Медь

Погода дерьмо. Ветер, что бросает в лицо мелкую морось, и шум от вертолётных лопастей раздражают невероятно сильно, как и то, что подкурить не получается даже с третьей попытки. Настроение, и без того далёкое от хорошего, падает ещё ниже. И причина тому то, что в наши края вдруг решил наведаться ирландский посол. А я таких гостей максимально искренне видал бы лучше в гробу с куда большим энтузиазмом, чем поблизости с холёным ебалом. И помимо того, что наносит визит, пафосный ублюдок решил ещё и сучку свою ручную притащить, усадить в месте, явно его заинтересовавшем по какой-то причине. Чтобы она прохаживалась по округе, собирала интересующую информацию, раскручивала шестерёнки с той скоростью, что он прикажет, и пыталась на что-то влиять или же просто наблюдать до поры до времени. Я с подобными схемами знаком слишком хорошо, чтобы не заметить со старта эти долбаные нюансы. То, как Джеймс одаривает её удаляющуюся фигуру взглядом, сколько в этом ощущается власти. Над ней власти. Что отталкивает с первой же секунды. Что привлекает внимание к ней… Я давно понял, что чем острее, чем тоньше у женщины шпилька, чем та длиннее, тем сложнее она сама по себе. Тем отвратительнее её характер и требовательность, с которой она движется вперёд. Чем ярче её помада и острее взгляд, тем дальше стоит от неё оказаться во избежание последствий. С одной подобной особой я уже по неосторожности умудрился обменяться кольцами. И моя семейная жизнь, под стать названию, оказалась бракованной и не стоящей того абсолютно. Ни потраченного времени, ни усилий, ни нервных клеток, что она выжгла из меня, как выкуренных грызунов из труднодоступных щелей, оставляя после себя пепелище, полное разочарований, и понимание, что в будущем я жизнь свою связывать настолько плотно ни с кем не хочу. Привлекает внимание к ней… К тому, как острый каблук не менее двенадцати сантиметров в длину входит в рыхлую почву, словно спица. И земле ведь не больно, но мне хочется поморщиться. Поморщиться, глядя на её узкую юбку, стройные ноги, которые слишком люблю, считая, что настоящая женщина должна отдавать предпочтение чему-то подобному в своём гардеробе вместо брюк с чёткими стрелками, дабы подражать мужчинам. Я слишком люблю утончённость, запахнутые плащи и глубокие вырезы. Я слишком падок на мелочи во внешности вот таких демонстративных стерв. Во мне слишком много слабости к тонкой летящей ткани, и я помню, как она скользит по мягкой нежной коже. Мне жутко нравилось с этой ткани сладковатый, цитрусовый или же цветочный запах вдыхать, прикрыв глаза и представляя, какова сама хозяйка на вкус окажется. Слишком нравилось. Но настроение у меня дерьмо. День дерьмо. Дамочка неподходящая. И терракотовый лоскут дорогой ткани оказывается под подошвой армейского ботинка, хотя стоит отметить, реакции мне бы хватило, чтобы словить его руками. И во взгляде, которым она меня обжигает, в своём чеканящем шаге сбившись, читается убийственный холод. Брюнетка. А у снежной королевы были бесцветные волосы, чистые, словно девственное полотно. Однако в голове ассоциация мгновенно возникает. Потому что от короткого контакта, секундного буквально, вдоль загривка скользят противные мурашки, и дело явно не в мелкой капле, что умудрилась туда попасть, минуя волосы и одежду. Брюнетка, с глазами выстывшими, я не различаю оттенков, но прекрасно вижу, насколько они светлые издалека. Насколько они сучьи, неживые, индифферентные. Насколько ей здесь не нравится, насколько она подобным раскладом недовольна, насколько ярко в ней горит синим пламенем желание оказаться подальше. Брюнетка. Я брюнеток после жены категорически ненавижу со старта, относясь пиздецки предвзято, вопреки бытующему мнению об ограниченности и глупости, приходя в восторг как раз от блондинок, которых так советуют мужики друг другу максимально избегать. Брюнетка. Волосы, словно воронье крыло, чуть отливают синевой, или это иллюзия, бог его знает, но, когда мы сталкиваемся лицом к лицу, первое же, что мне приходит в голову, — её глаза должны быть чёрными. Беспроглядной тьмой, чтобы смотрела будто налившимися мазутными бусинами вокруг, склоняя в стороны голову, и докладывала своему хозяину. Она чужеродная. Неуместная. С идущей впереди неё гордостью, а лучше бы с бюстом. И я ожидаю услышать, что зовут её классически — Джессика, Вайолет на манер перетраханной Виолетты или что-то отрывистое, типа Кармен. Однако она удивляет и мягкостью тягучего голоса, и акцентом, и знанием языка, представившись Вестой, моргнув несколько раз подряд, но не сумев выдавить даже тень улыбки. А у меня внезапно приступ тошноты к горлу подкатывает, словно укачало. Наше знакомство выдаётся ёбнутым. Ненормальным. Взаимно отталкивающим нас друг от друга, как два магнита, что должны были бы соприкоснуться краями и слипнуться, ведь работать придётся в очень тесном сотрудничестве. Общаться тоже. Общих тем более чем достаточно. Она дипломированный практикующий нейрохирург и просто хирург тоже. Занималась пластикой, сложными операциями. Не узкопрофильный специалист, явно натаскана. Не зря же работала с сильными мира сего, а те не привыкли держать поблизости посредственность. У неё явно есть чему научиться, позаимствовать опыта, набить руку под её руководством. Нам бы искать точки соприкосновения, но мы тяжёлыми металлическими шарами сталкиваемся и раскатываемся в разные стороны. С первого взгляда. Я вижу на дне её светлых голубых глаз недовольство, претенциозность и чистокровную стерву. Мгновенно решая не пытаться мнение о себе изменить, даже не пытаться. Она отсюда всё равно свалит рано или поздно. Лучше, конечно, рано, но тут уж как судьба в лице Макса решит, таки его латать она сюда припорхала. По официальной версии. Первые дни особенно мучительны, потому что, не привыкший к ней, я постоянно в неё врезаюсь, постоянно с ней сталкиваюсь, понимая всё больше, что она мне мешает. Лерка пытается доказать за чашкой кофе, что помощь такой, как Веста, будет полезна. Что стоит смириться, не гнать беса, не идти в прямой конфликт. Ну дёргается королевна от звучащего «Док», словно привыкла, что так её называют. Ну ведёт себя, словно это её место, именно ей принадлежащее, а мы просто блядские холопы, что обязаны верой и правдой максимально покорно служить. Ну ходит тут нахуй как по сраному подиуму. Тонкая шпилька, узкая юбка, идеальный макияж и укладка, идеальный же маникюр. На что Лера лишь глаза закатывает, едко отмечая, что «мисс идеальность» скорее откусит себе свой длинный тонкий палец, чем позволит отколоться с уголка ногтя алому, как и её помада, лаку. А если вдруг подобное случится, то будет запивать моральную травму коктейлем с аперолем или красным вином, обязательно клубничным и, сука, с выдержкой в пару десятков лет, закусывая ванильным мороженым и сетуя на сраные калории. Потому что её узкая талия, тончайшие запястья и выступающие ключицы — явно упорный труд и абсолютно точно комплексный подход в виде диеты, физических нагрузок и всего остального. Она слишком вылизанная, слишком зацикленная на деталях, слишком своим перфекционизмом и возможным ОКР травмирует мою нервную систему, приводя в тихое, пока ещё тихое, бешенство, ибо… — Картотека у вас очень скудная. Не на всех пациентов заполнены подробно анкеты, информации минимум. С этим невозможно работать. Я нашла всего несколько заполненных папок. Опять же прикреплены не везде свежие анализы, у некоторых последняя сдача была больше года назад, в подобных местах это недопустимо. Никаких плановых осмотров и обследований, а с учётом сферы вашей деятельности, относиться настолько халатно к рабочей силе — буквально преступление, — не хотелось начинать утро с конфликта, но, увы. Очередного конфликта, коих я замалчиваю уже пару троек, потому что ко мне она с откровенными доёбами подходит уже не впервые. Блядски идеальный цербер в юбке с хваткой бульдога, со злым надменным прозрачно-голубым взглядом и подтянутой маленькой задницей в этой её юбке-карандаше. Стоит и отчитывает меня, словно я первокурсник, посмевший уснуть на кафедре, пока мне преподают по основному предмету очень важную лекцию, от которой буквально зависит моё профессиональное будущее. И если прежние разы всё сглаживала находящаяся поблизости Лера или кто-то из свободных рук/пациентов, и при них она не пыталась особенно острые шпильки загонять в моё тело. То, оставшись вот так один на один, не слишком стараясь избегать препирательств, начинает прокручивать утомляющую меня в секунды пластинку. Внутри зажигалкой щёлкает воспламеняющееся по мановению пальцев раздражение. Бросает мгновенно в искусственный жар, потрескивает подсохшим хворостом выдержка, летят искры вокруг, летят с ярым желанием сжечь всех к такой-то матери. Потому что дамочка находится здесь без году неделя, а пытается наводить свои порядки, влезает в мой установленный годами быт, где всё работает часовым механизмом. Неидеально, но идеально в подобном этому месте и не нужно. Лишнее. Напрягающее всех участников процесса и отнимающее порой драгоценное время. Ну вот, сука, зачем она здесь? Неужели нельзя было Макса заставить закатиться в центр? Там несколько очень годных госпиталей, где его травму без особых проблем прооперировали бы, установив и скобы на ключицу, и пластину. Неужели так критически необходима оказалась эта снежная, вашу маму, королевна с гордой осанкой хищницы, претенциозным сучьим взглядом и завышенными ожиданиями/требованиями. И к себе, и к остальным, что очевидно. Фонит же этим устойчивым ощущением вечно недотраханной стервы, блестит надменными глазами, алыми, как кровь, поджатыми недовольно губами. Острыми накрашенными яркими ногтями в тон и этими сучьими прямыми, словно выглаженными утюгом, волосами. И я даже у Леры спросил, какой смысл их выпрямлять вот так волосок к волоску, чтобы после собрать в высокий хвост, делая блестящими, как зеркальная поверхность? Но даже от девочки ответа не получил. Её ровно так же удивляет это настырное желание показать, насколько она экстра и совершенно тотал, продемонстрировать бесчисленное количество пар дорогих туфель и не менее модных юбок с блузками, что неуместно. Потому что мы на базе, которая ни разу не курортная зона, не элитная клиника толстосумов, где клиенты смотрят на тебя как на говно, если твоя рубашка не от Стефано-вашу маму-Риччи. Который закупает ткань, блять, в Египте, чтобы после шить в Италии, используя идеальные сорок километров хлопковой нити, а пуговицы или кнопки украшать бриллиантами. В настолько пафосных местах, где и ковры ручной работы, и мебель из массива палисандра, повыёбываться в туфлях от Гуччи или Валентино можно и даже нужно себе позволять. Чтобы соответствовать уровню клиента. Сверкать же своими отполированными цветными перьями здесь… нет никакого смысла, кроме неуместного привлечения к себе и без того повышенного внимания. Мужики же посходили нахуй с ума, благо яйца, ставшие двухтонными, перед собой не перевозят на тележках. Не вываливают из ширинки хуи, чтобы дать заранее оценить рабочий инструмент. Бесит. Как же она меня в эту секунду бесит. Бесит с самого первого встреченного взгляда, и это чувство не покидает даже спустя время. Потому что больше всего в женском поле я ненавижу вот такую демонстративную непокорность и неспособность понять, когда стоит прикрыть свой красивый ротик. И не провоцировать внутри мужиков желание этот самый ротик заткнуть самым доступным из способов — членом. Я ненавижу, когда дамочка мнит себя ебать каким специалистом, тыкающая белоснежными ручками с длинными идеальными пальчиками и таким же идеальным маникюром на изъяны системы и нехватку ресурсов или времени. Привыкшая к первоклассным условиям, наилучшей технике и явно работавшая раньше в клинике, где стерильнее, чем в инкубаторе для новорожденных. Не видевшая ничего, кроме классического аппендикса, неправильно сращенных костей, искривления носовой перегородки или обвисших сисек губернаторской жены. Стоит сейчас и строит из себя чуть ли не доцента и доктора наук, словно я — чучело и кончика её идеального ногтя недостоин, только-только выскочивший из пещеры долбаный недоразвитый первый, сука, недочеловек. — Насколько я помню, а память у меня потрясающая, ты приехала сюда, чтобы прооперировать травму Лаврова Максима Валерьевича. Подлатать последствия неудачного перелома и поставить пластину со скобами, — не стоит упоминания, но ткнуть в неё это абсолютно без эмоций, несмотря на то, как полыхает внутри, кажется просто необходимостью. — Вот и латай, — нейтрально пытаюсь. Честно пытаюсь, потому что чудовищно сильно не люблю грубить и быть резким или сколько-нибудь жёстким с женским полом. Ведь как бы ни выёбывались — хрупкие, словно хрустальные… ровно каждая, какой бы сукой ни оказалась внутри. И плачут одинаково горько, смотрят с болью и ждут защиты и крепкого мужского плеча. Я очень, я невозможно сильно стараюсь оставаться уравновешенным и вести цивилизованно диалог. Очень стараюсь, но херня в том, что она — нет. В противовес моей выдержке и спокойствию — филигранно играет на моих сдающих от напряжения нервах и еще немного, самую малость… и меня подорвёт к такой-то матери. Я смотрю в её голубые глаза и понимаю: прощайте, спокойные размеренные деньки в окружении одних лишь шакалов, что сыплют пошлыми, откровенно хуёвыми и чаще всего раздражающе банальными шутками. У которых «хуй», «сука» и «блядь» с «шалавой» используются для связки слов, чтобы заполнять паузы в попытке собраться с мыслями или просто для наилучшего выражения сути рассказа. Прощай то время, когда можно без слов послать нахуй, поднять средний палец перед чужим носом, сплюнуть под ноги и свалить. Когда, вынося свой вердикт на чужую травму звучным «долбоёб», ты даёшь понимание, что придурок добегался и всё действительно серьёзно. Я смотрю в её глаза и понимаю: бабы — зло. Отрава и жесть. И особенное зло, когда в окружении сотен мужиков, априори до женского внимания голодных, и у них крышу сорвать может по щелчку пальцев. Ведь тут не курорт, далеко не он. Вокруг смерть, боль и грязь, а алый цвет давно стал родным и привычным. В такой атмосфере пороки затаптываются, затираются, спускаются. В такие места прилетать холёной птичке опасно. Кричаще красивой. Демонстративно вылизанной. В чёртовом аду нет места для снежной королевы. Здесь горячо, здесь копоть и сажа, здесь таких, как она, рано или поздно сломают, измажут, сожгут. Её лед растает, а есть ли в ней что-то, кроме него, — неизвестно. Быть может, она превратится целиком в талую воду и просто просочится в смешанную с гнилью землю. Потому что это место сожрать успело далеко не одну самонадеянную дуру. Смотрю и понимаю, что не своя баба, ебущая мозг, — зло в двойном размере. В тройном… Бесконечно-вечное невыносимое зло. Потому что и предъявить права не имеешь. Грубить не позволяют собственные принципы и воспитание. А просто уйти и позволить ей наводить порядки в месте, что заменило дом, не могу. — У вас здесь не один пациент и лишних рук, насколько вижу, нет. Можно было просто поблагодарить за своевременную помощь. Заодно прислушаться к действительно уместному замечанию касательно чистоты и качества выполняемой работы. — Благодарю, — искренностью не то что не пахнет, нет даже считанного скудного миллиграмма. Что она понимает — её глаза красноречивы и транслируют это слишком явно. — Мы без тебя, драгоценная, — выдыхаю с натянутой, ненатуральной улыбкой, — справлялись годами. И справлялись — надо сказать — просто отлично. — Не всегда. Не во всём. В критических ситуациях порой было очень сложно, что имело последствия. Но экстренную помощь я оказывал, подчас спасая и от потери конечностей, и от потери жизни как таковой. А тот факт, что я не проверяю бойцов на глисты или ЗППП каждые полгода, не означает, что я хуёвый медик. На что она намекает, даже не намекает, а почти прямо говорит. — Здесь, Веста, — перекатываю её имя на языке, как приторный, слишком сладкий леденец, — не элитная клиника. Где из самого страшного — подправленные обвисшие сиськи, удалённый аппендикс, аллергия на палёную косметику, что подсунули очередной наивной крале по цене оригинала. Или заноза, глубоко вошедшая в тело секретарши очередного выёбистого мужика, который не слишком старался быть аккуратным, пока натягивал её на ближайшей горизонтальной поверхности. Деревянной, ибо тащить доступную деточку на дорогие шёлковые простыни не захотел, а вставить надо было. Очень. — Спокойно. Не рычать. Не рычать, Франц. Не стоит она того, чтобы ты начал огрызаться и идти против себя и своей природы. Джентльмен, сдержанный и хладнокровный. Как когда-то поступал покойный отец. Как теперь стараюсь поступать я. Какого же тогда хуя под кожей зудит и жжёт от одного лишь её бунтующего взгляда? Надменная сука. Надменно-вымораживающая до глубины. Она как сиамская кошка, которая кажется красивой, особенной, статной, но стоит лишь повестись на её обманчивую мягкость и протянуть руку, как разорвёт выпущенными когтями кожу, а после слижет со спокойной мордой кровавые капли с лап. Сука… Сука, которая словно специально играет на моих нервах, провоцирует, прощупывает грани дозволенного, методично пытаясь указать на некомпетентность, чтобы сдвинуть с привычной мне годами позиции. Умная же, вашу маму. Профессионалка. Не чета мне, и плевать, что у меня опыта поболее, чем у неё будет. И разностороннее в разы. — Я видела многое. Слишком. И если ты собирал по частям людей в горячих точках, не значит, что опытнее меня, делавшей то же самое за закрытыми дверями операционной, Франц. Холодно, кажется, с губ её алых сыплется морозная крошка, а глаза наливаются колотым льдом, острым и режущим. Гордая, самоуверенная, рисует на своём лбу ценник в миллиарды и знает об этом. Знает, что её оценивают, знает, но вместо того чтобы привлекать внутренними качествами, отпинывает от себя, кажется, если бы могла, то заорала бы как банши, чтобы этими оглушающими волнами отбрасывать от себя всех. Вообще всех. Потому что сияния её королевского недостойны. Ничего нового. Я таких, как она, встречал, я от таких, как она, уходил молча, я таких, как она, предпочитал не касаться даже мимолётно. Ни в профессиональном плане, ни по личным побуждениям. Я таких не ненавидел, это будет слишком громко, я их игнорировал, абстрагировался, прекращал минимальные контакты. Надеясь не сталкиваться больше никогда. Наше общение начинается с того, что я всё чаще вижу резкий разворот её подтянутого тела, скользнувшие, будто текучие, как водопад, волосы цвета безлунной ночи и стучащие тонкие шпильки по бетонному полу. Её отглаженный халат и леденящий кровь пронзительный взгляд умных, но насквозь сучьих глаз. Блеск притягивающих внимание алых, будто клубничных, губ и острого желания никогда её не встречать.