Губительная страсть

Разумный писатель никого не читает. Читать тех, кто пишет хуже тебя, нет смысла. Читать тех, кто пишет лучше, — только расстраиваться.

Казимеж Тетмайер

***

             — Ненавижу, — чуть ли не рычит мужчина, с треском вырывая очередную исписанную чёрными чернилами страницу. Чему-чему, а этому за многие годы он научился быстрее всего. Наспех скомканная бумага легко летит в угол комнаты, тихо ударяясь об стену и падая мимо мусорного ведра. — Как же я это ненавижу.       Сколько подобного уже лежало там ещё до этого — Осаму не знал. Сколько он предпринял тщетных попыток написать что-то — тоже не знал. Буквы одна за другой всё время сливались друг с другом, не давая рационально перечитать текст, осмыслить написанное. Дазай резко ударил кулаками по несчастному, ветхому столу, тут же безнадёжно припадая к нему лбом и измученно вздыхая. Писательство — его непостижимая любовь, его эфемерная страсть, за которую тот пытается ухватиться. Да, оно успокаивает. Успокаивает лишь тогда, когда ты видишь результат. Тогда, когда ты понимаешь, принимаешь, ценишь свои работы, ощущаешь гордость за себя и за свои умения. Осаму так не умел. Старался, конечно. Уделял своему хобби всё свободное внимание, а вскоре и вовсе перестал чем-либо заниматься, кроме этого.       В первое время всё и вправду получалось. Дазай даже чувствовал крупицу счастья. Оно манило к себе, тянулось, словно сладостная нуга, приносило эмоции, как таковые, вынуждало продолжать и продолжать, писать всё больше и больше. И тупик. Каждый вечер он брал излюбленную ручку, пытался в очередной раз поймать что-то призрачное, невидимое, но всё время оно ускользало от цепких пальцев неудачливого писателя, заставляя тонуть в беспомощности и желании как-то это исправить.       Месяцы шли, но ничего так и не менялось. Сотни исписанных листов, тетрадок, блокнотов — всё впустую. Ничего так и не могло удовлетворить его окончательно, не могло дать того же наслаждения и ликования за самого себя, за свою маленькую победу, за то, что он смог найти в себе силы, дабы закончить. Это очень сильно истощало морально, да и физически не меньше. Долго приходилось ждать, пока горе-писатель еле отойдёт от законченного произведения, забываясь в выпивке, а то и в транквилизаторах, пытаясь справиться с тем, что творилось внутри него.       В один из таких периодов мужчина правда пытался прожить без этого. Пытался, но не удалось. Надеясь на счастье, Осаму пробовал заключить контракт с издательством, предъявив, как ему казалось, лучшую рукопись из всех, но... Ему отказали почти через три месяца, во время которых тот старался сдержать себя и не припадать снова к губительному пойлу. Чуть ли не сразу же он разорвал письмо на мельчайшие кусочки, заходясь в немом крике, чуть ли не задыхаясь в настоящей агонии. Всё, что было у него – надежда на светлое будущее, уверенность в своём успехе. Всё рухнуло в тот же миг, как Дазай открыл несчастный конверт. Тогда мужчина ещё долго сидел в углу комнаты, подтянув и обхватив руками колени, медленно качаясь из стороны в сторону. Широко распахнув глаза, но неотрывно смотрел на стену, шепча какую-то тарабарщину.       Многие родственники не разделяли подобного энтузиазма, и с каждым новым годом медленно отдалялись, окончательно уходя из его жизни. Как бы он не пытался завести новые знакомства — ничего не получалось. Абсолютно. Лишь стойкое желание продолжать вымещать все эмоции, переживания на тетрадный лист. Грусть, злость, радость, печаль, отвращение — всё было перенесено на жалкий клочок бумаги. Всё до единого было запечатлено в монотонных словах, что помогало им буквально оживать на глазах у самого Дазая, чего не сказать о других людях.       Мужчина резко хватается за каштановые волосы, оттягивая их у самых корней. Как же сложно взять себя в руки. Он чисто физически не мог черкнуть ручкой по белоснежной бумаге, вот так поднеся её к листу, и тупо держа на небольшом расстоянии. Что-то будто на подсознательном уровне отталкивает задачу в виде написания хотя бы одной строчки, которая смогла бы угодить ему.       Осаму отъезжает на стуле назад, вставая с места. Комнатка не такая уж и большая, так что разгуляться особо негде. Не застеленная кровать, занимающая чуть ли не половину всей площади, небольшая свалка в углу комнаты, состоящая из использованной бумаги, открытых упаковок сухой пищи или лапши быстрого питания. Да и одна единственная настольная лампа тускло освещала письменный стол, оставляя другую часть комнаты в полумраке. Дазай остановился где-то посредине, тут же начиная ходить по кругу и стараясь продумать что-то хотя бы вслух. Подобная техника всегда спасала в трудные минуты, но в последнее время никак не помогала. Он нервно ступал по холодному полу, немного хромая, и вычитывал монотонный текст, который должен был бы выстроиться в логическую цепочку из предложений, но ничего, как всегда, не получалось.       Мужчина вскрикнул от неожиданности, когда резко наступил на раскрытую книгу, тут же чуть ли не падая на пол. Тот чертыхнулся, оглядываясь вокруг. Множество разных произведений со всех концов света, что Осаму восхищённо перечитывал десятки раз, пребывая в мнимом восторге от слога, описания действий, местности, глубоких чувств персонажей, что доставляло неимоверное наслаждение. Дазай старался стать таким же. Он пытался стать тем, кто принесёт незабываемые эмоции своим творчеством. Мужчина хотел запомниться читателям навсегда. Хотел подарить им такую же мотивацию и желание творить. Но не получалось. Он хотел верить в то, что это лишь временные трудности, и если отдохнуть, то всё пройдёт и всё получится. Но в то же время понимал, что никогда такому не сбыться. Кому вообще сдалось его скудное творчество? Столько прекрасных авторов, чьи работы ужасают своей проработкой, сюжетом, идеальным написанием. Почему же он не может так же? Почему не может достичь того, чего так сильно жаждет, хотя пытался уже столько лет и будет продолжать пытаться лишь ради одного?       Дазай устало потёр переносицу, возвращаясь за стол. Лишь одна отрада спасала его от многочисленных удушающих мыслей, желания покинуть всё и наконец-то избавиться от своей жалкой, почти бесцельной жизни, заполучив покой. Чуя Накахара, чьи очертания с каждым новым словом становились всё чётче. Тот самый непостижимый идеал будто оживал на бумаге, манил к себе, хотел затянуть внутрь фантастического мира, где можно было бы оставить свои заботы, проблемы, справиться с самокопанием, забыв об этом хоть на минуту. Своеобразное спасение, которое вскоре превратилось в настоящую муку.       Казалось, будто любовь такая лёгкая, мимолётная, столь прекрасная и чудная, но на деле она оставляет увечья, шрамы на всю жизнь. После неё всегда остаётся горестный привкус поражения, ненависти к самому себе, за неспособность вернуть и удержать дорогое.       Любовь к людям – совсем как любимый кофе. Мягкий, привлекательный аромат, исходящий от горячего напитка, что обжигает горло.       Любовь к несуществующему – совсем как стебель одуванчика. Горький, с долгим, мучительным послевкусием, который мерещится чуть ли не весь последующий день, а то и всю жизнь.       Тот никак не мог понять, как его угораздило испытать подобные чувства к тому, что он создал. К своему совершенному творению. Осаму поместил в юношу свои самые сокровенные желания, непревзойдённые ожидания в женщинах, да и людях вокруг. Но это убивает. Каждый день, выходя на улицу, ты пытаешься зацепиться за его призрачные очертания в каком-то незнакомце или незнакомке, с ужасом понимая, что это совсем не то. Маниакальное желание заполучить одного и того же человека. Запятнать, присвоить себе, посадить на цепь. Окунуться в сумасшествие с головой, лишь бы не потерять то, что за каких-то несколько месяцев стало по-настоящему родным, желанным.       Дазай был бы готов отдать душу, всё тело на истязание тысячи демонам, уверовать в бога, в чьём отсутствие он удостоверился ещё давно, лишь бы хоть на минуту встретиться с тем самым голубоглазым, рыжим пареньком, что являлся в его самых заветных грёзах. Каждую ночь тот снился Осаму, тепло улыбался, был так близко, но в то же время непостижимо далеко. Каждый раз шатен делал всё больше шагов, старался преодолеть это губительное расстояние между ними, но жизнь будто хотела окончательно добить его. Опять напомнить, что тот никогда не сможет получить то, чего так страстно жаждет.       Судьба и вправду противная штука. Многие говорят, что её не существует. Другие же верят в её могущественную силу. Но она саркастична. Каждый человек для неё является новоиспечённым способом поиздеваться. Очередной пустой холст для рисования шедевра, а то и шутки. Дазай искренне верил в то, что она в его случае выбрала второе. Он не хотел признавать свою вину в том, что жизнь пошла под откос. Осаму не хотел опять чувствовать то, что испытывал на протяжении многих лет. Что уничтожило его ещё раньше.       "Как же ты прекрасен, Чуя, – нервно раздумывал мужчина, пялясь в тетрадь. — Я... Я так хочу остаться с тобой навсегда”. От таких мыслей он тут же резко помрачнел, поджав губы. Одним взмахом руки Дазай скинул всё с рабочего стола, чуть ли не перекинув его самого. Лампа с громким металлическим стуком упала на пол, успев выдернуться с розетки, из-за чего комната полностью провалилась в мрак. Лучи восходящей луны мягко просачивались сквозь прозрачные шторы, вырисовывая причудливые узоры на стенах или потолке.       Осаму встал с места, зло отпихивая стул ногой в угол комнаты, подошёл к кровати и достал из тумбочки небольшую безликую баночку. Остатки белоснежных таблеток горсткой высыпались на исхудавшую ладонь. Мужчина поднёс руку ко рту и глотнул всё за раз, даже не намереваясь чем-то запивать. Да и нечем. Он лёг на кровать, поворачиваясь к стене, и измученно прикрыл покрасневшие глаза. Как же не хочется оставаться наедине с тишиной. Впервые за весь день ты оказываешься тет-а-тет со своими мыслями, раздумьями, которые бурным потоком проносятся сквозь уставшее подсознание, толком и не успевая перевариться.       Не прошло и получаса, как Дазай провалился в тревожный, беспокойный сон. Снотворное, которым он пользовался уже на протяжении нескольких месяцев, являлось единственным, что помогало ему хоть на немного, но уснуть.       Он давно поверил в то, что свихнулся. Но лишь недавно поверил в то, что свихнулся окончательно, бесповоротно. Свихнулся по-настоящему.