Медь

Ошибка за ошибкой… Мелкими плитками, ровным рядом, вымощенная моими же решениями — дорога в рукотворный ад. Ошибка за ошибкой… И первая, самая главная, в том, что я, вопреки здравому смыслу, — начала подражать. Ему — мужчине. Системе грязных мыслей, обесцененных вещей, утопичности мира. И впустила это в себя — разрушение. Вторая оказалась ещё глупее — перестала отказывать. Слишком давно, чтобы вдруг резко начать. И в конечном итоге это решило всё. Это, а именно — моя безотказность, всё сломало. Ведь если Джеймс был чёртовой штормовой волной, который подхватил когда-то и выбросил в пенное море теневой стороны, в итоге утащив на дно. То Франц именно им и оказался — моим губительным дном. Красивым. Спокойным. Смертельно-опасным. Джеймс лишил сил к сопротивлению. Франц вовремя оказался рядом и поработил. Фил же стал необходимостью и абсолютом. И вот она я — в тёмной комнате без окон, в тусклом свете единственной лампочки, в матовой поверхности стеклянного стола пытаюсь рассмотреть то, что осталось от моей личности. В прозрачных поблёскивающих осколках возле босой ступни на полу. В алых, слишком контрастно-ярких каплях, стекающих по бледной коже рук. Мне не больно. Мне тихо. Мне странно и страшно. Потому что буквально год назад жизнь казалась обманчиво упорядоченной, в ней был хоть какой-то смысл что-либо ради себя делать. Глупая выдуманная цель и губительные, душащие, но привычные чувства. Сильные, но не разрушающие до конца, если держать ровно каждое по разные стороны разума и сердца, запирая в изолированные, индивидуальные комнаты и не пытаясь смешивать. Убивающие, если концентратом вогнать глубоко в вены и пустить в кровь… словно наркотик. Абсолютно дезориентирующие. Потому что любить троих мужчин одновременно чудовищно сильно, но совершенно по-разному — невозможно сложно. И отказаться никак. Потому что — если потеряю хоть кого-то — не станет меня. Или уже не стало, я растворилась в этих чувствах, словно таблетка аспирина, — показавшая свою мимолётную пользу и покинувшая. — Что ты сделала? — знакомый, вкрадчивый голос проникает в уши нехотя. Проникает медленно, будто дымка. Проникает болезненно, словно способен исполосовать быстрее, чем смертельно-опасное, острое лезвие. — Веста, что, мать твою, ты сделала? — крепкие руки, вздёргивающие вверх, заставляющие встать на ноги, распрямить задеревеневшие мышцы, которые свело судорогой от слишком долго неизменной позы. Тело онемевшее. Чувства слишком яркие. Боль буквально осязаемая и имеющая запах свежей крови. И глаза напротив запретно синие. Глаза напротив — моё личное небо. Глаза напротив одни из тех, что распотрошили душу. Он один из тех, кто изолирован в сердце. Он тот, кто способен причинить мне боль. Потому что я позволила. Сама. Ему. Всегда. — Веста? А капли по щекам стекают прозрачные, горчащие на губах и холодные. Я смотрю на него и не понимаю, ни что ответить, ни надо ли вообще что-либо говорить. А капли по пальцам стекают глянцево-красные, щекоткой по коже, горячие. Я не собиралась убивать себя, просто порезалась, совершенно случайно раздавив чёртов стакан в руке, но сил перевязать раны нет. Нет и желания. А капли, стекающие внутри, где-то глубоко — матово-чёрные, ядовитые, прожигают кислотой дорожки на самой душе. Она теперь ещё более тёмная, чем была ранее. И дело не в том, скольких я успела за столько лет лишить жизни. Дело в том, кого конкретно парой часов ранее решилась убить. — Веста? — Его больше нет, — разводы на светлом шёлке блузки грязные. Кровь безобразно портит дорогую ткань. А руки дрожат. Мне бы хотелось не сожалеть, мне бы хотелось перестать тихо скулить внутри, скулить и плакать о потере, о невозможности желаемого расклада, о страхе. Мне бы многое хотелось, но… — Его нет, Фил. Больше нет, — пальцы дрожат, касаясь плоского живота, комкая и без того испачканную ткань. Их хочется погрузить в собственное тело, чтобы наверняка проверить, осталось ли хоть что-то от комка моих чувств и нервных окончаний, от сгустка клеток, от боли, что фантомно дробит теперь все кости и тянет, отдаваясь судорогой в ногах. — Что ты сделала? — Он не простит меня, я не хочу, чтобы даже пытался, — задыхаюсь, уткнувшись в тёплую шею. Задерживая дыхание, пока не начинает темнеть в глазах. — Не хочу и боюсь. — Зачем? — выдыхает, и вместо того чтобы оттолкнуть, уйти и сделать то, что я на самом деле заслужила, — прижимает крепче. — Дура, блять. Какая же ты пустоголовая дура. Всё ведь могло быть иначе. — Нет, — мотаю головой, хоть и получается с трудом. — Нет, не могло. — Почему? — Я не знала, чей он.