Free Use

      — Какого хрена, пацан?       У Сукуны слишком смешанные чувства — если бы его попросили дать название хоть одному из них, он бы точно не смог. Этот смазливый мальчишка и без того был слишком большой его проблемой — совершенно ненормально, что какой-то сопляк вообще провоцирует внутри него такую бурю эмоций — но сейчас ему особенно сильно хочется и врезать, и прижать к себе, сразу. Попробовать одно за другим тоже не пойдёт: ещё немного, и от его милого, и оттого крайне бесячего личика останется одно только название — сечёная рана наискосок промеж глаз не внушает доверия не меньше, чем наскоро налепленный тейп под нижней губой — если два криво наклееных друг на друга пластыря вообще можно назвать «тейпом».       Кровоточат обе раны, и если из первой кровь до сих пор хлещет так, что заливает и рот, и глаза, во второй она полностью пропитывает дешёвую ткань старых пластырей и стекает вниз, к подбородку, очерчивая и окрашивая в алый линию челюсти. Сукуна прикидывает масштаб повреждений и навскидку заключает, что едва ли после такого не останется шрамов, и едва ли пацану не придётся их зашивать — особенно ту рану, что на переносице. Порез глубокий не настолько, чтобы достать до кости, но до того аккуратный — будто не оставленный пирочинным ножом в пылу драки, а филигранно вырезанный скальпелем искусным хирургом, — что раскрывает порез изнутри, растягивая в стороны кожу, и, кажется, Сукуна знает, кем он был оставлен. Удивительно, что такой подарок остался единственным, что мальчишка получил от того расшитого урода — Сукуна знает не по наслышке, на что тот действительно способен.       Юджи пытается улыбнуться, виновато, и Сукуна огрызается на него почти моментально — у Итадори и без него еле-еле получилось приподнять брови. Не то что говорить — любое неосторожное движение головой или обычная мимика ему сейчас чревата адской болью буквально везде: помимо лица, она расходится по всему телу, вдоль позвоночника, вниз по нервам — и каждой клеточке тела. Этот его внезапный порыв остаётся неясным и самому Рёмену: как будто эта боль — его забота.       Это пиздецки бесит.       И это тупое тянущее чувство в груди и ком в горле, который не пропадает, сколько его не сглатывай. Эта куполом накрывшая его, как беспомощную трепыхающуюся бабочку, противная, совершенно иррациональная тревога, оседающая горечью на кончике языка, от которой хочется отплеваться так же сильно, как от желчи. И… Страх?       Именно это и есть то самое «сочувствие»? Сукуну тянет блевать.       И всё равно.       — За мной. Сейчас же.       …если бы всё закончилось на одном лишь сочувствии, он бы никогда не позволил сорваться с языка таким словам, рукам — вцепиться в чужие плечи, утягивая за собой, а глазам — выдать слабость, что надломила где-то внутри что-то самое жестокое, то, что пропитало уже, казалось, всё его существо.       Если бы Сукуне сказали, что он когда-нибудь вляпается в такое дерьмо, как любовь, он бы рассмеялся и врезал наглецу, посмевшему предположить такое, так, чтобы тот перед глазами перечитывал звёзды.       Сейчас ему уже не смешно.

*

*

*

      …и было бы преувеличением сказать, что страшно.       Скорее просто отвратительно. Его это слишком сильно сковывает — эта гиперфиксация на одном человеке, тупые рамки, будто связывающие цепями по рукам и ногам, душашие свободу и заставляющие наступать себе же на горло — это бесит, отвращает и так противно манит, одновременно. Из всего того сумасшедшего коктейля чувств к этому пацану его натуре достаточно близко и знакомо только одно — это бесконечное, почти животное желание обладать. Присвоить себе. У Сукуны — настолько гипертрофированное, чтобы посадить на цепь, скрыв от всего мира, сберечь от всех опасностей и…       Блять.       Сукуна ругается вслух, и за несколько коротких секунд, пока чужой тычок под рёбра его не затыкает, кажется, успевает покрыть матом весь мир. Рёмен оборачивается на Юджи резко, рычит, сверкнув разъярённым алым взглядом, но только сильнее стискивает зубы — на него не хочется ругаться совсем, и это подстёгивает слепую ярость ещё больше. Юджи выдерживает его взгляд легко, даже пытается хмуриться, всем видом выражая возмущение. Глаза горят привычным ярким, бесяще воодушевлённым блеском — совсем уже его не боится, уродец.       Будто чувствует, что Сукуна ему ничего не сделает.       Юджи шипит от боли, поплатившись за свою выходку почти сразу и — как удобно — без его участия, и новая волна злости поднимается откуда-то снизу, погребая под собой всё остальное, и прежде, чем Сукуна осознаёт её природу, он находит себя держащим Юджи на руках, хотя это нахрен никому не надо и совершенно точно лишнее. Но рефлексы тела быстрее: то, что только что занимало все мысли, уже происходит в реальности — желание защищать берёт верх над любыми другими.       А злость?       Сукуна понимает, что хочет разорвать Махито на куски, из которых он сшит.       От таких мыслей тянет блевать ещё больше.       — Тц, — про себя Сукуна снова чертыхается.       Но рта больше не смеет открыть.

*

*

*

      До его дома, собрав по пути все аптеки, Итадори добирается так же, на его руках. Сукуна не отпускает его даже когда ему приходится открывать ключом дверь, загруженному пакетами с лекарствами — он не дал Юджи взять ни одного из них, чтобы не занимать так сильно руки. Юджи сначала возмущается, пинает Рёмена пятками, но, получив угрозу висеть всю оставшуюся дорогу на плече вниз головой, успокаивается, лишь пряча от стыда взгляд где-то в складках его одежды, и больше не говорит внятно ни слова — лишь мямлит что-то неразборчивое каждый раз, как случайно встречается взглядом с каким-нибудь случайным прохожим или аптекаршей, и краснеет больше, прижимаясь, насколько позволяют раны, ещё сильнее.       Поэтому, благополучно пропускает момент, когда Сукуна заходит в подъезд своего дома: и упускает, определённо, многое, потому что от внутреннего интерьера у него отвисает челюсть. Ведь там определённо есть, на что посмотреть.       Но Сукуна не спешит искать взглядом то, что так впечатлило Юджи. От его реакции его накрывает очередная и — наконец-то — здравая мысль о том, что совершенно необязательно было тащить мальчишку к себе домой, чтобы просто обработать его раны. Чёртов аффект. Но сделанного уже не воротишь — выставлять пацана из дома сейчас, когда он протащил его на руках ради этого несколько кварталов, слишком тупо даже для давно забившего на чужое мнение него, и поэтому Сукуне остаётся лишь скрипеть от злости зубами, душа в себе последние её отголоски — его гордости дорогого стоило носить кого-то — тем более, кого-то с именем Итадори Юджи — на руках, чтобы слить всё вот так вот. Поставить мальчишку на ноги, опустив от себя, не возникает мысли даже сейчас, когда он поспешно сбрасывает с себя обувь в прихожей: одна мысль о том, чтобы отпустить Итадори куда-то, поднимает в груди такую волну сопротивления, что затмевает и ярость на самого себя.       Расслабившийся было Юджи, приготовившийся, видимо, наконец-то слезть с чужих рук — ну, теперь же уже можно? — вдруг резко напрягается, буравя его недоумённым и потерянным взглядом, потому что чувствует, как Рёмен, вместо того чтобы отпустить, прижимает его к себе ещё сильнее — а ещё через секунду резко вспыхивает, понимая природу чужих действий, и опять прячет потупленный взгляд в сгибе локтя, закинутого на чужие плечи. Сукуна и через несколько слоев одежды чувствует, как бешено колотится в груди его сердце, отбивая совершенно сумасшедший ритм.       Или это сердце его самого?..       Дорога до спальни теряется где-то за внутренней борьбой с наитупейшими мыслями в голове, бесконечный поток которых удаётся прервать только грубой силой: Сукуна буквально снимает с себя повисшего у него на шее Итадори, швыряя куда-то на кровать — он даже не смотрит, куда, блуждая взглядом где-то на противоположной стене комнаты, не до конца понимая, какого хрена вообще избегает чужой взгляд.       Вслед кидает пакеты с лекарствами, а сам уходит прочь, так и не сказав ни слова. Собирает по всему дому бинты, антисептики, бутылочки с какой-то хернёй, которая должна быть йодом или зелёнкой — за пеленой перед глазами расплываются все надписи, а те кандзи, что он разобрать всё ещё в состоянии, прыгают по строчкам, выбешивая так сильно, что хочется со всей дури рассадить злополучные склянки об стену, и Рёмен оставляет это бессмысленное занятие — покидаться банками, в конце концов, он может и в подозрительно затихшего в спальне пацана.       Вот и чёрт его дёрнул вообще с ним связываться. Столько проблем от двух царапин — Сукуна, кажется, не заморачивался так сильно даже над самим собой, когда заслужил свои первые шрамы, скрытые сейчас полосами тату.       От злости трясутся руки, а на лице проступают желваки. Давно его настолько сильно не выводили из себя.       Итадори находится сидящим на его кровати, подтянувши к лицу колени — спрятав между ногами и телом, в руках он держит брошеную Рёменом когда-то утром там же клечатую рубашку, прижимая край к лицу, и кажется, думает, что он совсем слепой.       Нет, Сукуне, может, сейчас и не поддаются склянки с лекарствами, но это уже чистой воды издевательство.       — Ну и кто из нас двоих теперь больший извращенец? — услышав его голос — как всегда — под самым ухом, Итадори подскакивает на месте, как ошпаренный, и даже не замечает, как прикладывается затылком о стену в бесплодных попытках избавиться от улик своего постыдного преступления: Сукуна перехватывает его руки на полпути, прижимая к стене по сторонам от головы, ловко присекая любые попытки сопротивления — но Юджи и сам не брыкается больше так сильно, как раньше, видимо, усвоив недавний урок и прекрасно осознавая, насколько его потуги бессмысленны.       Весь измазанный в местами уже запёкшейся крови, с пылающим алым лицом — до самых кончиков ушей, — блестящим даже в полутьме потупленным янтарным взглядом и закушенной стыдливо губой — от вида такого Юджи вставляет нереально, и Сукуна просто не может сдержаться, чтобы не припасть к чужим губам в смазанном поцелуе — если таковым вообще можно назвать быстрое прикосновение к чужим губам, тут же сошедшее на нет — потому он отстраняется так же быстро, как припадает, чтобы не позволить себе увлечься слишком сильно. Не пока Итадори в таком состоянии.       Но дальше происходит то, чего Сукуна ожидает меньше всего: Юджи вдруг хватает его за ворот рубашки, притягивая обратно к себе, и как-то надорванно выдыхает в самые губы, прежде чем прижаться к ним теперь уже самому. И Рёмен бесится так сильно, что гортанно рычит в поцелуй, далеко не аккуратно ткнув Итадори под рёбра, потому что этот придурок, блять, наотрез отказывается думать о том, что творит. Рваная рана под губой не девается никуда по щелчку пальцев, и наверняка ужасно болит от одного лишнего движения, не то, что к ней прикосновения — но этот упрямый идиот просто-напросто игнорирует любые сигналы «SOS» собственного тела, отдавшись сиюминутным желаниям, о которых точно потом пожалеет.       От внезапной вспышки боли под рёбрами и на лице Юджи задушенно скулит, сведя к переносице, насколько может, брови, но отстранится всё равно не даёт, только сильнее давя на плотно сомкнутые ряды зубов, и его умоляющий взгляд становится последней каплей. Сукуна срывается, наваливаясь сверху, вжимая Итадори в стену и протискивая колено между чужих до того сведённых ног.       Рёмен кусает, вылизывает, чередуя мягкую тягучесть с сумасшедшим напором, не жалея его ни капли — он хотел, он получил, Сукуна всего лишь делает то, о чём его просили, — и Итадори почти задыхается, порываясь ответить. Обе раны жжёт адской болью, но она кажется ему ничем по сравнению с трепещущим в груди тёплым чувством, разливающимся по всему телу — наконец-то он его поцеловал. Его желание оказалось сильным настолько, чтобы суметь перекрыть даже эту боль.       Насколько же он стал зависим от Сукуны за этот короткий срок?       Настолько, чтобы не представлять без него жизни, — думает Юджи, ловя чужое дыхание своим.