неподкупное небо окопное

Армин упирается лбом в холодное оконное стекло. Молчит — тяжело, шумно выдыхает и снова молчит. Веки чуть заметно дрожат, пальцы сжимаются с каждой секундной всё сильнее и сильнее, до белеющих костяшек. За окном уже глубокая ночь, а его кабинет освещается одной лишь тусклой лампой, стоящей на столе. Тишина (как в окопе перед атакой) нарушается лишь шелестом деревьев за окном. Жану смотреть на такого Армина до боли в груди тяжело, он и не смотрит: только тихо подходит к тому со спины и осторожно обнимает, мягко проводя пальцами по шерховатой ткани шинели, зарываясь носом в пшеничные волосы, закрывая глаза. Как никто другой Жан знает: Армин никогда не покажет своей слабости. Свою усталость, свою беспомощность, своё отчаяние он должен был оставить в солдатской казарме — сейчас он командор. Ко-ман-дор. — Срочно переместить шестнадцатый батальон на левый фланг! — Армин твёрдо упирается обеими руками на карту, разложенную на столе, напряжённо хмурится и отдаёт свои указания, решительно смотря в глаза выстроившимся перед ним майорам и капитанам. — Убедиться в исправности новых винтовок и выдать солдатам шрапнель. Этот рубеж мы обязаны удержать. — Любой ценой? Командор секунду медлит. — Любой ценой. Натянутый как струна связной отдаёт честь и тут же срывается с места, отправляясь с полученными указаниями на линию огня. Жан стоит чуть позади, прислонившись к одному из деревянных столбов, наспех вколоченных, и неотрывно, с необъяснимым трепетом наблюдает за каждым движением, каждым жестом Армина. — Командор Арлерт! — вбегает ещё один связной, а у Жана мурашки бегут по спине от этого «командор». — Центральный фланг терпит огромные потери. Где-то уже не так далеко разрывается снаряд, и до навеса командного пункта доносится грохот взрыва, крик солдат и глухие удары осколков о сырую землю. На секунду Армин по привычке зажмуривается. Покрепче обнимая своего командора, Жан чуть наклоняется, проводя носом по его скуле, мягко касается губами гладкой, тёплой щеки. Они оба замирают, вслушиваясь в дыхание друг друга. Жан — ждёт, позволят ли ему продолжать. Ещё два поцелуя. Армин сдаётся, поворачивает голову к лицу Жана и даже, кажется, чуть расслабляет плечи. Плечи у него болят последний год без перерывов. Жан проводит в кабинете командора больше времени, чем любой другой капитан. Больше, чем вообще положено любому капитану. Впрочем, командор всегда тихо смеётся, мягко улыбается тому и говорит, что тот не «любой». — Может, хватит на сегодня? Ты заработался. — Жан заглядывает к нему во втором часу ночи и сочувственно осматривает склонившегося над какими-то схемами, картами и отчётами Армина. Не отрываясь, тот качает головой. Кирштайн шагает прямо к письменному столу, шаги его отдаются звонким эхом. Бесцеремонно опершись ладонями на все эти бумаги, он всматривается в карту прошлого сражения. — Кстати, поздравляю с блестящей победой, командор Арлерт, — на эти слова Армин поднимает голову, снизу-вверх смотря в чуть прищуренные глаза Жана. Подаётся вперёд и мягко целует капитана. — В следующий раз я должен избежать стольких потерь. — Но ведь «любой ценой»? — Ты знаешь, что это значит для меня, — Армин мрачнеет и возвращается к своим бумагам. Конечно, Жан знает. Командор терпит сокрушительное поражение и разворачивается к капитану, кладя руки на его плечи. Они смотрят друг другу в глаза несколько мгновений, будто испытывают, колеблются ещё секунду — Жан целует Армина первым. Его руки скользят по спине командора, пальцы задевают шевроны — командор же медленно, невесомо гладит шею капитана, запускает пальцы под ворот его шинели. Сердце Жана не колотилось так ни в одной атаке. «Я не отдам приказа, которому не последую сам», — скрипя зубами, повторяет капитан Кирштайн перед атакой, которую и не мечтает пережить. Хочется закрыть уши, не слышать ничего: ни взрывов, ни пулемётных очередей, ни свиста пуль в небе, — сползти по стенке окопа, спрятаться, исчезнуть… жить, ему отчаянно хочется жить. Жить ради командора, сейчас отправляющего его и всю эту сотню солдат в атаку. Ему повезёт: прострелят плечо. У Армина всё внутри сжимается, когда он заходит в солдатский лазарет. В спёртом воздухе — запах горячей крови, гниющей плоти, хрипы умирающих и стоны раненых. Командору быть в подобном месте не положено — все, кто в состоянии, на него косятся. Командор делает несколько шагов вперёд — солдаты медленно отдают честь: кто правой рукой, кто левой — у кого что осталось. Армин замирает, наконец, приходя в себя. Оглядывается, чуть вздрагивает, расправляет плечи, сжимает губы и уверенным движением отдаёт честь в ответ, чуть кивая. — Командор Арлерт, поздравляю с победой! — с этой своей обычной доброй ухмылкой говорит, приподнимаясь на койке, Жан и слабо салютует ему здоровой рукой. Отбрасывая все условности, Армин срывается со своего места и бросается к капитану восемнадцатой роты. Падает перед ним на колени, будто он и не командор вовсе, хватается обеими ладонями за его уцелевшую руку, прижимается к ней лбом, как к иконе, припадает губами, щекой, закрывает глаза, дышит тяжело, загнанно. — Мне жаль, Жан, боже, мне так жаль! — хрипло шепчет он. Жан мягко улыбается, гладит своего командора по волосам. Он уже давно отдал ему без остатка всего себя: все свои чувства, всю свою боль, всю свою жизнь. Он простит ему всё. — И не из такого выбирались… — врёт. Смотрит на перевязанное плечо и бессовестно врёт. Это — его самое тяжёлое ранение. Большая потеря крови. Сантиметром левее — остался бы без руки. Но врёт и продолжает нежно гладить своего командора по волосам. — Ну, что ты? — заметно тише спрашивает Жан, видя, как юношу перед ним потряхивает. Армин устало, честно смотрит ему в глаза. — Если бы ты не выжил, я бы, наверное, застрелился, — глухо отвечает он. — Балда, — шумно выдыхает Жан, вновь приподнимается и, обнимая Армина одной рукой за плечи, целует в горячий лоб. — Выживем, оба выживем. Капитан Кирштайн осторожными, выверенными (привычными) движениями спускает зелёную шинель с плеч утыкающегося ему в изгиб шеи тяжело дышащего командора. Он кладёт свои широкие ладони на чужие плечи — замирает, ощущая гудящее напряжение во всём теле юноши напротив, несущего на себе неюношеский крест — командорские погоны. Наверное, от них плечи и болят. Пора остановиться — Жан чувствует, дальше не нужно. Армин закрывает глаза и видит разрывающиеся снаряды — закрывает уши и слышит истошные крики раненых солдат. Иногда он думает о том, что лучше бы там, на передовой, умирал он сам — Жан такое всегда чувствует, кладёт ему руку на плечо, гладит осторожно. Армин смотрит на него благодарно и закрывает глаза. Это мгновение, когда он видит только темноту. — Давай пройдёмся? — Армин немного отстраняется, заглядывая в глаза напротив. — Пока мы не у линии огня, и никого из нас не пытаются застрелить. Жан кивает: «что угодно, лишь бы ты почувствовал облегчение». У Армина нет сил. Капитану, впрочем, и самому не помешало бы развеяться. Он давно не смотрел на звёздное небо вот так просто. В окопах каждый вечер надежда одна — лишь бы ночью не случилось газовой атаки — совсем не до звёзд. Лишь бы проснуться утром. Перед боем смотришь на небо и думаешь, не видишь ли ты его в последний раз. После — и его видеть уже тошно. Армин звёзд из-под брезента, которым укрывают командный пункт, не видел вообще. Они выходят в яблоневый сад. Некоторые деревья поломаны, два — выкорчеваны разорвавшимся снарядом, в тех, что растут рядом, засели осколки. Оба солдата стараются не обращать на это внимания, держатся за мысль: они в саду. Настоящем. И идут вглубь по дорожке, ещё не заросшей. Весна в этом году страшно холодная, а яблони всё равно цветут: поломанные, обстрелянные, молодые. Будто бы невзначай Жан прикасается к ладони Армина, мягко и уверенно переплетает их пальцы — холодные командорские со своими горячими — крепко сжимает его руку. Чёрт знает, сколько раз ещё он сможет так сделать. А в эту секунду всё вдруг стало совсем как раньше: душистые яблони, звёздное небо, свежий ночной воздух, рука в его руке. Разве что до войны пальцы Армина не бывали такими холодными. — Смотри, созвездие Возничего, — Жан долго-долго вглядывается в небо, а потом поднимает свободную руку и указывает на звёзды. — Помнишь, это ты научил меня находить его? Довоенные времена они обещают здесь, на фронте никогда не вспоминать, но в это мгновение сердце капитана вдруг невыносимо сжимается от подступивших к горлу воспоминаний. Армин чувствует. Армин понимает. — Конечно, — он запрокидывает голову и вдыхает полной грудью. — А помнишь, как ты мне яблоки приносил, когда я со сломанной ногой лежал? Ты тогда до последнего не признавался, что в чужой сад за ними лазал. Жан улыбается. Это всё было уже будто бы и не с ними. — Они кислые-кислые были, а ты всё равно так радовался, когда я их раз за разом приносил. А я и не знал, не пробовал: всё тебе. Армин спотыкается об изуродованный взрывом кусок металла: кажется, раньше это был флюгер. Они проходят молча, делая вид, что не замечают. — Хорошо бы этим летом снова яблок поесть. Я бы теперь нашёл хороших, сладких… — с неопределённой теплотой и тревогой говорит Жан. — Главное — дожить до лета. Осекается. О таком они совсем не говорят и стараются даже не думать. Минуту они проходят в вяжущей, тяжёлой тишине. Тишину нарушает гул самолёта. С солдатской реакцией они оба мгновенно бросаются к одной из ближайших яблонь, вжимаются в неё спинами, и совсем по-мальчишески интуитивно затаивают дыхание. Рук друг друга не отпускают — переглядываются и вдруг оба заливаются громким смехом. — Знаешь, Армин, однажды мы обязательно забудем всё это! Будем жить так, как будто ничего этого и не было: ни мобилизации, ни окопов, ни газовых атак… никакой войны! Когда это кончится, мы будем жить с тобой вдвоём. Мы больше никогда не наденем форму, не возьмём в руки оружия и не проснёмся от бомбёжки. Давай заведём собаку? И сад! Когда война закончится, у нас будет самый замечательный яблоневый сад. Девять дней. Капитану Киршатйну оставалось жить девять дней. Но сейчас командор, который через девять дней отправит его в последнюю атаку, горячо целует его в губы и прижимается к груди, которую через девять дней навылет пробьёт случайная пуля.