cumback home

      чан заваливается домой уставший. впрочем, ничего нового. у него между пальцами ускользает прекрасная возможность выспаться. только одно мешает — джинни, расположившийся за столом. он сосредоточенно рисует что-то, не обращая внимания на старшего. его рука движется мягко и непринужденно, будто лаская лист бумаги. во второй зажат пульт. маленький черный прямоугольник — главная причина остолбеневшего лица на фотосессии.       — хэй, — он старается звучать не так высоко и жалобно, но на выдохе все равно получается скулеж.       — хэй.       джинни оборачивается, даже целует в щеку с легкой улыбкой. но вибратор не выключает. чан молится про себя, чтобы дрожащие после целого дня испытаний ноги не разъехались. упади он сейчас на задницу, ситуация только усугубится. он не решается просить пощады. в их маленькой игре так не принято.       — ты скоро?       — смотря, что ты имеешь в виду.       — все, наверное.       джинни молчит.       утомительно.       кристофер действительно соскучился по вниманию. сейчас, когда его мальчик под домашним арестом и не может посещать мероприятия от8, их совместные минуты ценны и немногочисленны. прямо как драгоценные камни на их обручальных кольцах. единственный плюс заточения хвана: носит, не снимая. даже след останется, наверное, первые несколько часов, когда в угоду контракту стянет его на публике. и прямо как блики на этих самых камнях меняется хенджиново настроение. иногда он сидит часами, смотря в одну точку и напевая строчки еще не завершенных песен. порой, как сейчас, балуется с игрушками, чтобы «хотя бы так рядом быть». в другие дни опрокидывает любовника на кровать и вымещает все, что внутри скопилось, почти до обморока. и хотя крис только кокетства ради просит остановиться и позволить пережить следующий день на ногах, а не в инвалидной коляске, резкость ответа иногда беспокоит его.       «ну и что? мне-то никуда не надо. ни завтра, ни ближайшую маленькую вечность».       потом он, конечно, подолгу извиняется и зовет посмотреть на звезды. замолкает на полуслове, когда доходит: их лидеру спать надо. по рассыпанным на небе бесчисленным мирам чан тоже соскучился. а еще он думает о том, что к их мириадам еще два светила прибавились. куда, если не в космос, делись огоньки из любимых глаз?       хван оборачивается, не поднимая голову. его нос ощущается теплом через тонкую майку. руки загребают за талию. они стоят так минуты две, с пальцами бана, перебирающими темные пряди. идиллию нарушает только сопение, рваное от болезненного удовольствия. хенджин вдруг выдыхает теплый смешок, теряющийся где-то между зигзагными трубами обогревателя, и поглаживает чанову ягодицу.       — раздевайся.       крис стягивает с себя верх, покрываясь мурашками от дыхания чуть выше пупка. хенджин не делает ничего такого, но юноша втягивает живот и балансирует между тем, чтобы отстраниться и податься вперед. он ощущает себя спелым фруктом, истекающим жаждой ласки, когда искусанные губы любовника обхватывают один из кубиков. на секунду хочется превратиться в какое-нибудь манго, чтобы с него содрали гладкую кожу, растерзали зубами и посадили в изящный цветочный горшок. прорастать до следующего раза. джинни бы поливал его сам, опрыскивал бережно каждый листочек, как делает это прямо сейчас с солнечным сплетением. хитрый взгляд и шепот.       — ты сейчас задымишься.       чан стоит из последних сил, понемногу стаскивая с себя мешковатые треники и белье одновременно. джинни понимает это прекрасно. и все равно позволяет раздаться звону металла, наклоняется и целует коленку, дуя на влажный след слюны. не просит ключ. достает его сам. высвобождает из замка не только ноющее возбуждение, но и облегченный вздох. бан опирается на него обеими руками, немного вдавливая своим весом в крутящийся стул, и содрогается теперь отчетливее. его мучитель до последнего держит вибратор работающим, даже когда достает из разочарованно хлюпающего нутра. хенджин мягко давит на поясницу, заставляя лечь на стол грудью. карандаши с постукиванием откатываются к самой стене, ломая грифель так же, как надламывает свои брови чан. ему не за что схватиться, когда это так нужно. пока любовник раздвигает ягодицы, оценивая растяжку, он находит в себе силы только оттолкнуть рисунок, чтобы случайно не порвать и не смять.       — смазку.       хван требовательно протягивает руку, заставляя оглядываться в поисках тюбика. каждый миг промедления опасен. потому что тревожно обгрызенные ногти царапают его бедра, а клыки ощутимо цепляют задницу. крис предпочитает, чтобы его шлепали так, чтобы щипало, стоит присесть куда-нибудь. он чувствует где-то в солнечном сплетении тяжелое возбуждение партнера. его поранят до крови, если не поторопиться. но это лишь причина делать вид, что не заметил в органайзере между кистями вызывающую упаковку. джинни наказывает иначе: наваливается телом, заставляет лобком и основанием почувствовать острый край стола. чан кусает себе запястье до белеющих следов, чтобы не простонать в голос. его вторая рука беспорядочно мелко дрожит.       сегодня они без прелюдий.       хенджин вылизывает впадины на пояснице, пока его смазанные пальцы нагло игнорируют то единственное место, где бан хотел бы их ощущать. он не смеет вскинуть бедра. знает, что тогда еще дольше не получит освобождающего внимания. и позволяет себе только проскулить, почти плача. а потом кинуть на сосредоточенную фигуру расфокусированный взгляд. хван, как всегда, полностью сосредоточен на ощущениях партнера, и даже не замечает, что на его брюках намокает пятно.       чан хотел бы увидеть реакцию стаффа на это.       чан мог бы попросить прекратить издевательства,             но он не хочет иметь на это права.       хенджин заставляет его простонать от звука расстегиваемой молнии примерно две клинические смерти спустя. и возненавидеть все презервативы, что открываются так долго. потому что внутри мучительно пусто. даже лубрикант, сохранивший тепло длинных ласковых пальцев, не наполняет нисколько. маленькая пауза похожа на дорогу домой. чем ближе, тем медленнее, кажется, минует каждое причудливо занавешенное окно. тем слаще постепенное возвращение хвана. было бы. не замри он на несколько тревожных минут, оставляя вместо развязки медленные поцелуи на губах и плечах. бан вздрагивает, когда кожа там натягивается под напором требовательного рта. кажется, его любовник хочет проверить, где в принципе возможно оставить засос. чан готов погибнуть в третий раз, если это заставит хозяина положения и его сердца действовать.       — джинни, пожалуйста-       — волшебное слово?       — умоляю!       он не готов протянуть и этих десяти минут, когда хенджин так властно за кудри тянет. каждое его движение правильное, в идеальном темпе. чан звенит штангой проколотого соска о стол с каждым движением, марает его некогда прохладное дерево смазкой. хван возмутительно, до поджимающихся пальцев на ногах огромный, тянется к его рукам и переплетает их со своими. дышит шумно. взмыленный настолько, будто это его весь день терзали. волосы наравне с так и не снятой рубашкой прилипли к телу. чан чувствует ее щекочущую ткань ягодицами, стоит только хвану поглубже толкнуться. ноги и спина понемногу затекают, но в голову даже не приходит сменить позу. он снова на грани слез, когда бедра знакомятся с новой текстурой. хван переворачивает свои наручные часы, заставляя их чересчур страстно поцеловать липкую после нарочно пролитой смазки кожу. оставляет клеймо. крису даже жаль, что стекло не лопается. так он вместе с ранками мог бы получить четкое время своего оргазма. стоит ли попросить потратить на это драгоценные маркеры? "я заставил своего лидера умолять в два часа ночи". и автограф, непременно на правой ягодице. чан сам не знает, откуда у него эти фантазии.       — джинни!       — можно.        чан едва успевает подставить руки, чтобы не удариться головой о стол. было бы больно, но мало что хочется сейчас так же сильно, как вырубиться. хвану нужно чуть больше времени, и каждый раскат его тела о баново превращает тяжелый, как грозовая туча, пик удовольствия в изящную и яркую молнию. перед закрытыми глазами красное марево, хотя яркому свету взяться неоткуда. в собственном поту и семени лежать унизительно, но крис почти готов снова от этого возбудиться. он - заковывающая в цепи дыхание усталость. он - преувеличенно бодрый голос из рупора. спасибо, что выбрали задницу наших авиалиний.       хенджин переворачивает его на спину, шлепая в районе талии вместо благодарности за хорошее поведение. он позволяет проследить за тем, как ловко может сделать сердечко из резинки, но чистить партнера почему-то не думает. однажды получивший по рукам за подобную инициативу, юноша лежит смирно и ждет. хван выглядит довольным. он аккуратно достает из поставка кисточку, обмакивая ее в то, что осталось на животе партнера. совершенно не брезгуя, проводит пальцем прямо над картиной. долго любуется цветом. чану на это сказать нечего. он даже краснеть ленится. только смотрит на возлюбленного, как на шаловливого ребенка, и руки тянет для объятий. сейчас можно будет, ворча из-за приятной жары, полежать друг на друге, а затем быстро принять совместный душ перед сном. в кровати главный всегда крис, из его цепкой хватки не выбраться, даже если бы желание было. зачем, впрочем, когда можно делить сны, нежась на одной подушке и ноги причудливо перекрестив? чан улыбается до щелочек в глазах, когда после пары мгновений яростного истребления воздуха самую драгоценную в мире радость видит. капризничает, не давая хвану с наигранным кряхтением себя поднимать, и грозится их суммарной массой тела сломать несчастный стол.       он сдается лишь после того, как перемазанная в его удовольствии и помятая фигурка с гордо поднятой головой удаляется прямо в неподобающем виде. и крис бежит за ним, настигает, обнимая со спины. оставляет в комнате картину с нерукотворными светлячками посреди городского ночного неба. смеется так, будто чувствует: скоро заточение минует, и они с джинни на звезды все же посмотрят. уже настоящие.