсь» «Я буквально убивал для тебя паука на прошлой неделе» «Или ты забыл, как умолял меня, потому что Ай была занята?» Человек-костюм: «Рам» «Я купил тебе гребанную машину» «Чтобы ты, наконец, забыл, что такое метро» Абрам: «Я люблю метро» Человек-костюм: «?» Абрам: «Эзра Прауд» Человек-костюм: «Что блять?» Абрам: «На станции метро» «Появились эти лица в толпе» «Лепестки на мокрой черной ветке» Человек-костюм: «…» «Я отрекаюсь от тебя» Абрам: «Ладно» Его остановка приближается, и поезд метро резко сбрасывает скорость, громко скрипя тормозами, не позволяя огромному металическому гробу пролететь мимо платформы. Математика этого процесса, на самом деле, довольно забавная. Какую максимальную скорость они набрали? Достаточную ли, чтобы вагоны сорвались с рельс и разлетелись вдоль стенок тоннелей, словно шарики для бильярда? Достаточную ли, чтобы при ударе череп разбился о поручень, и человек стремительно истек кровью? Ответ прост. Более чем достаточную. Они неслись в тонком тоннеле глубоко под землей со смертоносной скоростью. И Абрам, на самом деле, прекрасно понимает как это работает. Знает, какой рычаг дернуть, чтобы остановить всю эту гребанную машину, если бы что-то пошло не так. И, что более важно, если бы он действительно хотел остановить вагон. Но в этом как раз и вся фишка, не так ли? Ему нужно было хотеть остановить это. И ему этого хотелось. В большую часть времени. Но были дни, когда перед выходом на улицу он целую ночь проводил, свернувшись калачиком в шкафчике под кухонной раковиной, потому что это было единственное место, где кошмары не могли его задушить. На утро же после… Что ж, по этой причине в некоторые моменты ему казалось, что лететь в стену со смертоносной скоростью — не худшее занятие в мире. Однако вагон метро лишь мирно останавливается. Абрам встает, выходит на платформу и плавно растворяется в толпе выходящих на улицу. Мимолетный. Случайный. Его телефон снова вибрирует. Вероятно, от Ичиро поступает новый шквал сообщений. Абрам не может себе представить, что кто-то еще напишет ему смс. В крайнем случае, Айко, быть может, снова пробует нечто особенно ужасное и жаждит, чтобы он тоже это попробовал. В прошлый раз это были маринованные огурцы в мороженном. До этого — жаренные чипсы в сливочном соусе и шрираче.

***

Суета гостиничного квартала становится бальзамом на душу, успокаивая разбушевавшееся чувство тревоги, вызванное Призраком ранее. Это знакомая территория, исследованная вдоль и поперек, по большей части принадлежащая Морияма. Они владеют здесь минимум половиной отелей, пока остальные прекрасно понимали каковы правила игры. Это старый прием — иметь отельный бизнес. Люди, особенно мужчины деловой внешности, могли приходить и уходить без вопросов. У них был частный персонал, и они получали частную поддержку. Отель, в который Абрам возвращался сейчас, был любимым местом Ичиро. Twin Crown. Абрам считал это весьма ироничным. Морияма выбросил второго сына, как бесполезное вложение, и с тех пор от него были одни неприятности. Корона была только одна, и она предназначалась только Ичиро. Проходя по улицам, Абрам ловит на себе взгляды такие же, как и большинство хорошо одетых мужчин. Или, как настаивала Айко, привлекательных, хорошо сложенных мужчин. Он небрежно проводит пальцем по краю своего костюма. Если верить Ичиро, он стоил около восьми тысяч, а за дополнительные манжеты, изготовленные на заказ, пришлось заплатить сверху. Это была одна из его любимых вещей. Фрир поднимает взгляд, как только дверь распахивается, бесшумно включив свет за столом. Быстрый взгляд, кривая ухмылка, а после Фрир поворачивается, чтобы передать ключ от номера на сегодня. — Привет, Фрир, — здоровается Абрам, не скрывая акцент, что достался от матери, облокотившись на стойку и внимательно изучая вестибюль в поисках нужной ему информации. За годы совместной работы зашифрованные фразы и жесты отскакивали от зубов. — Как дела? Что у нас на этот раз? Двое у дверей, один у главных лифтов, еще один на посту у входа в казино, хотя оно и закрыто. Фрир замечает его испытующий взгляд и молча склоняет голову влево. — Похоже, сегодня все спокойно, — размышляет мужчина. — Слышал только, как как до обеда уже хихикали. Они пытаются что-то вытворить. Много выпили. Абрам приподнимает бровь и почти искренне закатывает глаза. — А разве с ними когда-то было по-другому? — Не думаю, что это им по силам, — отвечает Фрир, постукивая по мрамору тремя пальцами шесть раз. Абрам раскатисто смеется и утвердительно кивает. — В таком случае это хорошая новость, — отвечает он, растягивая слова. — Работать гораздо легче, когда все свободнее. — Маленький Лорд казался немного нервным, — добавляет Фрир. — У него проблемы с проектами? — Не-а, — лениво отмахивается Абрам, проводя рукой у груди. — Он приставал ко мне из-за поездок в метро, и я заставил его читать стихи, чтобы отвлечься. Фрир задумчиво кивает. — Этого достаточно. — Мне нужно знать что-нибудь еще? — Их числа немного плавали, — добавляет Фрир, — поэтому я посоветовал им Вас. Их аналитик был подозрительным. Я накачал его наркотиками. Абрам ухмыляется, показав чуть больше, чем считается приличным, зубов, и дважды хлопает по столешнице. — Прекрасно, — благодарит юноша. — Я попрошу Маленького Лорда оставить вам что-нибудь миленькое, ладно? Вы с женой в последнее время куда-нибудь ездили? — При нашей экономике? — Фрир смеется весьма естественно. — Повезло, что мы можем оплачивать аренду каждый месяц. У тебя есть полчаса, прежде чем он наговорит лишнего. Ухмылка Абрама становится еще более опасной. — Я посмотрю, что мы сможем придумать. Так что насчет Фиджи? — Вы же знаете, Лэйни всегда хотела побывать там, — рассуждает Фрир. Казалось, он все ждал, что Абрам обратит это предложение в шутку, и его зрачки расширяются, когда этого не происходит даже через несколько затянувшихся мгновений. — Вы говорите об этом серьезно? — Настолько, насколько вообще могу быть. И им оба известно, что это было не самое удачное сравнение. Однако Фрир лишь смеется в ответ, качая головой. — Ловлю Вас на слове. Абрам отдает ему честь и уходит от стойки ресепшена, наблюдая, как охрана у входа в казино поднимает голову. — Если я переживу эту встречу. Фрир снова качает головой, разворачиваясь к своему компьютеру. — Конечно, маленький брит, — издевается он. Абрам лишь смеется в ответ и исчезает за дверьми лифта. О, как же сильно он ненавидит лифты. Это, пожалуй, еще более очевидный гроб, чем даже вагон метро. Дышать нечем, драться негде, и, если ты окажешься пиздецки везучим и словишь в лифте засаду — это будет полный провал. Лестница была лучшим вариантом во всех случаях. Абрам предпочел бы тысячу лестничных пролетов любой поездке на лифте, но на этажи Мориямы можно было попасть исклчительно на лифте с помощью ключ-карты. Или с помощью специальной копии, если Абрам оказывался в затруднительном положении без возможности зайти в лифты через главный вдох и ресепшен. Но он всегда заглядывал к Фриру у его стойки на ресепшене. Покидая лифт, Абрам оказывается в узком длинном коридоре с двойными дверями в конце. Он приветливо кивает нескольким охранникам, с которыми буквально вырос, работая все эти года на Морияму, и холодно оглядывает незнакомым ему — тем, что пришли с гостями. Он всегда доверял своим людям больше, чем обычным людям Мориямы (и уж точно больше, чем посторонним), таким, как Фрир за стойкой регистрации, что подсыпает наркотики в нужные бокалы и раскрывает маленькие секреты конкретных гостей. Таким, как Элиас, Миа и Чарли, которые прикрывали ему спину достаточно долго, чтобы он забыл, что иногда не должен скучать по ним. Охранники распахивают перед ним двери, по одной на каждого в одно и то же время, позволяя Абраму войти. Мафиози — драматичные сукины дети. И, конечно, как в кино, стоило ему лишь сделать шаг внутрь, возвещая о своем молчаливом присутствии, все головы в комнате поворачиваются к нему. Улыбка Абрама была улыбкой Натаниэля, и это была самая смертоносная вещь в комнате. Он окидывает взглядом всех, кому неповезло быть ниже по рангу, и остановился на нескольких последних лицах. Абрам был не просто ближайшим окружением, он был любимцем Кенго, вторым после Ичиро. Он был опаснее, чем его отец, и умнее, чем его мать. Он был самым смертоносным вложением Мориямы. Он ждет пока Кенго отводит взгляд и лишь тогда направляется к своему месту рядом с Ичиро. Их стол — идеально выверенный порядок. Кенго сидит во главе, олицетворяя силу, что внушает страх несмотря даже на преклонный возраст и пошатывающееся здоровье. Справа от него — Ичиро, первенец. Призванный наследник. Рядом с Ичиро Абрам. Жан тоже должен был быть здесь, сидящим далее, но всегда есть что-то, что нужно сделать, и кто-то, за кем необходимо присмотреть. По левую сторону от Кенго всегда должно быть пустое пространство. Напоминание и угроза. Главы других компаний и те, кто принадлежал клану Морияма, всегда должны оставлять по крайней мере один свободный стул между собой и любым членом семьи. Между ними и Абрамом всегда остается свободное пространство, и такое же свободное место обязано быть слева от Кенго. Напоминание. Ты меньше, чем ничто. Но разве Абрам не был таким же? Мяснику не было места за столом. И это предмет особой гордости для Абрама, для Натаниэля — для любого из его имен. Потому что Мясник вынужден топтаться в дальнем углу комнаты, как собака на поводке, ожидающая, когда ее подзовут. И в такие моменты от Абрама не ускользает, как глаза отца следят за ним больше, чем за своей работой. Кенго ждет, пока Абрам сядет, как ждет этого каждый раз. И говорит лишь после. — Натаниэль, — вежливое приветствие. Голос Кенго звучит старческим, вероятно, еще более старым, чем его тело, и часто Натаниэлю казалось, что гораздо старше, чем его разум. — Хорошо, что ты присоеденился к нам столь рано. Он не пришел рано. Натаниэль никогда не приходит слишком рано, это не его работа. Но в группе, с которой они встречались, явно не хватало нескольких человек. Их самых важных членов. Их финансового аналитика и руководителя. Но Кенго не был тем, кто занимался столь тонкими ньюансами переговоров. Высокопоставленные члены семьи Морияма знали, что Натаниэль должен был входить в каждую комнату последним. И лишь немногие имели честь быть осведомленными о причинах. У Призрака была свой работа. Он всегда знал, где кто находится. Знал все входы и выходы. Знал каждую деталь о обо всем, что касалось переговоров, встречи, гостей, причин и следствий. Он наблюдал за каждым пространством и отслеживал каждое движение. Изучал истории кланов настолько глубоко, пока не понимал их мотивацию быть или не быть здесь яснее, чем они сами. Предполагалось, что он будет полностью контролировать каждую комнату, в которую войдет, не давая ни единой душе понять, что вся власть в его руках. И это то, что Призрак делает по-настоящему хорошо. Натаниэль лишь кивает в ответ. — Конечно, мой Господин. Ичиро равнодушно смотрит на Натаниэля. На самом деле в этом жесте что угодно, но не равнодушие, раз уж Ичиро вообще удосужился посмотреть прямо на Натаниэля, в то время как в комнате находятся их отцы и дюжина руководителей других компаний. Они оба слишком параноидальны, чтобы отвлекаться, если только проблема не является неотложной и… — Я забираю твою машину, — говорит Ичиро на безупречном французском. … и, твою мать, как Абрам любит своего брата. Натаниэль приподнимает бровь и склоняет голову набок в знак уважения, чтобы придать их разговору более серьезный вид, чем это является на самом деле. Никто в комнате более не говорит по-французски. — Не помню, когда я на самом деле горел желанием иметь Хотвилс машинку. Какую угрозу это может представлять? — Тогда это угроза, — предупреждает Ичиро. — После этой встречи я звоню Серпент и говорю ей обо всем неоправданном риске, на который ты идешь, — Ичиро выглядит слишком самодовольным, упоминая Айко, как свой главный козырь. — Посмотрим, как тебе понравится этот разговор. Они заставляли всех нервничать. Кенго выглядит спокойным, хотя явно недоволен тем, как беглый французский Ичиро и Натаниэля обезоруживает людей с лингвистическими проблемами. И это лишь сильнее развязывает Натаниэлю язык. — Метро — это не такой уж большой риск, ты, баран. Это вид транспорта, которым я пользуюсь всю свою жизнь. И ни разу со мной в метро не случалось ничего плохого, — Натаниэль наклоняет голову, чтобы бросить на Ичиро почти незаметный взгляд. Он слишком хорошо умеет скрывать свои эмоции. Но иногда он забывает, что его брат не всегда может видеть все столь же очевидно. — А теперь о машинах. Тебе действительно нужно напоминать, в скольких автомобильных авариях я принимал непосредственное участие? — Когда-нибудь, — задумчиво произносит Ичиро, его голос густой и тягучий, словно мед, — ты мне просто надоешь, и я брошу тебя в мусоросжигательную печь. Натаниэль мурлычет по-французски, словно обдумывая соблазнительные варианты. Убить десять человек, чтобы спасти незнакомца, или тысячу, чтобы спасти любимого? Или просто убить всех в комнате и покончить с этим. — Ты уже должен был запомнить, что я огнеупорный. — Я найду способ, — обещает Ичиро. На этом их разговор обрывается, и они вместе с остальной группой совершенно спокойно ждут, пока напряжение нарастает. Пропавшие товарищи партнеров появляются лишь через время. Кенго не поднимает головы, а Натаниэль довольно не сводит глаз с Господина. Его не интересуют их новые гости. Не по-настоящему. Все, чего Натаниэль желает — поиграть с ними в несколько маленьких игр и покончить с этим. Айко всегда говорила ему, чтобы он не издевался над партнерами, но Натаниэль ничего не мог поделать с тем, как ему нравились маленькие интеллектуальные игры и манипуляции, в которые они с Жаном играли с самого детства. Большую часть того, что Натаниэль знал о нормальном человеческом поведении, он узнал от Жана. О том, как работает разум, что означают желания и чувства. И как использовать в свою пользу. Жан дал ему все инструменты, чтобы создать по-настоящему интересную картину. На самом деле это была даже скорее дань уважения Жану — продолжать это дело даже в его отсутствие. Это всегда было слишком просто. Никто никогда не ожидал, что столкнется с кем-то таким. Нет. Преступный мир считал Натаниэля и вполовину не таким опасным, каким он был на самом деле. Они знали его как полиглота и гения в области вычислений. Они считали его правой рукой Ичиро и любимым переводчиком Господина. Большинство покидало эту комнату, совершенно не подозревая о том, что Натаниэль у них отнял. И это было опаснее всего — они недооценивали реальные угрозы. Натаниэль переходит на японский, не забывая о всех тонкостях выражения уважения на этом языке. — Мой Господин, могу ли я осмелиться? Кенго медленно переводит взгляд на Натаниэля и утвердительно моргает. — Можешь. Натаниэль склоняет голову в легчайшем поклоне, прежде чем заговорить снова. — Насколько мне известно, люди, которые так любезно присоединились к нам и которых мы ждали уже некоторое время, находились в здании задолго до моего прибытия. — По чьему распоряжению? — Если пожелаете, это было на мне, — настаивает Натаниэль. Даже Господину он никогда не назвал бы своих источников. Кенго медленно кивает в знак согласия. — Тогда спроси их, где они были. Натаниэль знал, где они были, Фрир рассказал ему все об их походе в бар в своих бессмысленных комментариях. Это — Фрир знал всегда и знал то, что было нужно знать — была причина, по которой Натаниэль безукоризненно доверял своим людям в отличие от людей Мориямы. Однако, даже если он знает, он все равно послушно кивает и поворачивается, чтобы сделать то, что ему велели. Он мог пойти против приказа и лично все сразу же доложить, он бы даже вышел сухим из этого, если бы пожелал, ведь в этом было преимущество того, что он был ребенком, который зарекомендовал себя еще до собственных десяти лет. Преимущество в том, что на тебя смотрят скорее как на сына, чем как на собственность. Но на людях Натаниэль послушно играет роль, которую преступный мир ожидает от ребенка, находящегося в совместном владении Мясника и Господина Мориямы. Говорить по-испански приятно — звуки перекатываются, выводя трели. Натаниэль звучит с ярким, но естественным акцентом, каким он был бы у того, кто с рождения говорил по-испанки. — Добрый день, — холодно произносит он. — Господин Морияма интересуется о причинах задержки. Он надеется, что с вашим путешествием не было никаких проблем? Их лидер, называющий себя Король, носил настоящее имя Алехандро Перес. Однако под из имен он был безрассудным и высокомерным ублюдком. От него пахло дешевым пивом и жевательной резинкой, и Натаниэль невзлюбил его только за это. По-настоящему ненавидеть его стоило за остальное. Жестокое обращение с детьми, обвинения в сексуальных домогательствах, отцеубийство. Даже одного из этих преступлений было бы достаточно, чтобы Натаниэль, Абрам или кто угодно другой из его личностей с удовольствием убил его. И ему не было стыдно за то, как сильно он хотел увидеть кровь этого человека на собственном ноже. Перес улыбается, мерзкий и скользкий, и пальцы Натаниэля сами тянутся к одному из девяти ножей, что были взяты с собой. — Никаких проблем, — отвечает Перес. — Мы просто восхищались… предлагаемыми здесь удобствами. Натаниэль сохраняет приятную улыбку на лице за счет той части собственной души, которая, он ощущает, безвозвратно исчезает в небытие. Любезничать с такими людьми, как Перес, было единственной вещью, которую он не обещал Кенго делать. И вот он здесь. Ему кажется, что он слышит невнятное бормотание по-русски и чувствует прикосновение призрачной руки к своей лопатке. Он сжимает всего себя, чтобы не вздрогнуть от фантомного касания. Он был не в России. Натаниэль переходит на японский и отворачивается от Переса, не сказав ему больше ни слова. — Он утверждает, что ему изучал здешние удобства. Я могу предложить ему место в баре. Видимо, это привлекает его больше, чем наш бизнес. Он не смог сдержать ядовитого гнева в собственном голосе, и понимал, что Кенго это слышит. Он слишком хорошо знал человека, что был ему большим отцом, чем его собственный, но не большим, чем мог быть незнакомец. Ичиро скребет ногтем по столешнице достаточно громко, чтобы Натаниэль услышал. Извинение от имени человека, который спас Натаниэлю жизнь и погубил ее. В этом было слишком много эмоций. Кенго был отцом для них обоих, для Натаниэля и Жана. Гораздо большим отцом, чем, по крайней мере, их отцы когда-либо стремились быть. Но они никогда не были близки. Они были отстраненными, иррационально зрелыми. Их воспитывали как протеже и революционеров; их учили быть лучше тех, кто претендовал на звание лучших. И Кенго добился этого в них. Но сейчас Кенго лишь складывает руки на груди. Натаниэль с беспокойством разглядывает морщинистую кожу и следы темных кровоподтеков. Лопнувшие кровеносные сосуды были тщательно покрыты пудрой и кремами, но все равно оставались заметны при тщательном осмотре. Натаниэлю было неприятно это видеть, Абраму — еще больше. Почти одними лишь губами Натаниэль по-французски шепчет Ичиро: — Он принимает свои лекарства? — Не так часто, как ему стоило бы, — отвечает Ичиро. После Перес решается подать голос, и у Натаниэля от одного этого звука волосы встают дыбом. Перес представляет угрозу для слишком многих людей. Позволить ему выйти из этой комнаты противоречит всему, во что Натаниэль все еще верит, но его убийство означает пойти против слова Господина. Отец он или нет, но Натаниэль не мог ослушаться Кенго так открыто. Ему нужно было выцепить момент. — Очень любезно с вашей стороны пригласить нас на эту встречу, Господин Морияма, — говорит Перес с самодовольной улыбкой и глупыми глазами. — Наши цифры всегда лучше обсуждать лично, не так ли? Кенго тщательно обдумывает приветствие, беззвучно постукивая указательным пальцем правой руки по тыльной стороне левой ладони. Это знакомый жест, который раньше пугал Натаниэля, но теперь приводит его в восторг. Господин обдумывает наказание и ищет наилучший способ его применить. — Так и есть, — соглашается мужчина. — Я попрошу вашего аналитика обсудить данные с Натаниэлем, — Кенго небрежно взмахивает в сторону юноши. — Могу я предложить Вам что-нибудь выпить, пока они разговаривают? Натаниэль нутром чует угрозу, но Перес, каким бы чутким он ни был, этого не улавливает. Натаниэль был хорош в своей работе. Прислушиваясь к разговорам, витающим по комнате, он находил каждую взможную грань: в целом предпочитали английский, однако Морияма по-японски обсуждали входы и выходы, о которых Натаниэль уже упоминал, пока люди Переса на беглом испанском говорили про ужин и развлечения в Нью-Йорке. До сих пор все это было непринужденной беседой. Остальная часть его мозга была сфокусирована на данных и цифрах в электронных таблицах, которые ему показывали. Он следил за пояснениями финансового аналитика, говорившего с ним на английском с сильным акцентом. — Показатели вашего дохода не совпадают между строками 7 и 29, — замечает Натаниэль, прерывая то, что, как он уверен, было прекрасно и скрупулезно составленным объяснением данных. Однако он уже знает цифры, и он так же знает, что они неверны. — Они, — аналитик запинается, — Вы так думаете? Натаниэль даже не кивает в знак согласия. — Разница в доходах за две недели составляет 37%, — объясняет он. — Собираетесь объяснить? Потому что у него самого уже есть весьма четкое объяснение. Аналитик впервые теряется в словах. Настоящие чудеса наркотиков. — Я уверен, что это какая-то ошибка, которую легко исправить… Натаниэль прерывает его, щелкнув языком. — Просто это или нет, но разница в 37% за две недели становится 9,6 миллионами в год, — он сверкает смертоносной улыбкой. — Я уверен, Вы уже знаете об этом, но, судя по Вашим же записям, за две последние недели у Вас пропала куча денег. Два щелчка под столом. Средний и большой пальцы в четкой последовательности, и внимание Ичиро привлечено незаметно для остальных. — В начале я сначала спрошу Вас, но потом придется отвлечь наших руководителей от важных разговоров, — Натаниэль тянет время, пока не уверен в том, что Ичиро слушает, и слушает хорошо. — Куда ушли деньги? — Мистер Веснински… — Я предпочитаю Натаниэль. О, в какую нечестную игру он играет. — Натаниэль, — поправляет себя аналитик. — Сэр, если бы я мог еще раз взглянуть на цифры. Я уверен, что этого не может быть… И тут в дело вмешивается Ичиро, демонстрируя бедному одурманенному мужчине весь ужас наследника Мориямы. — Вы хотите сказать, что расчеты Натаниэля неверны? Абсолютный страх. Натаниэль едва не ухмыльнулся, увидев это. Так просто, всегда так восхитительно просто. — Я… нет, мой Господин, я только, я просто имел в виду, что должно быть объяснение… И у аналитика действительно нет возможности даже попытаться дать отпор. — Тогда Вы обязательно найдете его, не так ли? — тянет, буквально мурлычит Ичиро. Натаниэль щелкает пальцами в знак молчаливой благодарности. — Часть виноградников Переса пострадала во время недавнего шторма. Насколько мне известно, с основной плантации ожидают потерю доходов в примерном размере десяти процентов. Твоему отцу придется увеличить налоги на виноградники в Таррагоне. Натаниэль близок к тому, чтобы назвать звук, который издал Ичиро, скулежом. Это явно что-то в этом роде, возможно, даже самые близкие люди, подобные ему, могли когда-либо услышать это. — Виноградник Таррагона никогда не дает ожидаемого урожая. Натаниэль ухмыляется. — Они надеются на честный урожай в этом году. Я мог бы попросить моего дядю лично осмотреть землю, когда он будет там? — Хороший вариант, — соглашается Ичиро. — Десять процентов на потери — это значительно… Найди недостающие 9,6 миллионов долларов, а я посоветую своему отцу, как лучше выращивать виноград. — Как пожелаете, о, Великий и Могучий. — Если бы я мог ударить тебя прямо сейчас, я бы это сделал, — бормочет Ичиро. Натаниэль отворачивается от Ичиро медленно и спокойно. На самом деле, оказаться спиной к Маленькому Лорду спиной никогда не было безопасно, однако они с Ичиро прикрывали друг друга с детства. Пока они двое и Жан образовали замкнутый треугольник самозащиты и гнева. Когда же Айко нашла их, это стало квадратом. Или, когда они нашли Айко? Может быть, они нашли друг друга? — Ты нашел деньги Господина, мой друг? — спрашивает Натаниэль аналитика. — Я, — мужчина сглатывает. Судя по блестящему от пота лбу, он готовился солгать. — Похоже, что в отношении нескольких сделок, заключенных в северном регионе, произошли неожиданные изменения. — О, сделках с оружием? — уточняет Натаниэль. — В Северном регионе никогда не было дефицита, особенно в связи со сделками с оружием. Какая же это ужасная ложь. — Тогда это означает… Сколько раз Натаниэль мог прервать этого человека, прежде чем тот просто перестал говорить? — Я не спрашивал, что означают эти данные. Мы оба прекрасно понимаем, как легко данные могут быть изменены и подделаны, — Натаниэль наклоняется ближе. — Я спрашиваю, куда делись десять миллиона долларов. Чувствуете разницу? — Да, сэр. Натаниэль улыбается, и он прекрасно знает, насколько это выглядит неприятно. — Вы выглядите как порядочный, хороший человек, — аналитик кивает головой, как автомобильный болванчик на плохой дороге. — Так что я правда изо всех сил пытаюсь понять, почему Вы настойчиво продолжаете мне лгать. Вы полагали, я не замечу? — улыбка становится все резче, изгибаясь, как лезвие ножа. — У Вас очевидное учащенное сердцебиение, Вы потеете, как свинья, Ваш акцент становится сильнее с каждым словом… и кроме того, я сам опытный лжец, практически детектор лжи в некотором рода, — Натаниэль откидывается назад, покидая личное пространство аналитика. — Так что же Вы мне не договариваете? Что еще можно было сказать? Это весело. Одурманенный наркотиками и напуганный, пойманный на лжи и отчаянно пытающийся спасти свою шкуру. Правда градом обрушивается на мужчину напротив. Пути отступления уничтожены. Хотя, Натаниэль все еще пытается понять, будет ли этого достаточно, чтобы Переса в конце концов убили. — Вечеринки, — бормочет аналитик. — Новая любовница брала деньги на вечеринки, и… никто не ожидал, что их будет так много… Но Натаниэль никогда не стремился выслушивать объяснения, в которых не нуждался. У него был ответ, и на этом его задача была выполнена. — И куда же пропали деньги? — спрашивает Ичиро, возвращая внимание к Натаниэлю, когда тот подходит к брату с таблицами в руках. — Вечеринки, — Натаниэль откровенно смеется. — Ты расскажешь своему отцу или я? — После Вас, — Ичиро небрежно ведет рукой в сторону Кенго. Натаниэль переходит на японский с легкостью, свойственной опытному лингвисту. — Господин, простите, что отвлекаю, но, похоже, нам нужно обсудить финансовые проблемы. Убытки. Кенго не раздумывает. Никогда не раздумывает, когда Натаниэлю есть что сказать во время подобных встреч. Кенго знает, что делает его Призрак. — Тогда говори, Натаниэль. — У нашего партнера произошло некоторое сокращение доходов. Дефицит в размере 9,6 миллионов за этот год. Кенго приподнимает бровь, на его стареющем лице появляется странное выражение. —И что случилось с деньгами? — Любовница нашего друга, Господин, известна среди персонала тем, что устраивает изысканные вечеринки, финансируемые украденными деньгами, — кривая ухмылка быстро скрывается за почтительным наклоном подбородка, — Вашими деньгами, мой Господин. Взгляд Кенго угрожающе скользит по Пересу. Темные глаза, что и в лучшие времена нервируют людей, сейчас откровенно пугают. Натаниэль помнит, как в одиннадцать лет встретился с этими глазами, когда Кенго объяснил, что означает клеймо, которое он, Ичиро, и Жан носили на груди. — Известно ли Вам, мистер Перес, что сказал мне младший Веснински? О да, Кенго собирается убивать. Он не слишком часто напоминает людям, что Натаниэль на самом деле все еще Веснински, предпочитая называть его просто Натаниэль. Веснински же, сама эта фамилия, представляет угрозу и заявляет откровенно и бестрашшно — Натаниэль опасен настолько, насколько Кенго хочет, чтобы он был, если даже не больше. Натаниэль был Веснински потому что был мальчиком, которого Кенго воспитал как Ичиро. Посторонние не были осведомлены о хитросплетениях внутреннего круга Мориямы. Собственный отец Натаниэля не знал правды о роли своего сына. Он не знал, что Призрак — это его плоть и кровь, хотя и понимал, что этого имени следует бояться. — Боюсь, что нет, — смеется Перес. — Я всегда плохо понимал японский. Выражение лица Кенго не меняается. — Для начала, я узнал от своего сына, что, оказывается, одному из ваших виноградников был нанесен серьезный ущерб. И теперь я узнают от его правой руки, что десять миллионов долларов были потрачены впустую на вечеринки какой-то проститутки. И, если Кенго называет Натаниэля «правой рукой Ичиро», это означает лишь, что он хочет, чтобы присутствующие оказались в ужасе от того, что он может с ними сделать. — Мой господин. — Мне интересно, — продолжает Кенго. — Почему это не Вы рассказали мне об этих ньюансах? — Я бы, конечно, вскоре сообщил, но… — Но, похоже, вместо этого Вы опоздали на важную встречу, чтобы попробовать что-нибудь в баре отеля, и пришли с долгами, которые не можете себе позволить покрыть. — Всего через несколько месяцев… — Вы знаете, мистер Перес. У нас это так не делается, — напоминает Кенго. — Вы и Ваши люди сейчас же уйдете, и, если Вы не сможете выплатить мне причитающиеся деньги к концу месяца, я начну считать проценты. Натаниэль хотел улыбнуться, но вместо этого прикусывает губу. — Вы очень ясно выразились, Господин, — Перес склоняется в глубоком поклоне, хотя сейчас это ничего на самом деле не значит. — Веснински, — зовет Кенго, указывая пальцем на Мясника, все еще стоявшего в углу комнаты. — Сопроводи наших друзей из здания, хорошо? И тогда монстр, изображающий из себя верного пса, кланяется и выходит из комнаты. — Ну, — выдыхает Натаниэль, когда дверь позади со щелчком закрывается, и он остается в комнате наедине с Ичиро и Кенго, — учитывая все обстоятельства, могло быть и хуже. — О, не так ли? — смеется Ичиро. Натаниэль лениво пожимает плечами. — Могло бы лучше. Лично я, например, с удовольствием бы выпотрошил Переса, — оба Морияма смотрят на юношу практически с упреком. — Мой «приятель» хорошо справился со своей работой: подсыпал аналитику еще кое-что, чтобы тот расслабился. — Хорошая работа, — размышляет Кенго. — Тебе стоит компенсировать Приятелю за труды. Натаниэль улмыляется, но это даже вполовину не так опасно, как могло бы быть. — Я думал о Фиджи. Его комментарий проигнорирован, как и следовало ожидать, потому серьезность Кенго возвращаетс их к делу. — Я надеюсь, у Призрака все идет хорошо? — Никак иначе, — подтверждает Натаниэль, — ждет распоряжений. Кенго говорит медленно, смакуя каждую букву и слово на вкус. — Кевин Дэй. Натаниэль замирает. — Кевин Дэй, отец? Кенго откидывается на спинку стула, позволяя себе расслабиться в присутствии двоих сыновей. — Тебе должно быть известно о его недавнем переводе? — Натаниэль кивает еще до того, как вопрос был закончен. — Так что ты должен оценить его. Теперь, когда подопечный Тэтсуи сломал руку, я полагаю, что его ценность значительно снижается, особенно, если учесть риск, который представляет его свобода. — Мы говорим о новой миссии? — Оценка стоимости, — констатирует Кенго. — И, если его ценность будет оправдана, ты перейдешь в группу охраны, пока с подопечным не разберутся должным образом. — Речь идёт о серьёзной операции? — Натаниэль настаивает. — С глубоким внедлением? Кенго указывает на плотно набитую закрытую папку, которая лежала перед ним на протяжении всей встречи. Натаниэль не подумал о том, что Кенго ни разу не открыл ее. — Все необходимые тебе документы для Нила Джостена. Я надеюсь, ты сможешь сам пробиться в школьную команду Экси? Он не смог бы удержаться от ухмылки, растянувшей на губах, даже если бы захотел. — Конечно. — У тебя будет своя команда? Ичиро кивает. — С рекурсами Жана, пока птичка сидит глубоко в гнезде, и Натаниэля проблем с рабочей силой возникнуть не должно. — Тогда Вы свободны, — бормочет Кенго. Ичиро переходит на ласковый японский и тянет, чтобы коснуться пальцами тыльной стороны ладони отца. — Не забывайте, что у Вас назначена встреча. Возможно, я не смогу найти время увадите Вас перед этим. — С тобой свяжутся, — заверяет Кенго. Для Натаниэля, тем не менее, его тон совершенно не звучит ободряющим. После юноше не требуется слишком много усилий, чтобы вывести Ичиро из комнаты. — Итак, Нил Джостен, — бормочет Ичиро, — оба моих брата уходят в глубокое внедрение. Абрам на это лишь фырчит. — Кевин, блядь, Дэй, — напоминает он. — И у тебя будет Айко. Твоя беременная жена. Еще помнишь ее? Ичиро хмурится и аккуратно хлопает Абрама по руке. — Ты будешь рядом с прожектором, — напоминает Ичиро. — Мне не нужно напоминать тебе об осторожности. — И не стоит, — соглашается Абрам. Он понимает, о чем речь. Это будет игра у всех на виду. Призрак не может позволить себе потерять анонимность. Никто не должен знать, что Призрак будет в Пальметто. Ичиро, тем не менее, все равно повторяет мысль еще раз: — Будь осторожен. Абрам раскрывает папку и просматривает подробное резюме в верхней части стопки листов, прежде чем снова заговорить. — Через три недели, — решает он. — Этого должно быть достаточно, чтобы составить биографию и разработать план действий. А еще мне все еще нужно вспомнить, как держать клюшку в руках. Ичиро внимательно смотрит на него. — А твой отец? — Не понимаю, как это его касается. Ичиро вздыхает, громко и явно, но не решается возражать.

***

Когда они покидают здание, на стойке регистрации их ожидает Фрир с мягкой улыбкой и письмом в руках. Абрам не задает вопросы, потому что, заметив подпись на лицевой стороне, все понимает без слов. По этой же причине он не сопротивляется, когда Ичиро почти насильно усаживает в его машину. Он забирается на пассажирское сиденье и срывает печать с конверта. Сначала на ладонь падает горсть крылатых семян, а следом — квадратный кусочек бледно-голубой бумаги с изящной надписью: «3 апреля, 5:30». Это был Жан. Только у него наблюдался подобный талант к драматизму в тайных посланиях.

***

Они идут в квартиру Абрама. Ту, которую он делил с Жаном, пока ему не пришлось исчезнуть в Гнезде. В квартире Ичиро находится Айко, и они стараются, чтобы подобные разговоры не касались ее приближаюзегося к третьему триместру положения, потому что слух у нее все еще слишком хороший. Квартира, в которой они проводили время вчетвером, теперь слишком неправильно пустая для этого. Тем не менее, все недолгое время в пути Ичиро не упускает возможности отвечать на сообщения с самым глупым выражением лица, что Абрам только мог вообразить. Абрам, однако, лишь немного закатывает на это глаза, пропуская уткнувшегося в телефона брата вперед и открывая ему двери. — Айко? Ичиро едва различимо мычит в ответ. — Скажи ей, что я хочу еще тех бисквитов, которые она пекла в последний раз, — задумчиво произносит Абрам, буквально втаскивая Ичиро в заранее открытую дверь, чтобы потом запереть ее на засов. — С розмарином и медом, или что там у них было. Ичиро почти мурлычит в ответ. — Она что-то говорила о том, что завтра приготовит еще. — О, это хорошо, — отвечает Абрам с искренним успокоением. — Вчера вечером я чуть не разревелся, когда понял, что съел последний кусочек. — Ты ни разу в жизни не плакал, — щебечет Ичиро. — Если ты врешь мне, по крайней мере, делай это правдоподобно. Абрам закатывает глаза. — Ты не имеешь права меня осуждать, — возражает он. — Ты плакал из-за той собаки в фильме на прошлой неделе. Ичиро отрывается от телефона лишь для того, чтобы всем видом выказать масштаб полученного оскорбления. — Ты имеешь в виду «Марли и Я»? Это было ужасно, Абрам. Тот факт, что ты не плакал, практически преступен. Абрам смеется. — Однажды я видел, как ты в буквальном смысле выпотрошил человека. Полностью. Но теперь ты говоришь мне плакать над мертвой собакой. Даже не настоящей, выдуманной. В кино. По-твоему, тот факт, что меня это не задевает — уголовное преступление? Ичиро вдруг остававливаеся посреди зала, повернувшись лицом к лицу Абраму, совершенно не собираясь скрывать степень собсьвенного ошеломления. — Рам, — отрезает он. — Это была собака. Абрам медленно моргает, прежде чем вернуться к проверке того, что несколько замков на его двери были надежно заперты. — Я не понимаю, к чему ты клонишь. Ичиро уходит на кухню, очень громко и разочарованно вдыхая. Сегодня у Абрама откровенно не хватает продуктов в холодильнике, но он точно знает, что Ичиро хотел приготовить. И у них все еще есть около двадцати минут до того, как Жан будет готов к звонку, чего более чем достаточно, чтобы приготовить фирменное блюдо Ичиро. — Пока ты там, открывай фасоль, — командует Абрам. — Хотя бы сделай вид, что можешь быть полезным в этом доме. В ответ Ичиро лишь тихо бормочет что-то по-японски достаточно тихо, чтобы Абрам не разобрал ни слова. Ругательства, однако, быстро стихают, а Абрам входит на кухню следом и достает из морозилки упаковку хот-догов. Ичиро, вытянув шею, осматривается шкафчики. — Ты все еще не купил новый консервный нож. Абрам протягивает нож с соотверствующей по дерзкости ухмылкой, и этого достаточно, чтобы Ичиро закатил глаза. Тем не менее, Ичиро берет нож и начинает открывать им банку с фасолью. В такт движениям брата, Абрам, вооружившись другим ножом, не особо аккуратно нарезает полдюжины замороженных хот-догов. Это привычные движения в привычной рутине. Он поворачивается, наливает воду в кастрюлю, быстро доводит ее до кипения, а после опускает туда кусочки сосисок. Как минимум раз в месяц они с Ичиро стоят на этой кухне, готовят хот-доги с парой банок коричневой фасоли, приправленной соусом из свинины. Обычно они подогревают все это, перемешивают и заваливаются за стол с тарелками, полными того, что Ичиро иронично называет лучшим блюдом Америки, и стаканами дешевого виски с вкусом, будто пьёшь йод вперемешку с пылью. Каждый такой раз они сидят и ждут телефонного звонка. Сегодня они делают это с более ощутимой надеждой, чем в другие разы. — Кевин Дэй, — размышляет Абрам. В конечном итоге, им стоит разобраться с этим сейчас, чтобы после не волновать Жана больше, чем нужно. Ичиро подходит к нему и неглубокой кастрюльке с консервированной свининой в соусе. Он смотрит на это с некоторой любовью, чуть прикусувая губу. — Он не представляет угрозы, — заключает Ичиро. — Папе хуже, чем он говорит, если он действительно верит, что Дэй может представлять угрозу. — Или, может быть, он окажется прав, — задумчиво тянет Абрам. — Он все еще остается помехой. Говорит он или нет, мы достаточно видели Рико и его реакцию на предполагаемое предательство. Нельзя отрицать вероятность серьезных последствий. — Его рука постепенно заживает, — напоминает Ичиро. — И восстановление после травмы, которая должна была положить конец карьере, только увеличит его будущую прибыль для семьи. Абрам хочет напомнить Ичиро, что обрубить так называемое восстановление несложно. Раздроби руку еще раз, и пути назад не будет. Особенно, если это сделает Натаниэль. Гнев Рико пройдет, а Кевин по-прежнему будет слишком бояться Мориямы, чтобы выступить против. Однако это также означает, что Натаниэлю придется разрушить жизнь двадцатиоднолетнего парня с блестящим будущим. В конце концов, Кевин Дэй оказался помехой только из-за воли случая. Он никогда не совершал ничего, что могло бы оправдать жестокость, о которой они сейчас говорили. Сможет ли Абрам смириться с этим? Или это станет еще одной частью его личности, принесенной в жертву репутации, к которой он на самом деле никогда не стремился? Он уже разрушил достаточно невинных жизней, не так ли? Станет ли еще одна той, после которой Абрам окончательно окажется на краю пропасти, доверху залитой чужой кровью? Или он уже пересек точку невозврата? — Только если вдруг не выяснится, что инцидент не был несчастным случаем, — возражает Абрам. — Как это будет выглядеть, когда мир узнает правду? — он замолкает, прокручивая мысль, что собирается озвучить, заранее ненавидя себя за то, что не имеет в виду ничего из этого. — Айко нельзя переживать из-за нас сейчас. Ичиро смеется. — Ты правда можешь себе это представить? — он ухмыляется и едва повышает голос. — Он всего лишь мальчишка. Насколько он правда может быть опасен? — Тогда позволь ему поиграть, — задумчиво произносит Абрам, и сейчас его голос звучит так же, как у Айко, с легким акцентом и раскатистыми гласными. — Твой брат всегда остро нуждался в напоминании о его месте в семье. Дэй на поле будет явно будет напоминать Рико, что он стоит меньше, чем сын постороннего человека. Ичиро ухмыляется ярче. — Это ты только что представил себя на месте Айко или сам дошел до компромисса? — Это имеет значение? Ичиро пожимает плечами. — Значит, таков план? Ты оберегаешь его и помогаешь ему сломить Рико, и что это даст? — Мы спасем несколько жизней, — размышляет Абрам, — вычеркнем их из кармы и будем жить дальше. Он оглядывается и замечает, как Ичиро все это время с любопытством наблюдает за ним. — Нет причин, чтобы это было чем-то большим, чем все, что мы сделали. Ичиро бормочет что-то еле внятное в знак согласия и отворачивается, но в выражении его лица проскальзывает нечто осторожное и задумчивое, что Абрама откровенно беспокоит. Он наблюдает за братом достаточно долго, чтобы увидеть, как тот скребет по дну сковороды — ключевой признак того, что он на мгновение отключился. Абрам не стал бы настаивать, если бы Ичиро не был откровенен. — Шрирача? Ичиро снимает кастрюлю с огня и ставит ее на мраморную столешницу. — Как и всегда. Пока Абрам достает из холодильника шрирачу, Ичиро перемешивает хот-доги, соус и бобы. Вместо они делят все собранное между двумя неописуемо дорогими деревянными мисками, которые Айко сама выбирала в элитном магазине для дома, и, наконец, усаживаются за стол, взяв на двоих бутылку дешевого алкоголя. Абрам наблюдает, как стрелка часов ужасно медленно ползет с 5:29 до 5:30, и нажимает на первый контакт быстрого набора на своем одноразовом телефоне. Они терпеливо ждут, пока раздастся звонок, и вешают трубку прежде, чем их переводят на автоотвечик. Через несколько секунд телефон звонит сам, и Абрам принимает вызов, сразу переключаясь на громкую связь. Братья переходят на французский. Уже давно Абрам, не задумываясь, перенял марсельский акцент Жана. Французский Ичиро же больше звучал как некая смесь парижкого тона и родного края Моро. — И снова здравствуй, мой темный соловей, — здоровается Абрам. Через динамик отчетливо слышно, как Жан фыркает. — Долго это придумывал? Пока Абрам отвечает, Ичиро успевает поднести полную ложку фасоли ко рту и закатить глаза. И все это, на самом деле, все еще ближе всего к тому, что пока они могли позволить себе, как семья. Двое из них готовы напиться дешевым виски, пока третий с ними на телефоне, физически находясь далеко и глубоко под землей. — Знаешь ли, в последний раз ты звонил достаточно давно. Я хотел подарить тебе кое-что особенное. Жан усмехается. — Правильно ли я понимаю, что это так же достаточно долго, чтобы ты успел напортачить? — Он до сих пор не купил консервный нож, — бормочет Ичиро с набитым наполовину пережеванными бобами ртом. Абрам корчит ему гримасу, за что тут же получает легкий подзатыльник. — Я не понимаю, почему мы ожидаем от него чего-то другого. — Обычный нож все еще способен открыть чертову банку, — возражает Абрам. — Я не понимаю, зачем мне нужен еще один кухонный инструмент, чтобы выполнять работу, с которой я прекрасно справляюсь. Жан звучит раздраженно даже через маленький динамик телефона. — Дело не в банке, а в подходе, идиот. — Это тупой подход, — бормочет Абрам. — Не обращай на него внимания, — заканчивает это Ичиро, проглотив бобы и заливая их большим глотком виски. — Как дела у тебя? — Не так хорошо, как ожидалось, — честно отвечает Жан. — Сопляк возомнил, будто Дэй принадлежит лично ему, и показал своё недовольство более чем недвусмысленно. — Тебя нужно вытаскивать? — тут же настаивает Абрам. Если будет нужно, он в одиночку ворвется в Гнездо за Жаном. Абрам не мог терпеть слишком многих людей, но он все еще любит свою семью, и любит их всей душой. Он с радостью подожжет весь мир и посмотрит, как он горит, если это согреет близких. — Нет, Рам, — отрезает Жан, и его голос звучит менее обеспокоенно, чем следовало бы. — Я прекрасно могу за себя постоять. — Я серьезно, — настаивает Абрам. — Если он причиняет тебе боль, то риск того не стоит. — Поверь, я сам знаю, на что способен, Рам, — Жан почти вздыхает в трубку. — Если мне понадобится твоя помощь, знай, я попрошу тебя об этом. — Лучше бы ты действительно это сделал, — вмешивается Ичиро, обвиняюще ткнув в телефон, словно пытаясь заставить Жана почувствовать этот толчок. Абрам отожвигает телефон немного дальше от Ичиро, просто чтобы убедиться, что тот случайно его не разобьет. — Если я узнаю, что ты позволяешь ему оскорблять себя… — О, прости, — фырчит Жан. — Я не знал, что меня зовут Абрам. — Технически, — вмешивается Абрам. — Это даже не мое имя. — У тебя вообще нет имени. Так что молчи в тряпочку. Абрам обдумывает это несколько секунд и не находит ни единой причины возразить. — Сосредоточься, — вновь прерывает их Ичиро. — Есть новости? — Пока не о чем беспокоиться, — поясняет Жан. — Он постепенно становится все невыносимее, но ему еще далеко до того, чтобы привлечь нежелательное внимание. — То есть, мы забыли, как он раздробил Дэю руку? — напоминает Абрам. — Потому что я очень отчетливо помню, как это произошло. — Кроме этого, — исправляется Жан. Абрам пилит взгялдом Ичиро, положив ложку в тарелку, в ожидании, когда старший брат обратит на него внимание. Молча, они приходят к соглашению. Жану не следует ничего знать о Ниле Джостене и секретной миссии Абрама. Будет только сложнее, если Жан переключит свое внимание на состояние Абрама, а не на то, чтобы быть все тем же сосредоточенным на собственном задании Жаном настолько, насколько это возможно, постоянно находясь в Гнезде. — Он был невыносим с самого рождения, — бормочет Ичиро. Абрам сдерживается, чтобы не засмеяться. — Ты говоришь так, будто помнишь это. — А теперь тебе лучше заткнуться. Абрам все же хихикает, но тут же заставляет замолчать, набрав полную ложку хот-догов и печеных бобов. — Тетсуи, кажется, обеспокоен вниманием прессы к Дэю, — продолжает Жан. — В последние недели он больше сидит в кабинете и висит на телефоне. — Как думаешь, он что-то планирует? — спрашивает Абрам. — В несносности он не особо далеко ушел от племянника, и он, безусловно, имеет влияние среди комьюнити экси. Возможно, он попробует выкрутить что-то через игру. — Я пока ничего не слышал. Ичиро медленно качает головой, пока на его лице медленно проявляется напряжение. — Чем дольше они бездействуют, тем больше я беспокоюсь о том, что они будут делать. Абрам не может не согласиться. Как у второго среди семьи, у Тетсуи ресурсы весьма ограничены, но чем больше времени уходит на то, чтобы отреагировать на действия Дэя, тем серьезнее становятся потенциальные последствия. И именно на Ичиро ложится ответственность за устранение того беспорядка, который останется после. Однако даже это все еще только половина проблемы. — Что касается внимания прессы… Жан не медлил с ответ ни секунды. — Настолько мы видели, все было представлено должным образом. Ограниченный доступ к членам команды, единая история… Они сделали все возможное, чтобы скрыть правду, и я пока не предвижу, как она выйдет наружу, если Дэй или Лисы не заговорят. — Лисы, — повторяет Абрам, бросив на Ичиро взгляд, который, как он надеется, выражает, насколько он недоволен всем этим. Ичиро, однако, игнирирует его и снова обращается к Жану. — Есть какие-нибудь признаки того, что Дэй рассказал им о семье? — Ничего, что могло бы вернуться до Гнезда, — отвечает Жан. — В прессе не было никаких сообщений, и я ничего не слышала о Дэе с тех пор, как он уехал. Абрам чуть не фыркнул. — Это поможет тебя утешить, моя милая пташка? — Пока они ничего не говорят… — Само по себе это знание представляет угрозу для семьи. — Они должным образом предупреждены и понимают последствия разоблачения, — утверждает Ичиро. — Тогда у нас достаточно времени, чтобы уничтожить их, прежде чем это станет проблемой. — Твою мать, Рэм, — ругается Жан. — Почему ты всегда сначала всех убиваешь, а потом уже обо всем думаешь? — Я много думал, — напоминает ему Абрам. Они знают, кем был Абрам и кем он мог бы стать. Он думал, планировал и действовал, и он почти никогда не ошибался. Часто ли существовали менее смертоносные способы решения их проблем? Да. Но не всегда это стоило такого риска. — И что же это за чудо такое, — отзывается Ичиро, тыкая Абрама в висок закругленным концом ложки. — Тебе не больно из-за того, что ты заставляешь свой крошечный мозг так усердно работать? — Мы не можем просто вывести из строя целую команду, не вызвав при этом подозрений, — добавляет Жан. — Без доказательств реальной угрозы разоблачения риск просто не стоит того. Абрам вытягиает руки перед собой, подняв ладони к потолку и согнув пальцы, как будто он может физически словить вверху идеи, что он предлагает: — Автобусы разбиваются каждый день. Самолеты падают, трубопроводы лопаются. Несчастные случаи происходят повсюду. — Если нет риска, в этом нет необходимости. Мы даже не можем быть уверены, что Лисы знают об истинной природе семьи… — Но если они знают… — Тогда есть другие способы справиться с ситуацией, — прерывает их перепалку Ичиро. Его слово так часто становится решающим, что он заставляет их замолчать на достаточное время, чтобы закончить свою мысль. — Я слышал, что деньги — отличный мотиватор. Абрам все еще не удовлетворен. Ему поручено действовать с полноценным внедрением, и они уже решили защитить Дэя, но все еще не уверены, рассказал ли он Лисам… Есть ли хоть какой-то шанс, что команда уже узнала правду, и Абрам вляпается в проблемы? Ему уже это не нравится. — Не настолько, чтобы представлять угрозу существованию. Ичиро неодобрительно щелкает языком. — Это не такая уж большая угроза, если они уже мертвы. — Что-нибудь нового у вас? Абрам откровенно раздражен столь быстрой сменой темы со стороны Жана, но Ичиро хватается за это всеми силами, и Абраму приходится подыгрывать. — Мы добились некоторого прогресса в переговорах с Мясником, но дела продвигаются медленнее, чем нам бы хотелось. Абрам молчит, подцепляя ложкой фасоль. В конечном итоге, дело не просто медленно идет, а еле ползет, чертовски медленно и раздражающе коряво. Протискиваясь сквозь грязь с треснувшими ногтями и кровавой улыбкой. Они двигаются настолько медленно, что Абрам порой уверен: половину времени они теряют или вовсе возвращаются к началу. Семья его матери столкнулась с некоторыми трудностями при сборе информации, и в прошлом месяце они потеряли информатора во время рейда. Натаниэль был их единственным источником информации на данный момент, и то, что он хотел быть как можно дальше от своего отца, не помогало. Насколько медленнее пойдут дела, если он окажется на задании с глубоким внедрением? — Никто не наделал глупостей? Абрам поднимает глаза на телефон. — Определение за двести в студию. Жан фыркает, но все равно продолжает. — Ничего похожего на Россию? Абрам моршится. — Ничего похожего на Россию, — подтверждает Ичиро. Ичиро смотрит на Абрама, в его глазах читатся безмолвный вопрос. Они собираются молчать до конца или все же рассказать Жану правду? Абрам отрицательно качает головой. По его опыту, никогда не было ничего хорошего в том, чтобы впутывать личные чувства в секретные операции. Будет лучше, если Жан перестанет беспокоиться о своих братьях. Чувства всегда означают, что кто-то в конечном итоге пострадает, и чье-то прикрытие будет раскрыто. Никогда еще не было ничего настолько плохого, как в России, но было слишком много миссий, в которых ему приходилось отпустить себя, чтобы не дать Абраму или Натаниэлю все испортить. Времена, когда неспособность Призрака чувствовать была единственным, что позволяло ему пережить пытки и все то, что он видел. Иногда, когда он заходил слишком далеко, теряя Призрака и проваливаясь в ту пустоту, где он был самым честным и самым лживым, погружаясь в тот запертый ящик подавленной агонии, он мог слышать, как кричала Айко в Оулу, Финляндия, или то, как… Теперь он был Абрамом. И Абрама не было рядом ни при каких обстоятельствах. Ему не было бы смысла искать эти воспоминания, когда он не был готов с ними справиться. — Сколько тебе еще осталось? — спрашивает Абрам, уже страшась того момента, когда связь прервется и его брат снова пропадет в Гнезде. — Не больше нескольких минут, — отвечает Жан, и в его тоне тоже слышится глубокая печаль. Никому из братьев не нравится разлука. Абрам всего на задумывается о том, какого Ичиро будет, когда он полноценно станет Нилом Джостеном. Момент, когда картинка полностью предстает перед глазами, становится слишком болезненно ярким. Жан будет под прикрытием в Гнезде, Абрам — в Пальметто. Ичиро и Айко останутся одни, у них скоро родится ребенок, пока здоровье Кенго ухудшается быстрее, чем они предполагали. Пропустят ли они с Жаном рождение ребенка? Будут ли они скучать по смерти человека, который сделал все, что мог, чтобы заслужить титул отца? Он отбасывает эти мысли и запирает их в тот черный ящик, который никогда не открывал по своей воле. — Тогда мне стоит рассказать о новом рецепте бисквитов, который нашла Айко, — задумчиво произносит Абрам. — Лучше, чем с черной смородиной? Абрам утвердительно мычит. — С розмарином и медом, сладкие, но в то же время пикантные. Почти такие же вкусные, как те с клюквенно-апельсиновой начинкой. — Как это вообще сочетается? — Ты же знаешь, я никогда не любил что-то слишком сладкое.

— Вы оба заслуживаете места в доме престарелых, — ворчит Ичиро. — Обсуждаем начинку бисквитов по секретному каналу? — Ты мог бы сводить нас в хороший ресторан, Ро? — Абрам откровенно его передразнивает. — Высочайшее качество для твоих лучших в мире братьев? — Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, я бы давным-давно запер тебя в психушке. — Ну, тогда хорошо, что мы любим тебя не за твои мозги, не так ли? — Абрам выглядит весьма довольным. Ичиро же быстро замахивается на него, но Абрам уже отскакивает в сторону, злобно смеясь с телефоном в руке и танцуя вокруг мебели, которую сам тщательно переставляет каждую неделю, чтобы только он мог передвигаться здесь с такой легкостью, как сейчас. — Пожалуйста, постарайтесь не поубивать друг друга, пока я на связи, — кричит Жан, когда Ичиро, спотыкаясь, огинает диван и налетает на угол кофейного столика. — Мне бы не хотелось объяснять Айко все это самостоятельно. — Он только лишь жалеет, что не оказался достаточно талантлив, чтобы убить меня, — язвит Абрам с дикой ухмылкой и горящими глазами, наблюдая, как Ичиро сдается и забирается на мебель, чтобы облегчить себе путь к брату. — У тебя, младший, нет ни малейшего понятия об инстинкте самосохранения, — заключает Жан, и в его голосе слышится легкое веселье. Улыбка Абрама все еще является улыбкой Натаниэля, Призрака, младшего и тысячи других имен тысячи других людей. — Что в этом забавного? — спрашивает он. — Кроме того, разве не это делает меня столь хорошим в моей работе?