Sex for Homework

      У Итэра глаза теплые, взгляд мягкий и сам он весь как маленькое солнышко: греет касаниями ладоней, обжигает улыбками. У Альбедо от него иногда едва ли не ожоги солнечные, по крайней мере что-то внутри, прямо под тонким слоем эпителия, горит, краснеет несчадно, зудит. Кожу хочется снять с себя, слой за слоем, чтобы показать мягкое, уязвимое нутро, чтобы пихнуть это все в покрытые веснушками руки и закричать: «Посмотри, что ты со мной сделал!» - и: «Тебе нравится то, на что ты меня толкаешь?».       Вдох. Выдох.       Альбедо провожает глазами колпачок ручки, который Итэр тянет к губам, и медленно моргает. У него всегда она была - эта дурацкая привычка грызть ручки. Свои, чужие - в запале хаотичного мыслительного процесса Итэр часто не разбирал. У Альбедо дома целая чертова коллекция этих сраных съеденых ручек и он может точно сказать: эта будет сорок шестая. Альбедо никому не скажет, что каждую из них он пробовал, чтобы узнать, какой на вкус Итэр. Обычно это было что-то вроде мяты, закатника и яблок, сегодня это будет кокосовый латте. Альбедо вообще готов ради него ручки пачками покупать, плевать, сколько уйдет на это денег: на них остается частичка его маленького света, а этого вполне достаточно.       Итэр из этого тепла и нежности будто бы соткан, он разгоняет собой тьму и холод, он одалживает свои перчатки зимой (Альбедо держит их в нижнем ящике стола. Он с самого начала знал, что не вернет их, а Итэр, очевидно, смирился с потерей. С чем он точно не смог бы смириться, если б узнал, так это с тем, сколько раз Альбедо в них дрочил, представляя его руки), он приносит на занятия термос с кофе, угощая его и этого идиота-Сяо (Итэр помнил, что он пьет с двумя ложками сахара и без молока, а эмо-придурок - с сахаром и сливками, и только ради него таскался в столовую за ними. Альбедо в такие моменты хотелось придушить кого-то из них, но нежелание напугать его маленький свет было сильнее), он заглядывает в глаза и ищет в них поддержку и любовь, прося нарисовать его.       Вдох. Выдох.       Итэр сосредоточен, он хмурит брови и проговаривает вопрос вслух, будто бы так он становится яснее, а когда его озаряет решение, принимается усердно писать. У него на щеках веснушки скачут, когда он объясняет найденный им выход, но Альбедо лишь краем уха слушает: он мысленно зарисовывает эти поцелуи солнца на огромном холсте своего воображения и думает, что в мире не найдется краски, способной передать этот цвет. Мельком на заднем плане проносится мысль, что если они съедутся, придется держать шторы вечно раздвинутыми, ведь такое сокровище нельзя терять. Итэр переводит взгляд на него, улыбается, довольный собой, закладывает ручку за ухо.       — Ты молодец, что сопоставил две деформации и сделал вывод, но ты не совсем прав, - у Итэра от этого уголки губ опускаются, брови сходятся «домиком». Он выглядит, как побитый щенок, когда расстраивается, и это тоже мило, — Тебе задают вопрос: какие возможны мутации нормоцитов в случае слишком высокой концентрации хлорида натрия в физрастворе, ты пишешь «они мутируют в мегалоциты», но это фактически не верно. Ты должен лишь уточнить, какие мутации, а не их названия. Но в целом - очень даже неплохо.       — У этих заданий очень глупые формулировки...       — Потому что рассчитывается, что ты умнее составителя, - Итэр от смеха прыскает, краснеет немного и заводит за ухо выбившуюся из косы прядь. Смущается от неуклюжего комплимента. Будь его воля, Альбедо вообще бы запер его где-нибудь и целыми днями только и делал, что хвалил, осыпал комплиментами, чтобы только он мог видеть эти прекрасные глаза и розовеющие щечки.       У Итэра запястье - тонкое, белое и он делает пометку переписать этот глупый вопрос прямо на нем, на молочной коже. Это тоже та маленькая привычка, мысли о которой Альбедо лелеет и бережет, как зеницу ока. В голове внезапно всплывает мысль, что ему ничего не мешает схватить эту тонкую руку и укусить, оставить свое напоминание о том, кому Итэр принадлежит. Он мог бы удерживать его запястья в руках, мог бы связать их (золотая веревка наверняка бы смотрелась замечательно. На Итэре что угодно смотрелось бы замечательно, будь он голым, смущенным и распаленным до ужаса, находясь он в его руках. Итэр ведь - его личная муза, персональный греческий бог, но всякий бог содрогнулся бы от ужаса от того, как сильно Альбедо хотел его осквернить собой, своей нечистой ужасной плотью).       Вдох. Выдох.       Он переходит к следующему вопросу. Зачитывает задание вслух, хмурится, опираясь подбородком на одну руку, тянется к пачке печенья другой - Итэр сладкоежка тот еще, и кофе пьет такой, что там скорее молоко, чем кофе, а потому у Альбедо дома давно завелись тонны печенья и шоколадок. Альбедо из сладкого приемлет только кофе и Итэра, а второй отчаянно не хочет идти к нему в руки сам.       Итэр лучится заботой и поддержкой и все то хорошее, что касается его, отражается в тысячи раз более ярким. Итэр невыносимо чистый, слишком непорочный, слишком наивный: он искренне верит, что они друзья и отчаянно не понимает ни его намеков, ни чужих. Итэр глупый, как пробка, когда дело касается взаимоотношений, но людей к себе располагает мастерски, особенно тех кого привлекать не следует.. Альбедо иногда правда жаль, что Итэр зовет его своим другом, не бежит, завидев в коридорах, не отталкивает. Альбедо хочет его смять. Раскрошить в пыль, перетереть в труху, пропустить сквозь пальцы, Альбедо интересно, как долго ранки от его зубов будут затягиваться и насколько горячий Итэр внутри: будет ли ощущаться он, как девушка или туже?       Альбедо буквально видит , как заваливает его на кровать, как задирает футболку, как касается губами шеи и заставляет маленький свет под ним тлеть, как держит за косу, натягивая на себя, но обходится при этом так нежно, как только может.       Альбедо хочет его искусать, поставить кучу засосов, проявить нежность и огладить каждую часть тела, поцеловав, хочет отсосать ему, а потом трахать, вбиваться до потери сознания - своего или чужого, запечатлеть его послеоргазменную негу и нарисовать на таком большом холсте, какой только сможет сделать, только зачем, если он может любоваться этим и без дешевой имитации?       Итэр лишь касается его руки, выводя из странного транса, хочет пробудить, вытащить из запала мыслей, но его запястья хватают в ответ. У Альбедо в глазах безумие и голод, его пальцы обвивают тонкие руки и он осматривает их почти любовно, оглаживает подушечкой большого пальца вены. Альбедо чувствует, как пульс начинает учащаться, а у Итэра нервный смешок вырывается из горла сдавленным бульканьем. У него черная водолазка натянута по самое горло, закрывая прекрасную шейку и от этого крышу рвет совсем, начисто. Он столько раз представлял себе, как рвет ее на мельчайшие клочки, чтобы Итэр не прятал от него ничего и никогда, столько раз был в шаге от того, чтобы насильно сдернуть эту чертову горловину и придирчиво осмотреть нежную кожу на предмет наличия следов...       Альбедо перехватывает чужие руки удобнее и толкает свое маленькое солнце на стоящую в углу комнаты кровать. Он придавливает Итэра своим весом, удерживает руки и смотрит на прекрасное лицо, которое рисовал и в запале чувств портил своими же нечистыми жидкостями, которое хотел поцеловать везде-везде, которое не давало спать и учиться.       У Итэра в глазах ужас, непонимание и растерянность, но темная, голодная часть сознания убеждает Альбедо, что это ненадолго, это пока мы его не коснулись, и стоит лишь опуститься губами к ровному, аккуратному носику, как он успокоится и все будет хоро...       Вспышка боли накрывает внезапно: удар приходится на живот. Итэр отпихивает его, злобно брыкается и скалится, а в золотых глазах полыхает такой огонь, что Альбедо замирает не столько от боли, сколько от восхищения: он прекрасно знал, что Итэр силен, но если он хочет играть так... Что-то темное обвивает глотку, не давая дышать от предвкушения.       Огонек, разумеется, бросается к двери, вылетает из комнаты пулей и бежит в коридор, чтобы сбежать из этого чертового дурдома, но входная дверь закрыта, окна заперты, а в прихожей из средств обороны дай бог только пластиковая лопатка для обуви. Итэр жмется к стене, понимая, что защититься ничем не сможет и так очаровательно-яростно смотрит на него, что Альбедо готов простить ему этот малодушный порыв. В конце-концов, от неожиданности всякое бывает, да?       — Что это за хуйня? - у мальчишки голос дрожит, руки тоже и он жмется к холодному металлу двери, глядя загнанно, как крольчонок в клетке. — Не подходи ко мне, Альбедо, не смей, не трожь меня! Я пойду в полицию, я...       — Не ругайся так громко, - маленькое солнышко, наверное, просто никто еще не ласкал, он боится нового, он же такой нежный - набатом раздается в голове. Но он будет рядом, он будет обращаться с ним, как с сокровищем.       Итэр встает в оборонительную стойку, готовый биться до последней капли крови, но этого становится смешно. Так глупо, так бесполезно: Альбедо придает силы сама любовь, а что может быть сильнее этого чувства?