Счастливый Принц

Есть на свете сотни, тысячи, миллионы городов. Есть обычные, серые и унылые, как будто постоянно окруженные мраком, давящим на всех чужаков, что пересекали его границы, и угнетающим своих жителей. Есть же яркие, богатые, где все вечно куда-то спешат, где даже самый последний бедняк ходит высоко задрав нос, ведь он живет в месте, о котором слагали легенды другие городишки поменьше. Вот только и там и там были несчастны люди. Больше их было, чем довольных и богатых, или меньше, это неясно. Никто такую статистику не вел, да и зачем? Статистика удручала и была невыгодна политикам, которые уж точно не могли определиться, счастливы они или нет. Казалось бы, сегодня ты сидишь в расшитых золотом шелках на королевском пиру — жизнь прекрасна! А завтра какой-нибудь негодяй кучер обязательно своей нерасторопностью повредит твою карету, на которой ты так и желал проехаться мимо дома того зазнающегося советника, что не подал тебе руки. И как после такого чувствовать себя счастливым? А если уж такие умные и знатные люди не могли определиться с гранью счастья, то куда уж там темным беднякам, только и умеющим скулить по всяким мелочам вроде чахоточных детей и последней крошки хлеба. Артисты! И, конечно, даже в самом непримечательном городишке было что-то такое, что непременно бы цепляло глаз, о чем шептались бы кухарки и с блеском в глазах на всю округу кричали местные пьяницы. Туда водили бы важные делегации, мимо этого нечто гуляли бы семьи, а городские попрошайки, которые тоже стояли бы там же, неприятно мозолили глаза одним своим присутствием и фактом существования. В Сяньлэ самым известным была статуя, что возвышалась на центральной площади. На высокой колонне, обращенной словно к самому солнцу, находилась величественная статуя Счастливого Принца. Так ее именовали сами жители. Принц гордо сидел на троне, в правой руке сжимая меч — символ власти, а в левой — персиковую ветвь, обозначающую нежность и изящество. Вся статуя была покрыта листочками чистого золота, что ослепительно блестело, стоило лишь малейшим лучам солнца случайно дотронуться изображения юноши. Вместо глаз у него были ярчайшие сапфиры, привезенные откуда-то с юга именитыми восточными купцами. На рукояти меча на самом конце сиял алый рубин, своими переливами напоминавший цвет свежей растекающейся крови. Принц коротко улыбался всем жителям, всему миру. Его улыбка была той, которую обычно изображали у святых: такая добрая, нежная, всепрощающая, неземная. Люди Сяньлэ уже не помнили настоящего принца и не знали, был ли он когда-либо, но статуей не уставали восхищаться. — Ах, великолепная работа! Он как мои грозные каменные львы, охраняющие ворота моего поместья! — вздыхал местный чиновник, что любил после обеда прохлаждаться на площади. — Один из слуг умер, когда нес одного льва. Надорвался он! Пф, лишь бы не работать! — Удивительная вещь! — поправлял монокль один очень важный советник. — Исключительная. Жаль, что общественно не особо полезная. Вот если бы на голове Принца был флюгер… Или солнечные часы бы установить… Вот красота была бы! И обществу польза! — Милый, перестань! Не лижи камень! Будь же как Счастливый Принц! Вот он с земли ничего не подбирает! — причитала одна мать, которая за руку тянула покрасневшего и надутого мальчугана. — Что? Леденец? Нет, не получишь! И не капризничай! Счастливый Принц не капризничает! — Он так красив! Словно бог! — юные воспитанницы школы при приюте стыдливо опускали ресницы и тоненько хихикали, переглядываясь между собой. Одна не особо умная из девочек все же не сводила со статуи восхищенного взгляда, за что подруга принялась толкать ее локтем в спину. — Бог? Это еще что за мысли? — учитель, что сопровождал их, сощурил свои узенькие глазки, но девушки на него даже не обернулись. — Я видела его во сне! — продолжали шептаться они. — Он так прекрасен! Небожители ведь приходят лишь во снах. Учитель не сдержался и прикрикнул на учениц, что виновато опустили головы и засеменили за своим наставником, которому очень не понравились их разговоры про ночных богов и сны. Негодные девчонки! Вообще, стоило запретить сиротам видеть сновидения. Это их изнеживало. Вечно пьяный мужчина, что часто появлялся в этой части города, прислонился к колонне и пригубил пахучей жидкости из темного сосуда. Он ухмыльнулся, глядя на статую, что в лучах заката окрашивалась в красный, и икнул. — Ну, хоть кому-то в нашем проклятом городе хорошо. Хоть кто-то счастлив. Уже повод для гордости! — он приподнял сосуд в сторону Принца, будто хотел чокнуться с его воображаемым стаканом, и снова опрокинул в себя пьянящую жидкость. Что же нужно для счастья? Есть ли какой-то универсальный рецепт того, как почувствовать это самое ощущение блаженства? И кому доступна такая роскошь? Жизнь так быстротечна, что лишь немногие успевали задуматься о таких вещах, да и нужно ли было? Ведь тому, кто счастлив, не стоило много размышлять об этом. Счастье не терпит, когда о нем долго думают и не берут прямо в руки. Но как распознать, счастлив ли ты? Как-то в одну из ночей над городом пролетала маленькая ласточка. Возможно, если не знать ее историю, она показалась бы ничем не примечательной птицей, одной из тех, что стаями парили над домами и бессмысленно кричали что-то на своем совершенно бестолковом для людей птичьем языке. Но эта ласточка была не такой. У нее было имя, что отличало ее от других птиц. Хуа Чэн. Странное прозвище, но почему-то эта сумасшедшая, как считали сородичи, птица возомнила, что ее зовут именно так. И это уже стало поводом к тому, что многие ласточки недолюбливали этого зазнайку. Но Хуа Чэн отличался не только этим. Почему-то он наивно полагал, что жизнь намного шире простых птичьих перелетов и крикливых разговоров ни о чем. «Что же может быть шире того, чтобы за свою недолгую жизнь облететь половину мира?» — недоумевали остальные птицы, заполняя своими возгласами тишину летнего вечера. А Хуа Чэн не знал, что им ответить. Он просто изредка косился на людей, этих странных существ, что прикованы к земле, и думал, почему они так часто смеялись, если счастье заключалось лишь в полете. Остальные же ласточки хихикали, что люди глупы и уродливы, поэтому довольствуются лишь малой частью мира. За недалекость их наказали небеса, заставив проглотить огромные булыжники. Но Хуа Чэн в это не особо верил. Прилетев в Сяньлэ, Хуа Чэн решил передохнуть где-нибудь. Близились холода, нужно было спешить, но перелет предстоял неблизкий. Остальные птицы улетели вперед, не дождавшись своего сородича. Многие терялись во время их путешествия, не стоило переживать из-за такой мелочи. Хуа Чэн заметил в центре города что-то довольно высокое, поблескивающее в свете пробудившейся луны. Странная диковинка привлекла его, и он ускорился. Это была статуя на высокой колонне, изображавшая человека на троне. — Прекрасно! Вот здесь и переночую. Отсюда можно с легкостью улететь. Хуа Чэн приземлился на колени статуи. Пусть жестко, но все же довольно удобно. Глаза тут же начали слипаться. Почему-то стало смешно, что он сейчас так нагло решился подремать на столь величественной громадине. Наверняка люди поклонялись ей, эти существа любили придумывать себе богов. А он же, простая наглая птица, вот так легко решил воспользоваться их идолом в качестве спальни. И пусть скажут спасибо, что никто из его сородичей не решился ее обгадить. Хуа Чэн блаженно подобрал крылья, как тут сверху на него что-то капнуло. Ласточка непонимающе уставилась на небо, где не было ни облачка. Вдалеке мигали пустым светом звезды. Вокруг было тихо. Вдруг упала вторая капля. Прямо на голову утратившему бдительность Хуа Чэну. Он раздраженно расправил крылья, проклиная ненадежность его сегодняшнего золотого ложа. Но тут совсем рядом с ним с брызгами рухнула еще одна тяжелая капля. Хуа Чэн зло поднял голову, готовясь уже пригрозить самому небу, как вдруг замер. Статуя. Это от нее летели эти капли. Счастливый Принц плакал. Темные сапфиры были влажными от слез, а на золотых щеках виднелись мокрые длинные дорожки. «Разве может золото плакать?» — Хуа Чэн взлетел и приблизился к лицу Принца. Нежная улыбка так контрастировала с той горечью, которой сейчас были проникнуты неподвижные глаза золотого юноши. Тонкие черты лица молодого человека точно были высечены искусным мастером, умевшим своими руками наполнять душой самый грубый камень. Принц казался живым человеком. И Хуа Чэн мог пораженно воскликнуть, что этот человек не был уродлив, он был прекрасен. Даже в своей незримой печали, освещенный лишь тусклым лунным светом, он был красив. И серебряная дымка от ночного светила лишь придавала ему какой-то загадочности. «Словно божество сошло с небес!» Хуа Чэн впервые поверил в небожителей. В одного точно. — Кто ты такой? — он не знал, смогла ли бы его понять эта плачущая статуя, но вопрос все же вырвался у него вслух. — Я Счастливый Принц. Так меня зовут люди, — голос у статуи оказался вполне человеческий. Совсем молодой, такой приятный, словно мерно журчащая вода. Но такой тихий, что, казалось, лишь птицы могли услышать его. — Вот ведь! И какой же ты счастливый, раз устроил тут такой ливень?! Вот, все перья мне намочил, — Хуа Чэн усмехнулся и принялся кружить у лица Принца. — И правда, — на секунду показалось, что статуя улыбнулась шире. — Это не мое настоящее имя. Подлинное уже все забыли. — И как же тебя звали? — Хуа Чэн недоверчиво приблизился к неподвижным глазам, но сапфиры в глазницах ничего не выражали. — Се Лянь, милая ласточка, — Принц ласково обратился к кружившей птице, что явно не могла понять, как эта груда золота издавала звуки. — Понятно. Буду тогда звать тебя по имени. А я Хуа Чэн. — Разве у птиц бывают имена? — Се Лянь, казалось, искренне удивился. Хуа Чэн чуть не засмеялся, представив, как бы поползи вверх брови, будь этот Принц живым. — У меня есть! — птица важно села на плечо Принца и принялась оглядывать статую сверху. Судя по шикарным одеждам и старательно расписанному мечу, этот Се Лянь был важным человеком. — Хорошо, — Принц тихо засмеялся. Из-за особенностей статуи смех был похож на звон маленьких колокольчиков. — Когда-то я тоже был таким живым и своенравным, мил… Хуа Чэн. Я жил в роскошном дворце, где царило веселье. Каждый вечер устраивались балы, где люди в пестрых нарядах и с улыбками на лицах заглушали музыку своим смехом. Но мой дворец был окружен огромной стеной, и мне, к моему стыду, было совсем не интересно, что же за ней, — Се Лянь, казалось, грустно вздохнул на этом моменте. — Я жил в роскоши и наслаждениях. И умер очень глупо, — Принц замолчал на секунду, а затем, не услышав никаких вопросов от своего гостя, продолжил. — Моей душе суждено было вознестись, но почему-то она застряла в этой статуе. И теперь, когда я сижу здесь, наверху, я вижу всю скорбь и нищету, что окутали мою столицу. И год за годом все то же самое. Люди позабыли меня, одно поколение сменяло другое, но человеческая тоска не уходила из этих мест, присосавшись пиявкой к каждому жителю. И пусть я всего лишь кусок железа с оловянным сердцем, мне трудно удержаться от слез. «Так ты и не золотой? Да уж, не очень-то и счастливый этот Счастливый Принц», — Хуа Чэн равнодушно окинул взглядом город, погруженный во тьму. Се Лянь же, не особо чего-то от него ожидая, принялся говорить дальше. — Я давно наблюдал за одной женщиной, что живет в тесном переулке за углом. Дома там такие серые, покосившиеся. Людям неприятно на них смотреть, поэтому все, кто там проходит, ускоряют шаг и старательно прячут лицо в воротники. Так вот, женщина эта такая изведенная тягостями, не старая, но уже с довольно глубокой сединой и еле видными морщинами. Она искусная швея. И прямо сейчас она выполняет очень трудный и важный заказ: вышивает цветы на платье одной из богатейших придворных дам, — Се Лянь замолк на мгновение, видимо, о чем-то вспоминая. — У женщины болен сын. Я видел его. Это хороший юноша, что раздавал бедным детишкам-попрошайкам яблоки. Сейчас ему очень плохо, а у матери нет денег, чтобы даже купить лекарства. Та дама, отказалась платить заранее. — Зачем ты все это мне рассказываешь? — Хуа Чэн непонимающе вспорхнул с плеча и начал кружить вокруг головы Принца. — Хах, ты прав, я много говорю, прости, — создавалось впечатление, что Принц готов был сейчас вот-вот разомкнуть губы и засмеяться уже с полной силой, но статуя оставалась неподвижной. — Ты можешь вытащить рубин из моего меча и подбросить ей? Пусть у них все будет хорошо. — Зачем мне это делать? — Хуа Чэн хмыкнул, но все же посмотрел в сторону домов, о которых ранее упоминал Се Лянь. — В чем смысл? Мне нужно лететь. В Египте сейчас тепло, а здесь такая скука. — Смысл в счастье, — Принц, казалось, нисколько не обиделся на равнодушный тон его гостя. — В счастье? — Да. Я должен был оберегать этих людей, когда был живым, но меня поглотили удовольствия. А сейчас же, я закован в камень и ничего не могу поделать, чтобы хоть как-то облегчить судьбу своих подданных. Я хочу, чтобы люди были счастливы, тогда я сам буду счастлив. — Это странно, — Хуа Чэн задумался и случайно отлетел чуть дальше, чем планировал, но снова вернулся к статуе. — Разве можно быть счастливым из-за чужих чувств? — Люди могут, — в темноте показалось, что Се Лянь кивнул. Но это были лишь игры лунного света. Хуа Чэн решил, что чем быстрее с этим расправится, тем скорее сможет хорошенько отдохнуть. А завтра он бы вылетел в Египет. Там уж точно было теплее и не так тоскливо, как в этом городе. Хуа Чэна почему-то взволновали слова Се Ляня. Как мог человек быть счастливым только из-за радости другого? Это же бред. Почему его эмоции зависели от каких-то посторонних людей? Все же человеческое сердце очень глупое. Одинокая ласточка этой темной тихой ночью порхала над городом, сливаясь с этой плотной тьмой. Ни один даже самый внимательный зоркий глаз не смог бы усмотреть эту сумасшедшую птицу, что променяла тепло юга, на их душный городок. Одна прелестная дама, выйдя на балкон, чтобы подышать ночным воздухом, приняла резвую птицу за тусклую падающую звезду. Уж очень быстро она промелькнула на фоне неба. Хуа Чэн добрался до нужного окна. Его взору предстала убого обставленная комнатушка, которая больше походила на какую-то кладовку тканей и ниток. Это так здесь жили искусные швеи! Возле покосившегося деревянного стола сидела женщина, устало потирая свои зудевшие глаза. Хуа Чэн заметил, что по щекам ее текли слезы. Почему-то в голове возникла мысль, что Принц плакал красивее. Женщина не издавала ни звука, боясь побеспокоить только что уснувшего сына, что лежал в кровати в углу их комнаты. Юноша тяжело дышал, комкал края потрепанного одеяла, грозясь разорвать дряхлую ткань. Нахмуренные брови и поджатые губы указывали на то, что даже в своем беспокойном сне человек вовсю боролся за жизнь. Что-то в Хуа Чэне дрогнуло тогда от этой картины. Наблюдать за этими двумя было слишком трудно, поэтому ласточка выплюнула драгоценный камень на стол и тут же скрылась во мраке. Се Лянь очень обрадовался, увидев, вернувшегося нового друга. Его гость был уже не таким строптивым и разговорчивым. Словно что-то в нем поменялось за эти минуты, но Принц не стал расспрашивать того. Птица снова легла на колени статуи и, казалось, заснула. Се Ляню было так жаль, что он не мог аккуратно погладить эту интересную ласточку, но тут же до него вновь донесся знакомый тонкий голос. — Сегодня ночью я буду здесь, так и быть. Ночь тут пока не такая уж и холодная, а ты вроде приятный собеседник, — Хуа Чэн хотел, чтобы его тон казался как можно бесстрастнее, но Принц все равно что-то уловил в его словах и тихонько рассмеялся. — Спасибо, Хуа Чэн. Я рад, что встретил тебя, — путник вздрогнул. Все же было очень непривычно, когда кто-то называл его по имени, произнося при этом каждый звук с какой-то странной нежностью. — Ты уже счастлив? — Хуа Чэн вновь посмотрел на Принца, что все улыбался кому-то незримому. Отчего-то хотелось думать, что сейчас эта улыбка искренняя и обращена лишь ему одному. — Думаю, что да, — Се Лянь тихо прошептал это с какой-то грустью. Ему ли не знать, что стоило ночи рассеяться, как все язвы этого города вновь обнажатся перед ним, разрывая его оловянное сердце. И зачем этот скульптор вообще сделал ему это сердце? К чему оно статуе? Ночь прошла спокойно. Утром Хуа Чэн решил размять крылья и осмотреть город. Счастливый Принц молчал, отчего создавалось впечатление, что все их ночные разговоры лишь приснились ласточке. Не дождавшись хоть одного слова, птица взлетела и принялась кружить над столицей. Город весь наполнялся звуками. Отовсюду были слышны людские голоса, обрывки каких-то мелодий, звон посуды, стук проезжавших по дорогам повозок. Прелестные дамы кокетливо хихикали, когда потенциальные кавалеры, как-то уж слишком масляно улыбаясь, подавали им руки. Детишки в лохмотьях маленькими стайками весело кричали, убегая от красного пекаря, что грозно махал им вслед скалкой. Какая-то юная девушка танцевала на одной из площадей, кружась подобно вот-вот готовящейся взлететь легкой птичке. Старик, что проходил мимо, с теплой улыбкой подбросил ей в потрепанную шляпку на земле пару монет. Хуа Чэн заметил и того самого юношу, что вчера беспокойно ворочался во сне. Он теперь сидел на крыльце и начищал темные ботинки. Выглядел он уже почти абсолютно здоровым. Лишь небольшая бледность с каким-то зеленоватым оттенком еще свидетельствовала о недавней болезни. Матушки его не было нигде видно. Похоже, та повезла платье заказчице. Хуа Чэн вдруг порадовался за эту семью. Теперь у них все должно быть хорошо. Наверное, Се Лянь сейчас был тоже счастлив. При мысли о Принце кольнуло что-то внутри, но ласточка лишь несколько стыдливо постаралась выбросить все это из головы. Пролетев еще несколько кругов, Хуа Чэн понял, что внешняя веселость и шумность этого города пыталась скрыть все то несчастное и искалеченное, что было в тех людях. Дети воровали, потому что им нечего было есть, а их родители пили с горя. Такая же судьба ждала и этих грязных мальчуганов и девчонок. Та красивая девушка, что порхала в танце, вчера вечером потеряла свою мать. Теперь ей не на что было жить, не было денег, чтобы оплатить похороны. Ее любимая матушка будет похоронена хуже собаки. Но она улыбалась, потому что плачущей танцовщице никто не подаст. А этот старик, что подкинул ей монет, с грустью осознал, что у него когда-то тоже была милая дочурка. Она так же резво танцевала и звонко звала его к себе. Старик заплакал, вспомнив, как нашел свою дорогую девочку в кустах у дома в разорванной одежде. Она уже не дышала, но в безжизненно прикрытых глазах виднелись недавние слезы. В волосах запутались лепестки роз. Она любила украшать себя цветами. Хуа Чэну сделалось невыносимо больно, когда он наблюдал за всем этим. В груди стало очень тяжело, и эта тяжесть странно тянула вниз. Летая прежде над другими городами, он никогда не обращал внимания на дела людишек. Ему было неинтересно наблюдать, чем те занимались, как жили и что чувствовали. Он видел лишь красивую картинку, но не то, что скрывалось за ней. Поэтому сейчас для него по-новому открылась жизнь этих загадочных существ, прикованных к земле. Им не дано ощутить радость полета, да и от своего существования они получали столько страданий. За что небеса возненавидели этих людей? Хуа Чэн вернулся к статуе под вечер. Пора было прощаться. Он не мог больше задерживаться, ведь начинались холода. В ночном воздухе уже чувствовалась зимняя морозность. Счастливый Принц снова ожил и поприветствовал своего нового друга. Хуа Чэн привычно сел на его колени и зачем-то принялся рассказывать, как прошел его день. Другие ласточки всегда так делали, прежде чем заснуть. Се Лянь внимательно слушал его, иногда что-то переспрашивая или дополняя. Хуа Чэну было так спокойно разговаривать с ним. Казалось, этот Принц понимал его лучше, чем все его высокомерные сородичи, что постоянно перебивали друг друга. Ласточкам важно было рассказать о себе, а вот о других они не думали совсем. Да и нужно ли было? — Ну, спасибо, что выслушал, — Хуа Чэн снова взлетел и принялся мельтешить возле лица Се Ляня. — А мне пора в путь! Уже холодает. Ух, в Египте так тепло и красиво! Там такие пирамиды, такие богатые постройки! Хотелось бы остаться там навсегда! — Хуа Чэн, пожалуйста, подожди! — вдруг взмолилась статуя. — Не улетай сегодня! — Но мне пора! — его начинало немного злить, что Принц отказывался его отпускать, хотя заранее знал о его намерении улететь. — Еще один день. Пожалуйста! — Се Лянь, столкнувшись с тишиной в ответ, продолжил. — В том доме с зеленой крышей на чердаке сидит юноша. Недавно он сделал предложение своей любимой девушке. Но сейчас им просто не на что сыграть свадьбу. А отец невесты уже подыскал ей другого жениха. Побогаче. Пожалуйста, давай поможем влюбленным! — Почему бы ей сразу не полюбить того, у кого имелись деньги? — непонимающе повернул голову Хуа Чэн. Эти люди были слишком странными. Влюблялись, а потом страдали. — Любовь, не выбирают, — со смехом в голосе сказал Се Лянь. — Отнеси ему еще один камень. Хуа Чэн спустился к мощному мечу Принца и покружил вокруг него в поисках еще одного рубина. Но камней больше не было. Меч был пуст. — Эм, может, ты уже подзабыл, но запас твоих рубинов иссяк, — Хуа Чэн усмехнулся над незадачливостью Се Ляня, но тот никак не засмеялся в ответ. — Верно. Рубин был один. Поэтому вырви сапфир из моего глаза, что… — Нет! Ты с ума сошел! — Хуа Чэн отшатнулся от Се Ляня, чья улыбка из-за тени показалась ему на миг какой-то устрашающей. — Пожалуйста, возьми этот сапфир! Мне он ни к чему! Я статуя, я не могу чувствовать боль. Осчастливь меня вновь. Хуа Чэн немного поколебался, прежде чем вновь приблизиться к лицу Принца. Какое-то нехорошее предчувствие посетило его в это мгновение. Он еще раз оглядел аккуратное правильное лицо статуи, а затем клювом впился в края яркого синего камня. Когда сапфир поддался, Хуа Чэну на секунду послышался сдавленный болезненный стон, но Се Лянь не сказал ни слова. Но от этого внутри что-то закололо еще сильнее. Было страшно теперь смотреть на лицо Принца, осознавая, что в груди от этого все горело и сжималось. Хуа Чэн долетел до того самого дома, о котором ему говорили. У окна сидел молодой человек, что с каким-то отчаянием подсчитывал разбросанные по полу монеты. Волосы его были спутаны, а под глазами залегли темные круги, похожие на свежие синяки от драки. На стуле в отдалении лежал букет благоухающих цветов, стебли которых были завернуты в мокрую тряпку. Похоже, завтра с утра парень намеревался пойти к невесте. «Тебе бы поспать, а то твоя любимая сбежит от такого чудища!» Хуа Чэн хмыкнул и кинул на пол яркий сапфир, что когда-то был глазом его Принца. Послышался глухой стук, а затем радостный вскрик и тихое тяжелое топанье. Похоже, этот влюбленный бедняк сейчас радостно приплясывал, наверняка думая, что сами боги благословили их брак. Хуа Чэн усмехнулся. Богам все равно на такие мелкие людские страдания, но эти людишки во всем усмотрят их благосклонность. Единственным реальным небожителем, страдающим от человеческих бед, был Се Лянь. Вид статуи уже с один глазом удручал. Принц казался побитым и печальным. Хуа Чэну так хотелось его утешить, погладить по его волосам, что сейчас представляли собой лишь ребристую металлическую пластину. При жизни они наверняка были мягче самого дорогого шелка. А руки, что сейчас сжимали меч и персиковую ветвь, могли бы нежно погладить его, Хуа Чэна, в ответ. Когда-то, но не сейчас. — Ты в порядке? — Я счастлив, — Се Лянь тихо вздохнул. И снова послышались те странные радостные нотки в его голосе. Похоже, он не соврал. Он действительно был счастлив. Хуа Чэн удовлетворенно заснул. Счастье Принца вдруг успокоило его. Как будто внутри разлилось небольшое успокаивающее пламя. Было похоже на тепло весеннего солнца. Глупо, но до этого он никогда не испытывал ничего подобного. Раньше было так пусто внутри. Единственное ощущение, что его преследовало, — это чувство голода. Следующий день встретил Хуа Чэна хмурыми плотными тучами. Было уже довольно прохладно. Вот-вот грозился пойти дождь, но небо все никак не могло расщедриться, чтобы показать жалким людишкам свои слезы. Проснулся сам Хуа Чэн аж в середине дня. Всю ночь его одолевали какие-то обрывочные сны, где странные голоса молили о помощи, в то время как кто-то прижимал его самого нежно к груди. Это было странно. До этого сновидения редко посещали его. Да и в основном даже там он летал среди облаков. Сегодня же ему было непривычно плохо. Что-то внутри разрывало его на части. Казалось, что из него выщипывают перья. Он однажды видел, как люди вырывали их у других птиц, не внимая их крикам страха и боли. Се Лянь тихо спросил, как спалось его другу. Хуа Чэн соврал, что очень хорошо, а затем зачем-то игриво заметил, что на коленях Принца очень удобно. Статуя на это лишь тихо звонко засмеялась. Хуа Чэн уже почти привык к ее неподвижности. Но тут же Се Лянь снова сделался серьезным. Это угадывалось по небольшому покашливанию, что глухо доносилось откуда-то изнутри. — Хуа Чэн, выполни мою последнюю просьбу, прошу, — голос Принца странно дрогнул. — Что случилось? — Хуа Чэн соскочил с колен статуи и вновь приблизился к лицу. — Там на торговой площади у ворот стоит девочка. Вся в лохмотьях, такая маленькая, тоненькая. Она продает различные безделушки. Сегодня утром я видел, как несколько взрослых парней отобрали у нее товар и избили. Теперь она боится возвращаться домой, ведь без денег ее изобьют уже родители. — Люди могут быть так жестоки со своими детьми? — Хуа Чэн, казалось, совершенно искренне поразился этому. — Могут, — голос статуи подхватил ветер, унося его слова эхом. — Что мне сделать? — Возьми мой последний камень и отдай ей, — Се Лянь тихо выдохнул. Могла ли статуя дышать? — Ни за что! Я не буду этого делать! — Хуа Чэн сказал этого очень громко и грозно, но голосок ласточки был со стороны похож лишь на жалобный писк. А так хотелось рычать подобно льву. — Но Хуа Чэн… — Нет! Ты тогда ослепнешь! Я не хочу причинять тебе боль! — внутри снова что-то обожгло. Было похоже на массивный уголек, что разгорался только сильнее. — Пойми же, я лишь статуя. Обо мне уже никто не вспомнит, никто не взгрустнет. А людям нужно жить сейчас. Им нельзя тратить свою драгоценную короткую жизнь на страдания! Пожалуйста, — Се Ляню самому очень хотелось в этот момент заплакать. Но не от страха, а от той печали, что съедала его. Наверное, не видеть всех этих страданий будет даже лучше. — Хуа Чэн, милый, сделай это! Клюв нерешительно коснулся последнего камня. Хуа Чэн на секунду посмотрел в синий сапфир, увидев свое отражение. Из-за этого сделалось еще больнее. Рывок, и камень поддался. И снова тихий вскрик. Хуа Чэн жалел, что не умел плакать. Как бы ему хотелось сейчас нежно обнять эту глупую статую, что думала обо всех, кроме себя. Будучи не в силах больше смотреть на раненого Принца, он высоко взлетел и направился к той самой девочке, что удостоилась благосклонности этого металлического божества. Эта кроха была, действительно, довольно жалкой. Она сидела, подобрав под себя колени и тихо всхлипывала. Все ее голые ножки и ручки были усыпаны россыпью темных уродливых синяков. Волосы слиплись из-за грязи, куда, видимо, толкнули девочку. Осознание, что такое хрупкое несчастное создание могло еще больше сегодня натерпеться боли в своем же родном доме, вырвало из горла Хуа Чэна какой-то отчаянный несдержанный вскрик. Камень упал прямо девочке в руки. Та посмотрела на драгоценность неверяще, а потом заплакала еще сильнее и принялась молиться, вскидывая в немой благодарности руки к небу. Такому же хмурому и абсолютно глухому. Хуа Чэну сделалось невыносимо плохо. Внутри все сжималось, пронзая его насквозь. Хотелось кричать, плакать, рвать все на своем пути. Его Принц остался теперь совсем слепым. Это так несправедливо! Почему боги, которых так превозносили люди, так жестоки? Зачем нужна была жертва Се Ляня, готового отдать все ради каких-то глупых несчастных людишек, что даже имени его не знали? Хуа Чэн несдержанно принялся громко кричать. От боли и печали, что иголками протыкали его изнутри. Все тело болело, воздуха стало не хватать. Он не помнил, как рухнул. Он лежал где-то у реки, судя по шуму волн. Хотелось, чтобы его забрал прилив, избавив от этих страданий. Как это невыносимо. Тело снова скрутило. Хуа Чэн широко раскрыл клюв, пытаясь как будто выплюнуть тот камень, что давил на все его внутренности. Но из-за этих попыток было еще больнее. А в мыслях была лишь нежная и умиротворенная улыбка его Принца. Того, кто был таким добрым, ласковым и чувствительным. Чье оловянное сердце было мягче многих людских. Хуа Чэн прохрипел еще громче, а затем весь мир погрузился во мрак. Солнце уже почти зашло за горизонт. Шелест сухих листьев смешивался с шепотом реки, что нежно убаюкивала своими волнами уходившее дневное светило. Тусклые редкие звездочки, постепенно выглядывали на небе, боясь еще засверкать в полную силу. Хуа Чэн устало разлепил глаза. Голова ужасно гудела, а в груди что-то жгло. Было больно и тяжело. Но его уже не выкручивало так сильно, как несколько часов до этого. Ему казалось, что он тогда умер, но, похоже, он просто потерял сознание от мук, что ему довелось испытать. Хуа Чэн устало вздохнул и вдруг удивленно осознал, что все, что его окружало, как будто стало меньше. Та заброшенная перевернутая лодка, у которой он приземлился, те камни, что выглядывали из песка, даже небо стало как-то ближе что ли. Страшно. Хуа Чэн испуганно закрыл глаза рукой… — Что? Какого вообще? — он с ужасом посмотрел на свою новую конечность и принялся нелепо ползать зачем-то по песку, словно пытался отдалиться от своей же руки. Как ни странно, но из другого плеча тоже выросла эта несуразная рука с пятью длинными пальцами. Снизу же маленькие лапки сменились длинными человеческими ногами. Это казалось кошмаром. Хуа Чэн постарался подняться на обретенные ноги, что неуверенно покачивались под его весом. Почему-то сейчас, с высоты его роста, у него резко закружилась голова. Он летал до самых облаков, не боясь ни молнии, ни грома, но сейчас его постыдно мутило на высоте человеческого роста. За спиной же что-то оттягивало назад. Подумав, что гадать бесполезно, Хуа Чэн боязливо подошел к реке, с минуту не решаясь посмотреть в водную гладь. Крепко зажмурившись, он все же нагнулся и резко распахнул глаза. В первую секунду он не понял, кто смотрел на него из отражения. Там был молодой симпатичный юноша с раскосыми глазами, немного угловатым лицом и бледной кожей. Длинные темные волосы, похожие своим цветом на саму ночь, спустились с плеча и кончиками дотронулись поверхности воды. Одет этот человек был в белую рубашку на пуговицах и красную кофту, чтобы была туго перевязана широким ремнем на талии. На ногах были темные штаны и облегающие голень сапоги. Хуа Чэн неуверенно коснулся своего лица. Оно было таким мягким на ощупь. Он попробовал провести ногтем по скуле, но тут же тихо шикнул. Кожа людей слишком нежная. Длинные волосы несколько оттягивали голову, но были очень шелковистыми и как-то еле уловимо приятно пахли. «Люди такие прекрасные». Почему-то снова вспомнился Се Лянь, что так спокойно улыбался своими тонкими губами. — Се Лянь! — Хуа Чэн вскрикнул и дернулся. Послышалось недовольное бульканье воды. — Мне нужно к нему! Хуа Чэн хотел побежать, но вдруг что-то сзади сильно притормозило его. Он недовольно обернулся на свой балласт и потерял дар речи. Крылья. Черные гладкие, словно покрытые воском, крылья торчали у него из-за спины. Единственное напоминание о том, кем он был при рождении. Рука нерешительно коснулась собственных перьев. Это было странно, до этого Хуа Чэн не знал, какие они на ощупь. Такие мягкие и слегка скользкие. Они уверенно распушились и разошлись в стороны по велению своего владельца. От каждого их взмаха все вокруг обдувало сильным ветром. Река взволновалась еще больше и испуганно отпрянула от берега. Хуа Чэн блаженно прикрыл глаза и, наконец, взлетел. И город теперь был из-за его изменившихся размеров действительно ближе, вначале было даже впечатление с непривычки, что он падал. Поэтому Хуа Чэн поднялся еще выше, чтобы не привлекать внимания. Он полностью слился с тьмой, что так нежно приютила его. Но даже теперь, когда он был почти человеком, воздух все равно казался слишком холодным для него. В легких послышался какой-то хрип. В этот момент Хуа Чэн осознал, что его голос тоже поменялся. Теперь не придется так надоедливо пищать, крутясь у лица Принца. Юноша бездумно прикусил губу и полетел быстрее. Он хотел вновь показаться тому, кто завладел всеми его мыслями. «Вот он удивится, увидев меня! Хах, теперь я уже не та мелкая ласточка!» Но как только он подлетел к статуе, грудь Хуа Чэна вновь сдавило тисками. Как он мог забыть, что его бедный Принц теперь абсолютно слеп?! Как он мог не вспомнить, что сам же вырвал ему глаза?! Горло тут что-то сжало, а глаза сильно защипало. Эти чувства были такими неприятными. Неужели все люди испытывали это? — Ваше Высочество? — он неуверенно приземлился рядом со статуей и рухнул на колени перед Принцем. Почему он обратился к нему именно так, он не знал. — Что? Кто здесь? — Се Лянь обеспокоенно принялся спрашивать куда-то в пустоту. Хуа Чэн сглотнул и крепко зажмурился. Он впервые видел Се Ляня так близко. Теперь он показался ему таким маленьким и хрупким. Его Принц был таким же человеком, закованным в эту железную клетку. И он никогда больше не сможет даже увидеть отблеск мира, который так ему был дорог. Хуа Чэн беззвучно зарыдал. Совсем как та женщина, которая безмолвно страдала из-за своей невозможности помочь любимому сыну. Человеческие чувства, как они были сложны! — Это я, Ваше Высочество. Хуа Чэн, — он нежно одной рукой дотронулся холодного колена Принца. Как же хотелось почувствовать ту же нежность кожи, что Хуа Чэн сегодня обнаружил у себя. — Хуа Чэн? Моя ласточка? Но почему… — Се Лянь, казалось, совсем растерялся. Юноша тихо усмехнулся, все так же поглаживая его. — Не знаю. Мне стало так плохо. Грудь всю жгло изнутри. А когда я очнулся, то стал уже таким. Человеком, — он поднял глаза и посмотрел на лицо Принца. — Теперь я тебе не нравлюсь? — Не говори глупостей, — Се Ляня так позабавил этот обиженный тон. — Ты прекрасен в любом облике. Я бы очень хотел на тебя взглянуть. По голосу ты очень красив. — Ты мне льстишь, — Хуа Чэн засмеялся громче, одной рукой утирая текшие до этого слезы. — Ваше Высочество, почему мне все еще так тяжело? Что-то внутри словно камень тянет меня вниз даже в полете. Оно так трепещет. — Это человеческое сердце, — статуя тихо задрожала изнутри. — Оно очень тяжелое. «Поэтому люди прикованы к земле!» — эта мысль как-то сразу пришла в голову Хуа Чэну. Летать с таким жгучим булыжником внутри было слишком тяжело и опасно. — Оно такое горячее, — он положил голову на колени Принца, а левой рукой принялся поглаживать холодные пальцы, что сжимали меч. Так хотелось их согреть. — Оно так сильно бьется, когда я рядом с тобой. Се Лянь принялся глухо кашлять от такого простодушия. Хуа Чэн удивленно посмотрел на застывшее лицо. Разве может статуя подавиться воздухом? Но Принц что-то неразборчиво произнес в свое оправдание и снова затих. Хуа Чэн устало прикрыл глаза, все по-прежнему не выпуская прохладную руку из своего захвата. И все же как же ему хотелось почувствовать мягкость чужой кожи. — Наверное, я днем, снова смогу стать ласточкой. Мне кажется, я могу менять свою форму, — статуя от его голоса снова отмерла и привычно вздрогнула изнутри. — А еще у меня остались крылья. Они такие большие, я могу ими раздувать ветер. — Так ты теперь как ночной ангел, — Се Лянь коротко посмеялся. — Скорее уж, я демон, — Хуа Чэн резко захохотал, оглянувшись на свои смоляные крылья, сливающиеся с ночной темнотой. Нет, ангелы такими не бывают! — Се Лянь, в тебе же еще есть сердце, да? — Да, — раздался небольшой звон. — Тот, кто делал эту статую, сделал мне сердце. А что? — Поэтому ты еще здесь, — Хуа Чэн утомленно закрыл глаза, и бережно кончиками пальцев обвел каждую твердую складку одежды своего Принца. — Тот, чье сердце такое большое и такое горячее, не может оторваться от земли. Се Лянь ничего не ответил. Ему было стыдно признаться, но теперь он немного смущался Хуа Чэна. Было проще, когда тот был дерзкой ласточкой. Сейчас же перед ним сидел нежный юноша, что с такой любовью сжимал его руку, что не могла больше ничего чувствовать. Но вот эти касания все равно были подобны огню, что плавили упрямый металл. Так непередаваемо хотелось посмотреть на него. Все это походило на злую шутку. Несколько столетий его заставляли внимательно смотреть на все человеческие страдания, а теперь, когда он всего лишь желал увидеть лицо одного человека, он по собственной воле был лишен зрения. — Хуа Чэн! — Принц вдруг вспомнил, что этот юноша сейчас не должен быть рядом с ним, ему пора было улетать. — Ты должен быстрее лететь в Египет! Ох, прости, что я задержал тебя! — Ваше Высочество! — Хуа Чэн приподнял голову и слабо улыбнулся. — Я никуда больше не полечу. Я буду здесь. Я стану глазами своего Принца. Он хотел сказать что-то еще, но его голова снова устало опустилась на колени. Он вдруг почувствовал себя таким вымотанным, а тело его словно было наполнено свинцом. Как же хотелось остаться в таком положении навсегда. С этого дня все поменялось. Днем Хуа Чэн был в облике ласточки и суетливо облетал город, чтобы вечером уже, обняв колени Принца, рассказать ему обо всем, что он увидел. И было в этом что-то такое трепетное и странное. Эти взваленные новые обязанности нисколько не тяготили юношу. Ему было приятно делиться своими впечатлениями с Се Лянем, тихо звать его по имени и бережно поглаживать его руки. Хуа Чэну вообще нравилось касаться его. Возможно, это было лишь его воображение, но ему чудилось, что статуя тоже как-то нагревалась, когда он прикасался кончиками своих пальцев к металлической коже. Как же ему хотелось увидеть живого Принца! Он наверняка прекрасен! А еще, наверное, пахнет персиком. От таких мыслей часто кружилась голова, но почему-то озвучивать их было как-то боязно. Он не хотел оскорбить Се Ляня. Принц с удовольствием слушал все, что ему говорил Хуа Чэн. Когда-то он искренне громко смеялся, а когда-то тихо всхлипывал. Плакать он больше уже не мог, так как лишился глаз. Но даже не видя своего друга, Принц испытывал к нему нежную привязанность, то чувство, которое он никогда не ощущал за всю свою жизнь. Хуа Чэна хотелось обнять. Оловянное сердце глухо звякало в глубине статуи. Возможно ли, что ему, проклятому Счастливому Принцу, дали шанс на то самое прекрасное, ради чего живут люди? Вот только кто мог полюбить статую? И зачем? Хуа Чэн с жаром рассказывал о своих путешествиях. Он говорил и о Египте, о горах золотого песка, о высоких пирамидах, наполненных сокровищами, о важных богатых людях, чьи драгоценности ослепляли даже птиц, о странных верблюдах, что могли идти сутками напролет, бездумно глядя вдаль. Се Ляню очень хотелось все это увидеть, а Хуа Чэн смеялся, что даже в своей новой форме не смог бы поднять всю его величественную металлическую конструкцию. Принц тогда звонко захохотал, а Хуа Чэн сделал вид, что чем-то подавился и глухо закашлялся. Все тело неконтролируемо дрожало от холода. Легкие болели все сильнее, но он не решился говорить об этом Се Ляню. В один из их таких вечеров Хуа Чэн устало обнимал колени Принца, пока тот о чем-то тихо думал. Все рассказы юноши не давали ему покоя. Пусть он лишился зрения, но люди все еще были несчастны, они никуда не делись. Он сам часто слышал протяжный людской плач. Плакали женщины, дети, мужчины, старики, даже животные. Все вокруг было погружено в какой-то траур. Зима уже начинала свирепствовать, наверняка жителям было не на что купить даже спичек. Дети снова слонялись по переулкам голодные. Мужчины, в тоске напившись, замерзали насмерть где-нибудь в редких сугробах. Женщины босиком побирались по богатым домам, пока их не избивали какие-нибудь уставшие от такого важные богачи, которые за обеденным столом ждали визита не менее важного гостя, а не растрепанной нищенки. Зимой умирало много людей. Се Лянь много столетий наблюдал за этим не в силах сомкнуть своих глаз. Но сейчас он все равно слышал эти стенания. Ему было невыносимо от этого. — Хуа Чэн, ты слышишь меня? — юноша, судя по движениям проснулся. В последние дни тот все дольше и дольше спал. Он уже реже летал по городу, отшучиваясь, что ласточка в такое время года выглядит глупо. Ночью он старался привычно резво говорить с Принцем, но все чаще засыпал прямо посередине разговора. Се Ляню было неспокойно, но тот утешал его, что все в порядке. — Да. Что такое, Ваше Высочество? — как-то слишком наигранно бодро ответил Хуа Чэн. — Ты ведь в курсе, что я весь покрыт золотыми пластинами. Зачем они нужны? Можешь содрать их и отдать людям внизу. Я слышу их мольбы. Зимой так тяжело беднякам. — Я исполню твою просьбу, — он не стал в этот раз препираться и просто поспешно встал на ноги. Хуа Чэну вновь было необъяснимо больно наблюдать, как с каждым его движением его милый Принц лишался того блеска, что однажды привлек его самого переночевать здесь. Статуя с каждым разом становилась все неказистее. Се Лянь тихо усмехался, что теперь он уже не такой красивый. На что Хуа Чэн отвечал, что Принц прекрасен и без этой золотой обертки. Он ведь по-настоящему был красив, даже будучи облезлой железякой. Хуа Чэн подхватил золотые листы и широко развел крылья. Сегодня будет последняя ночь, когда ночной ангел спустит до людей благословение местного бога. Он забрасывал золото в дома, подкидывал их заснувшим попрошайкам, подкладывал в корзины припозднившимся старикам и детям. Одна из девочек тогда заметила его и в немом шоке упала на колени, принявшись жарко молиться. Так глупо поклоняться небесам, если чудеса случались на земле. Хуа Чэн улыбнулся ей и подкинул еще немного золота. Он встретил и того парня, что все же женился тогда в конце осени. Хмыкнув, он подложил в их с женой комнату парочку золотых листов. Не обделил он и милую танцовщицу, что тихо рыдала в ночи у окна. Это единственное время, когда она могла выразить свои истинные чувства. К ней сильный ветер принес на подоконник несколько блестящих пластин. Получил такое же послание и бедный старик, что страдал бессонницей и сейчас трепетно сжимал в руках портрет дочери. Вновь швея обнаружила в складках ткани блестящее сокровище и радостно заплакала. — Эти люди плачут даже тогда, когда все хорошо. Такие смешные! Хуа Чэн вновь закашлялся. Казалось, его легкие сейчас вывернуться наизнанку. Грудь болела, словно в нее налили чугуна. А перед глазами все плыло. Было холодно. Нужно было возвращаться к Се Ляню, но его качало из стороны в сторону. Дышать не получалось. Почему-то вспомнился недавний мужчина, что громко воскликнул, что ласточек в это время года не бывает. Их ведь действительно не бывает. Они не жили в таких условиях. Хуа Чэн содрогнулся в очередном приступе боли. В уголке рта показалась капелька крови. Как же сложно было жить. Уже к рассвету он добрался до Принца. Тот выглядел таким несчастным, маленьким и блеклым. Казалось, что даже улыбки не было видно. Без золота он весь сразу как-то потускнел и стал похож на ржавую груду металлолома. Но не для Хуа Чэна. В его глазах тот до сих пор был самым прекрасным божеством на этой земле. Самым удивительным, самым нежным, добрым и желанным. Он с глухим стуком рухнул перед ним на дрожащие колени. Се Лянь взволнованно спросил, что с ним случилось, но юноша лишь усмехнулся и осторожно дотронулся до его ног. — Прощай, мой милый Принц. Мне нужно уходить, Ваше Высочество. Я слишком долго пробыл здесь, пытаясь обмануть природу, — он с трудом привстал, чтобы посмотреть в такое родное лицо, черты которого уже изрядно поистерлись. — Ох, ты улетаешь в Египет? Я так рад! Будь там счастлив, Хуа Чэн! Как же хотелось поддакнуть этому, хотелось просто солгать. Но разве мог он обманывать человека, что был к нему так добр, что так ласково общался с ним, позволял спать у себя на коленях? Могли он просто солгать тому, из-за которого обрел это ужасное тяжелое человеческое сердце? Хуа Чэн не сдержался и снова тихо заплакал. Слезы появились как-то сами. Такая глупая человеческая натура. Эти существа были слишком слабыми, раз не могли контролировать даже собственные чувства. — Нет, я лечу не туда. Я жду своего конца, чтобы покинуть этот бессмысленный мир, — Хуа Чэн снова закашлялся. Так сильно, как еще не кашлял до этого. Его скрутило всего пополам. В грудь хлынуло что-то холодное и горькое. — Хуа… — Позволь быть с тобой до своего конца, — он болезненно зажмурился, вновь привставая. Ему так хотелось вновь увидеть ту самую улыбку вблизи перед тем самым мигом, как он перестанет что-либо чувствовать. — Я так хочу остаться с тобой. — Хуа Чэн, — голос Принца дрогнул. Могла ли статуя страдать? — Пожалуйста, не уходи. — Я жалею только о том, — юноша покачал головой, никак не отвечая Принцу, — Что не увидел тебя, когда ты был живым. Я так бы хотел быть рядом. Этот ничтожный хотел бы украсть у Принца поцелуй. — Так сделай это сейчас, — Се Лянь желал бы снова заплакать. Желал бы обнять этого несмышленого юношу, что сейчас, покачиваясь из стороны в сторону, стоял перед ним. Он видел много смертей, умирал сам, но никогда до этого ему не было так больно. Пусть он лишь слышал этот слабый голос и шаркающие шаги. Его оловянное сердце крошилось на мелкие кусочки. Хуа Чэн молча обнял плечи Принца, а затем несмело коснулся губ Се Ляня своими. Такими теплыми и подрагивающими. Случайно упавшая слеза попала прямо в их поцелуй, отчего он стал его горче. Се Лянь так желал прижаться к юноше плотнее, защитить его от когтей смерти, что уже вспарывали тому грудь. Зачем ему дано было полюбить, если он не мог защитить самого дорогого для себя человека? Почему Хуа Чэн обрел столь страстное и пылкое сердце, но полюбил его? Кусок железа, из-за которого он же сейчас и мучился в агонии. Из-за которого так тихо плакал в их первый и последний поцелуй. Юноша тихо выдохнул в губы Принца, а затем, завыв от боли, затих. Лишь что-то маленькое и легкое рухнуло на колени облезлой статуи. Полумертвая ласточка прилегла, будто лишь отдохнуть на мгновение. Се Лянь тихо рыдал от бессилия. Сейчас он ничего не мог сделать. Никакие драгоценности не могли помочь его возлюбленному. Имело ли хоть что-то теперь смысл? Почему его счастье так легко отобрали? Честно ли это было? Принц чувствовал, как все внутри его металлической оболочки дрожало. Как же хотелось просто сейчас умереть. «О боги, дайте мне уже покой!» Его наказывали так, как не карали ни одного грешника. Почему мир отобрал у него того, кто показал ему истинное счастье? Зачем? Бедная птица, ставшая человеком! Остальные ласточки скажут, что та была слишком глупа. Люди же восхитятся ее любовью. Такие разные миры. — Ох, какой кошмар, боюсь, вы оказались правы! — толстый мужчина в нелепой шляпе, с трудом поднял голову, чтобы разглядеть непонятную металлическую статую, что сейчас с виноватым выражением покореженного лица уныло сидела на каком-то обшарпанном стуле. — А я вам говорил, господин глава, что эта статуя уже слишком уродлива! — желтый старик аж сплюнул, с презрением покосившись на Счастливого Принца. — Она позорит облик города! — Кошмар! Принц выглядит хуже нищего! Хах, вот умора! — маленький лысый мужичок в нелепом зеленом костюме весело расхохотался, схватившись за свой круглый живот. Толпа важных мужчин этим туманным утром внимательно осматривала статую, зачем-то еще и стыдя несчастный кусок металла. Площадь огородили, чтобы никакой прохожий не мешал столь важному процессу оценки состояния городского имущества. — Нет, со всей своей скорбью заявляю, что восстановлению это не подлежит, — вытянутый мужчина с зачесанными набок тремя волосками и оттопыренными ушами важно поправил очки, всматриваясь в опущенного со своего постамента Принца. — А я преподаватель института! — зачем-то добавил он, слегка повышая писклявый голос. — Да уж. Камней нет, позолота сошла, — один из рабочих почесал задумчиво голову. — Да и еще и птица дохлая тут. — Что? Птица? — глава тут же оживился и принялся расталкивать всех. — Тут не положено умирать птицам! Ох, нужно ввести это на законодательном уровне! Только мы приучили собак не гадить у домов важных людей, а тут еще птицы взялись! — Мда, такое неуважение! — маленький мужичок все продолжал наглаживать свой живот, что в зеленом костюме был похож на спрятанный арбуз. — Так что делать с этой железякой? — рабочий сплюнул соломинку, что до этого держал в зубах, и равнодушно отбросил ребром ладони еле дышащую птицу в снег. — Чтобы не было ее здесь! — угрюмо бросил глава и пошел прочь. — Ой, а металл переплавим на памятник доблестным чиновникам! — Что? Нет уж! Заслуженным преподавателям! — Хах, да кому вы нужны?! А вот советники по благоустройству… Толпа важных мужчин медленно разошлась, жарко споря о том, кому должны отлить следующий памятник, что украсит собой главную площадь Сяньлэ. Рабочий же кивнул своим подчиненным, чтобы те хватали инструменты. Те скучающе поплелись к своим ящичкам. — Ну что, дружище, готов послужить обществу на благо? — мужчина похлопал статую по плечу и усмехнулся. Как будто эта холодная груда металла могла ему ответить. «Мне нет смысла тут больше оставаться. А так я помогу чем-то людям. Конечно я готов!» — Се Лянь тихо усмехнулся. Ему было уже все равно, что хотели с ним сделать. Если его Хуа Чэну было суждено умереть, то и ему больше нечего делать в этом мире. Оставалось лишь надеяться, что его смерть послужит во благо. Но тут уже была не его забота. Пусть люди сами решают, что для них будет лучше. Рабочий вздрогнул и обернулся. Ему вдруг показалось, что эта облезлая статуя тихо захохотала. Он посмотрел в пустые глаза Принца и хмыкнул. — Наверное, ветер. Да и мне пора заканчивать пить, — он вновь выпрямился и как-то боком двинулся в сторону. — Эй, начинайте! Иначе его так легко не увезти и не расплавить! Хуа Чэн еле разлепил глаза. Над ним было серое пустое небо. Что-то похожее ведь он уже испытывал однажды. Но даже тогда было больно не так. И холодно. Все его внутренности сейчас были перекручены, а из горла доносились слабые хрипы. Дыхания уже почти не было. Но он еще был жив! Если бы он сейчас был в человеческом обличье, он бы обязательно улыбнулся. А еще… Се Лянь! Нужно сказать Се Ляню, что он еще жив! Пусть ненадолго, но у них еще есть жалкие крохи времени. Ему так много хотелось бы сказать своему Принцу. Пусть он услышит, как его всего распирало от чувств, когда он смотрел на его улыбку, как хотелось плакать, когда тот тосковал. Пусть он услышит, как его желали крепко обнять, провести рукой по волосам и никогда не отпускать. Все так знакомо для людей, но так ново для простой глупой птицы, что обрела такое неподъемное сердце. Хуа Чэн с трудом перевернулся. Крылья все еще не слушались его. Кажется, он упал с высоты, потому что внутри словно все было расколото на мельчайшие осколки. Он лежал на снегу, иначе почему все его маленькое тельце так мелко дрожало. Впереди слышались шаги людей и мужская ругань. А еще был сильный металлический лязг. Кто-то с силой долбил по чему-то, проклиная при этом какую-то железяку. Инструмент жалобно кричал. — С головы давай! Чего ты церемонишься с ним?! Что-то ухнуло в маленьком ослабшем теле. Хуа Чэн повернул голову туда, откуда раздавался звук. Трое мужчин стояли с огромными молотками, напильниками, пилами и еще каким-то инструментами и поочередно замахивались на хрупкую старую статую, что вся была уже помята от ударов. Персиковая ветвь откололась и лежала на земле под чьими-то ногами, а меч с тонкой кистью руки сейчас отбрасывали в какой-то ящик. Один из мужчин старательно двигал в это время рукой из стороны в сторону, из-за чего раздавался противный скрип. «Ваше Высочество! Се Лянь!» Хуа Чэн отчаянно закричал. Нет, они не могли убить его бога, не могли так варварски изувечить того, кто любил людей больше жизни. Кто отдал им свои глаза, свое тело, свою душу. Так не могло все закончиться! Это лишь кошмар, что виделся ему в предсмертной агонии! Люди, остановитесь! «Се Лянь! Милый Принц, пожалуйста, закричи!» Но статуя лишь все так же смутно улыбалась, даже когда ей ударили прямо в лицо. Хуа Чэн кричал, старался кричать, но звуки застревали в горле, что сейчас заполнялось кровью. Как он хотел сейчас стать вновь человеком, чтобы придушить всех этих мерзавцев, что измывались над его возлюбленным. Ему, наверное, так больно. Намного больнее, чем Хуа Чэну, что сейчас просто лежал и задыхался, желая скорее умереть, чтобы не видеть этого. Его Принц больше не мог дать ничего этим смертным, и он оказался не нужен. Люди любят тех, от кого есть польза. «Ваше Высо…» Огромный страшный инструмент сверкнул, а затем раздался громкий лязг металла. Помятая голова наконец-то отлетела, на что поднялось бурное ликование. Хуа Чэн взвыл. И этот крик не был похож на писк ласточки. Это был звук боли, беспомощности и отчаяния. Он ненавидел сейчас себя, ненавидел этот мир, что заставил его Принца страдать. Почему он не умер этой ночью? Сердце вдруг что-то проткнуло как будто насквозь. Хуа Чэн дрогнул и последний раз позвал Принца по имени. Больше ласточке не суждено было произнести и звука. — Что это? Ты слышал? — мужчина испуганно оглянулся и ткнул своего товарища в плечо. — Ага, как будто кто-то кричал подобно зверю. Ух, не по себе мне. — А вдруг это Счастливый Принц разгневался на нас? — Не несите чепухи! Металлические штуковины ничего не чувствуют. Сомните его еще немного и несите на переплавку! Рабочие переглянулись и продолжили колотить бесформенную груду железяк, пока из нее не вывалилось что-то круглое и оловянное. Оно обогнуло стоящих мужчин и покатилось по земле. Странная потрескавшаяся кругляшка остановилась лишь у трупа птицы. Главный рабочий лишь хмыкнул, и, подобрав этот мусор, скинул все брезгливо в мусорный бак. Людям не нужно церемониться с тем, что утратило пользу. А в это время далекие небеса содрогнулись от пронзившего их грома. Все небожители суетливо попрятались в своих дворцах, чтобы не стать случайной жертвой нового могущественного бога. Что за повелитель явился им сегодня? Уже тысячу лет никто не возносился из смертных, а тут такая мощь! Кто же этот незнакомец? Бог войны? Бог грозы? Может, повелитель стали? Или огня? Великое божество богатства? Или уже ужасающий сеятель бедности? Кто смог потрясти небеса? Что обладало такой мощью? — Добро пожаловать, Ваше Высочество! Мы долго вас ждали! — высокая женщина в черном вежливо поклонилась, но улыбка так и не тронула ее губы. — Где я? Я же умер, — Се Лянь зажмурился от столь яркого света, что окружил его. Мысль о том, что он мог видеть, как-то не сразу удивила его. — На Верхних небесах. Теперь вы новое божество, — женщина кивнула куда-то неопределенно вперед, призывая следовать за ней. Се Лянь послушно пошел, сначала чуть не споткнувшись о собственные же ноги. Он мог ходить! Он видел! Он был живым… Почти. Но главное, что он вновь обрел свой человеческий облик. За все столетия, он и сам забыл, как выглядел. Вроде по меркам своего времени он был красив. Но сейчас его это волновало меньше всего. Вокруг все парило в облаках. Редкие силуэты высовывались из своих дворцов. Одни радостно махали ему, подбрасывая в воздух длинные богато расшитые рукава. Другие же молча наблюдали, недоверчиво прищурившись. Се Ляню было все равно. Небеса были ему безразличны. Ни пестрота красок, какой сияло здесь все вокруг, ни благоухание дивных цветов, окружавших резиденции богов, ни радужные переливы солнечного света не трогали сердце нового бога. Он неосознанно схватился за грудь. Его сердце было вновь таким горячим и таким тяжелым. Небожительница что-то старательно рассказывала, но Се Лянь не слушал ее. Зачем ему сейчас эти бессмысленные речи? К чему этот пустой блеск? Ему уже ничего было не нужно. Почему он не умер по-настоящему, как хотел? Женщина, заметив, что Се Лянь где-то в своих мыслях, замолкла и просто подвела его к какому-то огромному дворцу, что стоял в отдалении от жилищ других богов. По своему величию он не мог сравниться ни с одним дворцом, что Се Лянь видел до этого. Даже при жизни он не встречал такого великолепия, хотя был принцем. Красный и белый цвета сплетались друг с другом, образуя какой-то удивительный дуэт. Стены, сверкавшие драгоценными камнями, были расписаны причудливыми темными завитками и золотыми цветами. От основного здания отходили резные террасы и скромные беседки с пестрыми бумажными фонариками. Высокие и элегантные колонны с самыми витиеватыми вензелями по бокам, поддерживали огромные балконы, на которых можно было разместить половину бального зала. Сад был наполнен цветущими деревьями, что скрывали большую часть здания от посторонних глаз, позволяя владельцу всегда оставаться в некотором уединении. Было слышно тихое пение птиц. От этого в груди снова все задрожало. — Это ваш дворец, прошу, — женщина протянула руку, и ворота, бывшие до этого момента закрытыми, распахнулись. — Отдыхайте пока, Ваше Высочество. Се Лянь молча кивнул ей, все еще пораженно рассматривая свое новое жилице, и она, усмехнувшись чем-то своему, медленно побрела прочь. Юноша нерешительно переступил порог своего жилья. Внутри очень тихо и темно. Все это было слишком непривычно и резко. После каменного трона, продуваемого всеми ветрами и обмываемого всеми ливнями, ему вдруг достался такой роскошный дворец, в котором можно было приютить большую часть жителей городка, что много столетий считался его пристанищем. Ему одному досталось столько. Но к чему? К чему все это сейчас? Зачем ему небеса, зачем ему дворец, когда его сердце просило лишь об одном: пусть Хуа Чэн будет рядом! Почему тому было суждено умереть? Почему они больше никогда не смогут заговорить как раньше? Се Лянь зло сжал кулаки. Слезы, потекшие из глаз, так странно обожгли кожу. Он уже отвык от этих ощущений. Люди так много чувствовали, когда были живыми. Он в ярости врывался в комнаты и принимался крушить все на своем пути. Какие-то бесполезные большие вазы, непонятные картины, резные стулья… Все это было так бесполезно! Зачем это все? Зачем ему эта резиденция? Почему он стал богом, когда надеялся предаться забвению. Без Хуа Чэна ему ничего не было нужно. Эта резвая ласточка ворвалась в его жизнь с грозным осенним ветром, пробудив в его груди весну. А затем возник этот юноша с хрипловатым голосом, что так нежно пытался согреть его безжизненные пальцы. Тот самый, что в последнюю минуту своей жизни, так осторожно поцеловал его тогда. Все это было нечестно! Это Хуа Чэн должен был сейчас быть счастлив! Он достоин этого. Се Лянь громко неистово закричал, чуть ли не до срыва голоса. Так странно было вновь слышать свой настоящий крик. — Ох, похоже, я все же не вовремя. А мне так хотелось увидеть нового бога. Силуэт незнакомца возник в дверях, ведущих в какой-то зал. Странный человек был высокого роста, хорошо сложен, а с его рук свисали тонкие цепочки. Но лицо из-за темноты, что окутывала дворец, не получалось разглядеть. Се Лянь взмахнул растрепанными волосами и зло уставился на пришедшего. — Проваливай! Мне нужен только он! Но странный гость не сдвинулся с места. Се Лянь раздраженно двинулся на него, чтобы выпроводить, но тут его обдало сильным порывом ветра. Могло ли быть такое, что он только что разгневал какого-то могущественного небожителя? Молодой человек хмыкнул и тоже двинулся навстречу. — Кого же ты ждешь? Я думал, что меня. Мое сердце будет растоптано, если ты снова решишься покинуть так бессовестно свою глупую ласточку. Огромные крылья с хлопком вытянулись в стороны. Все вокруг подхватило волной сильнейшего сквозняка и подбросило вверх. Се Лянь поражено уставился перед собой. Он не мог поверить в то, что сейчас перед ним стоял тот, по ком он хотел проплакать всю ночь. Незнакомец шагнул уже увереннее, и тут на его облик упал свет из ближайших окон. Прекрасный юноша с бледной кожей был одет в ярко-алую одежду, по которой скользили серебристые тонкие цепочки. Черные длинные волосы водопадом спадали с плеч. Темные глаза, отдающие каким-то красноватым блеском, слегка прикрыты дрожащими ресницами, а губы изогнуты в насмешливой улыбке. Он был прекрасен. О таком должны были слагать легенды, такому должны были поклоняться, и такой… — Се Лянь, — лишь робкий шепот донесся до слуха застывшего на месте принца. Слезы вновь хлынули из глаз, а слова как-то странно потерялись, не успев вырваться наружу. Все вокруг закружилось в урагане чувств. Один несмелый шаг, второй, третий. Хуа Чэн подхватил на руки своего принца и крепко прижал к своей груди. Такой теплый и живой. А волосы так приятно щекотали его пальцы, что нахально решились распушить прическу его бога. Только его бога! Хуа Чэн несдержанно уткнулся ему в макушку, тихо усмехнувшись, что его небожитель был даже ниже этой «милой ласточки». Почти неуловимый запах персика. Это все казалось похоже на сон, на галлюцинацию. Может ли быть такое, что он еще только умирал и все это ему казалось? — Хуа Чэн, я так тебя люблю! Но после этих слов уже не хотелось, чтобы эта иллюзия прекращалась. Се Лянь все так же утыкался в красную ткань его одежды, несдержанно плача все это время. Хуа Чэн чувствовал это, но у него самого щипало глаза. Человеческое тело такое неконтролируемое. И остается таким даже тогда, когда ты возносишься как бог. Стоило ли бороться с эмоциями, что рвались наружу, что так скрывались ими двумя всю жизнь? Один был обречен парить в небесах, а второй молча страдать, закованным в металл. Не заслужили ли эти оба этой минуты, когда у них была возможность просто насладиться тем, что они могли плакать? Ведь людям немного нужно. Им всем просто хотелось, чтобы их слезы были от счастья. Хуа Чэн нежно обхватил лицо Се Ляня. Его блестящие карие глаза, что сейчас были испуганно распахнуты. Его нежная мягкая кожа щек, что вспыхнула ярким розовым сейчас. Его тонкие губы, что мелко подрагивали. Ресницы, что суетливо трепетали, пытаясь сморгнуть капельки слез. Все это было таким живым, таким родным. Хуа Чэна захлестывали эмоции. Его дорогой принц теперь был его в объятиях, как он и мечтал. И теперь он его не отпустит. — Ваше Высочество, — он осторожно приблизился к лицу, что так любил рассматривать еще птицей. — Мы теперь всегда будем вместе. Парные боги не могут существовать друг без друга. — Парные? — Се Лянь удивленно вздохнул и несдержанно крепко обнял юношу, что так ласково сейчас поглаживал кожу его щек. — Парные, — Хуа Чэн нежно большими пальцами стер слезы с любимого лица. — И мы будем теперь счастливы по-настоящему. Спасибо тебе за мое сердце. Он нежно коснулся теплых губ своими в таком долгожданном поцелуе. Как он хотел этого. Как он сейчас держался, чтобы самому не разрыдаться от счастья. Глупые люди готовы плакать из-за простых поцелуев. Но как же это чувство было прекрасно. Се Лянь несмело ответил, обхватив его шею руками. Уже не стоило о чем-то сожалеть. Прошлое ушло, а впереди у них счастливое будущее, где их любовь будет длиться до скончания этого нелепого мира. Они полюбили друг друга, когда были лишь суетливой ласточкой и неподвижной железной статуей. А сейчас они, эти два бога самой могущественной силы на земле и на небе, неспешно целовались, сжимая в объятиях теплые и такие живые тела, где бились такие реальные горячие сердца. И может, в этом чувстве, что испытывали эти двое, и заключалось главное человеческое счастье? Быть любимым и любить самому. Может, тяжесть человеческого сердца не так уж и плоха? Пусть оно и не дает людям воспарить в облаках самим, но им и не нужны небеса, когда рядом есть тот, чье тепло дороже любого неба и любых звезд.