Медь

Никогда не рвался в центр, никогда не был сибаритом, не зависел от условий, в которых живу, не стремился к роскоши. Позволить себе при желании и отсутствии трат как таковых могу многое. На нескольких счетах успели скопиться более чем приличные суммы. Таки мои навыки оцениваются безумными цифрами, и не я, разумеется, выставляю требования. Чаще всего наниматель сам прекраснейшим образом и без напоминаний понимает, как дорого стоит качественная работа. Особенно когда дело касается такой узкой специализации, как у меня. Никогда не рвался наращивать авторитет или репутацию, если бы это было для меня первостепенным, то на базе с Максом я бы не задержался. Поняв, что там пусть и не откровенно плохо, но место во многом проигрывает своим конкурентам в той же Канаде или у якудза, которые к медикам особенно трепетны. Если бы я хотел, я мог бы оказаться в любой точке мира, и везде меня с распростёртыми объятиями приняли бы. Поэтому вполне логично то, что стоит лишь начать обживаться на базе Кваттрокки, как тот старается дать мне как можно больше всего. И едва я роняю мимоходом, что хочу выходные проводить в центре, время от времени задерживаясь там на неделю, вряд ли больше, как тот соглашается, ставя лишь одно единственное условие: постоянная связь с сопровождающим меня небольшим отрядом во имя безопасности и как можно более подробный график передвижений и смен, которые я согласен брать на базе. Никогда не рвался в центр, но, получив добро, вместо того чтобы лечь пораньше отдохнуть, а выехать с рассветом, срываюсь в город посреди ночи. Рокки убеждён, что я так давно не получал напрямую от лечащего врача Весты новостей, что это успело измотать, доведя до ручки, и потому я мчусь на всех парах, чтобы выведать подробности о состоянии любимой женщины. Рокки, не пытаясь давить, что-либо спрашивать или задавать лишние вопросы, со знанием дела, что удивительно, спокойно поведывает мне о том, что она в порядке, пусть всё и далеко от идеала, но прогресс ни разу не регрессировал к начальной точке. Девочка справляется, девочка сможет собрать себя окончательно, как сломанный кубик Рубика, девочка старается. И он так уверенно об этом говорит, что я понимаю как минимум две вещи: помимо финансирования, Джеймс интересуется динамикой лечения своей больной кошки. И делает это не лично, а через цепного пса Максимилиана, что заезжает или созванивается с Ванессой, ибо только она владеет полной информацией о состоянии своей же пациентки, которой занята плотнее, чем остальными. И следом понимаю вещь третью: мне категорически не хотелось бы, чтобы Вэн сталкивалась лицом к лицу с каждым из них. Потому что подобная красота способна как никогда сильно ослепить именно сраных ублюдков, которые, повидав уродливые стороны жизни, чересчур падки на таких, как она. Я один из них. И это неприятно колет. Ревность неприятно колет. Ревновать я ненавижу. Деструктивное чувство будит внутри те стороны, о которых хочется забыть. Эгоизм мгновенно выкручивается на максимум, и хочется, потешив своё самолюбие, в который раз убедиться в том, что из возможных вариантов она выбрала лишь один — меня. Плевать, насколько это долговечно. А ещё ревность побуждает, оказавшись в черте города, не привычно распланировать свой день, а выебнуться демонстративно, купив огромный букет, не зная банально, какие цветы у неё любимые, и прибегая на помощь к классике в виде багровых — цвета вина, которое она с таким аппетитом употребляет, — роз. И разумеется, тащу его в квартиру, потому что посреди ночи мне, может, и удалось купить в круглосуточном супермаркете букет в цветочном отделе, но Ванесса явно дома и стопроцентно спит перед рабочим днем, и будить её — даже слишком сильно и эгоистично желая как можно скорее увидеть — будет некрасиво и неправильно. Среда. Середина недели, но я договариваюсь, что не вернусь до понедельника, а значит, мне где-то нужно жить. В отеле не насидишься, условия там, может, и первоклассные, но подобные места всегда навевали мне определённого вида тоску, словно я, зарабатывая приличные деньги, позволить себе комфорт и такое простое — личную территорию, лишь мне принадлежащую целиком, — не могу. Мать с детства привила эту тягу к дому. Она же её и отбила, отдалившись и поспособствовав тому, чтобы с родины я уехал и никогда больше туда не возвращался на длительный срок, оказываясь лишь проездом для слишком редких встреч. Потому что иметь со мной что-то общее, верующая и дотошная, глубоко одинокая, обвиняющая и категоричная, — она отказалась. Но не видеться совсем — противоречит всем её принципам как матери, и она делает мне поблажки в виде редких, всегда напряжённых, полных смешанных и не слишком приятных эмоций встреч. Среда. Квартира встречает гигантским слоем пыли, затхлым запахом и пониманием, что работы здесь предстоит уйма, а, ввиду того что сна ни в одном глазу, взбудораженный предстоящим свиданием, я просто не смогу отключиться, в голове рисуется не один десяток возможных исходов нашей встречи. Начиная от её попытки снова затащить меня за то тонированное стекло, чтобы показать изменения с Вестой, и заканчивая договорённостью встретиться вечером и закономерно этот самый вечер вместе провести. Уборка работает своего рода медитацией. Да, раздражает пыль, что забивается в лёгкие, зудит в носоглотке и заставляет глаза слезиться и постоянно чихать. Да, проветривается квартира не один час, выстуживая всё до слишком низкой температуры, которая в начале марта всё ещё держится почти нулевой. Да, иметь лишь две пары рук, для того чтобы вымыть все поверхности, полы, окна, зеркала, сантехнику, кухню, снять клеёнчатые чехлы с мебели, которые защищали её от загрязнения, но всё равно затеяв стирку, потому что не нравится запах, а после идти в магазин за продуктами на ближайшие дни — довольно выматывающий процесс. Потому что двух рук на такой объём работы мало. И времени оно сжирает безумное количество. Раскладывая пакеты, втягивая лёгкий цветочный аромат от зажжённой пузатой свечи, споласкиваю после посудомойки стаканы, вдруг понимая, что уже миновало время обеда, а значит, пора бы вымыться самому и в клинику поспешить, пока Вэн, не догадываясь о моём приезде, не смоталась куда-то, построив планы, в которых мне места нет. Мы разговаривали в последний раз на прошлой неделе, я рассказывал ей о переменах, что постучались в мою дверь, о том, что теперь проживаю в другом месте и оно ближе к центру, пусть и совсем немного. И находится в совершенно другой стороне. И пусть она не стала спрашивать о деталях, зато задала вопрос о том, доволен ли я тем, что сейчас имею. Удовлетворён ли новым местом, не посещают ли сомнения и не настигают ли сожаления? И с кем-то другим я бы перевёл эту тему мгновенно, но ввиду того, кем она является, просто отмахнуться не представляется возможным. Ванесса дотошна, очень внимательна, цепкая, как колючка, которую после не оторвать от ткани, и чем резче дёргаешь, тем больше шанс, что вещь — себя, повредишь, ей же вред будет нанесён минимальный. Она подобным за много лет закалена. Ванесса интересна, она безумно интересна, в ней хочется копаться, как в очень сложной, очень качественной, очень продуманной, многогранной загадке. Выцеплять мелочи, складывать полноту её образа по нюансам, склеивать их, проникаясь лишь больше. Казалось бы, за несколько месяцев вынужденной изоляции на базе, я мог бы и поостыть в её сторону, но итог, к сожалению или же счастью, оказывается иным. И наравне с регулярно всплывающей внутри меня мыслью: стала ли Веста есть? Появлялась неизменно другая: скучает ли Ванесса, хочет ли увидеть, потому что во время наших разговоров, пусть те и были редкими, она не говорила об этом ни слова. Ванесса пробралась ко мне глубоко, слишком глубоко внутрь, и, имея теперь в разы больше свободного времени, глядя на блестящую кухонную столешницу, я начинаю задумываться о том, а что если… попробовать отношения, в которых не одни лишь редкие встречи и секс? Попробовать сблизиться, себя приоткрыть, довериться другому человеку, пусть одиночество и стало настолько привычным, что по факту просто родным? Подпустить к себе кого-то ближе, чем к телу, к душе подпустить? Ванесса, сама того не зная, меняет меня, пробуждая внутри те желания, которые давно были погребены под толстым слоем цинизма, что плотно оплёл всё внутри словно лиана. После развода, нескольких попыток завести отношения, что не увенчались успехом, мне казалось, этот вопрос я для себя навсегда закрыл и что-то всерьёз строить не стану, ибо и не с кем, и мой стиль жизни не предполагает подобный вариант. Потому что появится уязвимое, слабое место, рычаг давления на меня в глазах тех, кто, вероятно, мечтал годами прогнуть, но не предоставлялось возможности. Или отомстить. Отомстить, к сожалению, мне есть кому. Ванесса… Ванесса мысли не покидает, ни после принятого душа, пока стою под упругими струями, смывая пену с волос и тела. Ни в момент, когда ухаживаю за бородой, ровняя её в очередной раз машинкой, подбривая шею, делая чётким контур, а после смазывая маслом с приятным запахом. Высушиваю волосы и не могу отмахнуться от волнения, что закручивается внутри. Того самого предвкушения, которое сложно описать словами, ты просто чувствуешь… просто купаешься в этом, просто улыбка растягивает тебе губы, а собственный взгляд, встреченный в запотевшем зеркале, похож на прошивший стену острый кинжал. Я соскучился по ней. Безумно. И стоит лишь спустя полчаса увидеть её, открывающую дверь своего кабинета, как внутри всё замирает от восторга. Прекрасна… Жадно осматриваю её, пока она не сразу находит что сказать, а после натягивает уже привычную мне личину, расплываясь в улыбке, указывая жестом, что стоит пройти в глубину кабинета и не стоять как столб вот так напротив. Сегодня мы обходимся без повторения прошлой встречи, она не садится на стол, задирая юбку, показывая, как чулки обтягивают длинные стройные ноги, не жалеет о том, что нет презервативов, не подтаскивает к себе за ремень, не стонет тихо, но требовательно. В этот раз Ванесса смотрит, и взгляд этот буквально вскрывает меня, препарирует, как грызуна, я ощущаю себя под микроскопом в кабинете, перед которым стоит большой знак предупреждение о том, что опасно, радиоактивно, не стоит лишний раз рисковать. Она сканирует безжалостно, пытается что-то рассмотреть лишь ей необходимое, а после подходит нос к носу, не дёргаясь, не напрягаясь, не отстраняясь, стоит мне её за талию обнять и притянуть ещё ближе. — А вы умеете удивлять, мужчина, — выдыхает, уложив свои нежные руки мне на плечи, запускает пальцы в волосы у затылка. — Мне показалось, что ты любишь сюрпризы. — Когда те приятные, несомненно, — кивает с лёгким прищуром. — И этот — безумно хорош, — добавляет следом, предвосхищая мой вопрос. — Я не смогу уйти раньше. Так что всё как обычно? Ужин в ресторане и отель? Или есть варианты? — Ужин в ресторане и ночёвка у меня. Ради тебя я даже постирал шторы, — хмыкаю, вспоминая как пидорасил квартиру как никогда в жизни. Мне кажется так много и тщательно я очень давно ничего не полировал. — С меня вино и приятная компания, продукты. — С меня я так полагаю ужин. Решил проверить, умею ли я готовить? Хитро, но с учётом, сколько потребуется времени, в постели мы окажемся очень нескоро. — Ничего не имею против кухонного стола, — смотрю, как смеётся, запрокинув голову, а мои губы примагничивает к линии её шеи. Вжаться в тёплую, гладкую, вкусно пахнущую кожу, вдохнуть глубоко в лёгкие, слегка прикусить и прижать Вэн к себе сильнее… безумно приятно. — Боги, женщина, я по тебе соскучился, пиздец, — лишнее, но уже просто похуй, когда она в моих руках тёплая, мягкая, податливая. И дотерпеть до позднего вечера будет очень… очень, очень сложно, но отпустить её приходится. Приходится и пойти за ней следом, без слов понимая, куда она меня ведёт. Веста выглядит хуже, если оценивать её состояние внешне. Сидит на кровати в коконе из одеяла, рассмотреть тело нет возможности, но мне достаточно одного взгляда на её лицо, чтобы понять, что она потеряла ещё больше веса. Черты заострились, под глазами залегли тени, пальцы, кажется, стали ещё тоньше, и видеть её без привычного алого лака и такой же помады — очень странно. Очень странно и то, как сжимается внутри, словно сжали сердце в кулак. Сжали до боли, сжали с явным намерением раздавить чувствующий слишком противоречивое и несмешиваемое орган. Я не стану скрывать, что думал о ней, переживал в каком-то смысле, помня слова о том, что она перестала есть. И по приезде в клинику втайне всё же надеялся, что, когда Ванесса ожидаемо потащит меня к тонированному стеклу, я увижу улучшения. И теперь, глядя, как Веста читает что-то задумчиво и неспешно, переворачивает страницы и передёргивает плечами, начав прокручивать голову из стороны в сторону, разминая шею и морщась, словно ей дискомфортно и, помимо того что холодно, ещё и ломит кости, чувствую, как омрачается радость от встречи с Вэн. Глядя на Весту, понимаю ещё и… что увидеться с ней не то чтобы готов, но хочется. Лицом к лицу. Всмотреться в то, что отразится на дне её глаз, услышать то, что она сказать готова, спросить, зачем себе вредит? Неужели не имея под рукой скальпеля, в попытке справиться с болью, осевшей внутри, она пытается наказать себя таким образом? Неужели в ней настолько глубоко и давно запущен режим самоуничтожения, что, как ни пытайся вытаскивать её из этого болота, она всё равно будет вязнуть и в конечном итоге задохнётся, и исчезнет? — За столько лет практики я видела много таких, как она, — сжирающих себя изнутри лучше любой смертельной болезни. Она не плачет, не бьётся в истериках, не пытается царапать себе вены или всеми возможными способами уйти из жизни, как это делали многие до неё. Она ест, но очень мало, словно забывает, что это стоит делать, очевидно не имея аппетита как такового, но вспоминая, что это топливо необходимо организму. Судя по симптомам, о которых не говорит, но это сложно не заметить, у неё проблемы со спиной. Видимо, она получала массаж регулярный или время от времени, что облегчало её состояние. Но сейчас Веста отказывается и от физических нагрузок, вероятно, из-за слабости. Отказывается и от помощи специалистов, пусть и идёт на контакт. Она напоминает мне красивую породистую самку, которая не умеет, не способна, не помнит, каково это — существовать одной, и просто пытается выжить, но не хочет, не может или не считает нужным заботиться о себе. Зависима от тех, кто рядом. От их присутствия, мнения, просто близости, и сейчас выглядит брошенной, благо не под проливным дождём. И это довольно жутко, пусть я и видела случаи в разы хуже. Ей хочется помочь, но я не знаю, как открыть её глаза на то, что происходит, что сделать, чтобы она это всё увидела и поняла сама. Потому что озвученной истиной не воспримет. Ситуация схожа с тем, как люди доводят себя до анорексии, булимии и расстройства пищевого поведения, доходят до болезненной, смертельно опасной худобы, но глядя в зеркало не замечают этого. Так и она пожирает себя, питается собой же, не замечая, не отдавая себе отчёт в том, что вредит или же намеренно наказывает. Я не знаю, что здесь стоит сказать. Ничего не хочется, если уж откровенно. Ванесса могла этого мне не говорить, но, глядя на её внимательный взгляд не на меня, а на Весту, я понимаю, что она и вправду очень сильно переживает и хочет помочь, что ситуация её напрягает и не как специалиста, что может проебаться, а это всегда бьёт по самооценке. А как человека, у которого чувствующее, не ставшее огрубевшим сердце, она принимает проблемы других, пропускает через себя и действительно всеми силами стремится хотя бы что-то исправить. — Ты молодец, Ванесса, это отличный результат в любом из случаев, — точно не то, что она хочет услышать, вижу это по её лицу, и то, как чуть дёргаются губы, словно хотела поморщиться, но сдержала порыв. — Я не добилась ничего. Это всё лишь её сила воли, что бы она ни говорила. Веста захотела избавиться от наркотической зависимости, она пришла добровольно, а это огромный шаг. Если пациент искренне не хочет этого делать, его не смогут заставить, как бы ни старались. Они улыбаются, делают вид, что всё осознали, играют слишком искусно, выходят за ворота. И возвращаются к прежним привычкам. Она не такая, она мотивирована и не чужим ультиматумом, не ради чьих-то ожиданий, она действительно этого захотела и не рвётся оказаться вне стен клиники, бежать не старается, играть тоже. Я очень ею горжусь, но она всё ещё блуждает внутри себя и ищет ответы. — Вы стали близки? — Сильнее, чем следовало бы. Мой учитель всегда говорил мне, что от страданий чужой души стоит вовремя отстраниться. Они как водоворот — сколько бы ты ни был уверен в том, что умеешь отлично плавать, тот может оказаться намного сильнее и просто втянуть в себя, в итоге погубив. Всё имеет свою цену, как и всё должно иметь меру. В ином случае психология просто бессмысленна. Тот, кто действительно хочет помогать, жертвует частью себя и всегда сидит на поводке, ограничивая сближение, как собаку, что рвётся перепрыгнуть высокий забор, но может лишь к нему подойти, а дальше её должно что-то неизменно тащить обратно, болезненно напоминая стиснувшим шею ошейником, — вздыхает, смотрит на часы, что на тонком ремешке висят на запястье. — Мне нужно с ней поговорить, останешься посмотреть или поедешь? Сбрось мне адрес, я приеду к тебе на такси, если смогу закончить пораньше. Я остаюсь. Не знаю зачем, на самом деле это просто бессмысленно, но у меня ощущение, словно, наблюдая за их беседой, я окажусь ближе к Весте, пусть когда-то категорически этого не хотел… Но, как оказалось, мне это по какой-то причине всё же нужно. Я остаюсь. Глядя на них вот так в метре друг от друга, видя, как двигаются губы Ванессы, видя, что Веста и вправду идёт с ней на контакт более чем охотно, видя… И, сука, нехотя сравнивая, понимая, что внешне Вэн выигрывает сотню очков вперёд. Сравнивая зря. Потому что это лишь разочаровывает и злит, добавляя внутрь противоречий, закручивая их отравляющей, мешающей воронкой в груди, когда хочется отвернуться, но не получается… Получается лишь смотреть как под гипнозом, смотреть на красивую, внезапно резко вспыхнувшую страсть в лице статной блондинки, но чувствовать тоску из-за сиамской кошки, чувствовать почему-то её, словно мне сейчас точно так же болит. Ненормально, фантомно, стаскивая с неё ощущения затхлого — как воздух в слишком долго запертой комнате без окон — одиночества. Я остаюсь и, естественно, после жалею, не продержавшись и полчаса, ухожу, хотя более честно будет сказать — сбегаю. Внутри неприятно тянет, внутри, словно нарыв, тикающая, пульсирующая, воспалённая боль. Это ощущение, как заусенец, хочется откусить. Просто оторвать куском и отшвырнуть от себя подальше. Так было бы проще. Никого не ревновать, ни о ком не думать, ничего не хотеть, не испытывать неуместную вину и такую же неуместную тягу. И сидя за рулём, ощущаю себя как в разорённом розариуме. Словно у меня вырвали с корнем любимые молодые красивые розы, за которыми я ухаживал особенно тщательно, вкладывая много сил. Их осквернили, затоптали куст, разворошили теплицу, разметали удобрения. Странное чувство потери накрывает слишком сильно. Я мог бы утверждать сотни раз, что безразличен, делать вид, что она чужая мне и ничего, кроме постели, не связывало. Гордо заявлять, что не ответил на её чувства и в этом огромный молодец. А ещё нахождение её в этих стенах — моя сраная заслуга. Но это попахивает так же омерзительно, как прошлогодний десерт, который успел зацвести плесенью, сгнить изнутри и начать смердеть тошнотворно. Только от правды, от себя самого не убежишь. И пусть мстить за измену с Филом, мстить за боль, которой окатило в момент слов о ребёнке, я не планирую, но это та вещь, которая по прошествии стольких месяцев всё ещё отзывается внутри. И травит. Сидя за рулём, я закуриваю, откинувшись на сидении, глядя в боковое окно, выдыхаю дым, откровенно себе признаваясь в том, что занимался самоубеждением, самообманом, отрицанием того, что было перед чёртовым носом. В попытке казаться безразличным, раз за разом повторяя себе, что она проблемная, нежелательная и вообще не моя, просто прятался за этими словами, как за ширмой. Страсть к Ванессе, обжигающее горячее чувство, притяжение… которое срабатывает на чистых инстинктах, ведь она как ожившая мечта подростка. Эротическая фантазия, которую рисовал разум, подсказывая, что именно такой должна быть моя партнёрша. Светлые волосы, светлые глаза, тонкая подтянутая фигура, умный взгляд, пухлые губы, длинные пальцы, округлая тяжёлая грудь, идеально ложащаяся в мою раскрытую ладонь. Ванесса прекрасна, Ванесса привлекает безумно сильно, и если закрыть глаза на ощущения непроходящей, поселившейся внутри тоски, то можно сделать вид, что у меня получится построить с ней подобие отношений. На какое-то время. Долговечностью здесь не пахнет совсем. И это настолько очевидно, что даже немного, но обидно, что иначе просто не выйдет. Она красива, она безусловно очень хороша. И у нас много точек соприкосновения, внутренние качества, что перекликаются, понимание, контакт, что установился, некая взаимность. Но она не моя. Она не кажется той, кто охотно пойдёт со мной по жизни, да и какая может быть жизнь у неё, что ходит под ослепительным светом, не соприкасаясь с изнанкой? И меня, того, кто так давно и плотно в тени, грязи и крови, что всё, к чему я прикасаюсь, после несёт на себе чёртов отпечаток, подвергаясь риску. Её придётся отпустить. Через пару месяцев или — с натяжкой — лет, но отпустить. У этого союза, если это можно так назвать, ведь она чётко очерчивает рамки сближения, будущего стопроцентно нет. И будет нечестным выбирать Весту только лишь потому, что мы варимся в одном и том же, и не раз, даже не дважды делили одну операционную, встречаясь взглядом и понимая друг друга без слов. Кошка была… вернее, казалась раскрытой книгой. Холодной, гордой, умелой. Нестабильной и требовательной. Эгоистичной, но при всём этом чувственной. Ластилась мягко к рукам, отдавала себя в эти моменты. Не пыталась впечатлять, не рвалась доказывать, она просто вручала мне власть. Целиком. И вероятно, именно это и удерживало, именно это закрывало мне глаза, именно это давало обманчивое ощущение владения ею. Она шла ко мне, а я, блядски уверенный в своей исключительности, считал себя полноправным хозяином, и оттого так сильно задело, что хозяин у красавицы был не один. И ведь не в моём вкусе, но это такая хуйня… По жизни никто из нас не проводит сраные кастинги, выбирая по сраным параметрам того, кто устроит на все сраных десять пунктов из десяти. Отправляя логику к такой-то матери. По жизни мы влипаем внезапно, не всегда это замечая, стремясь игнорировать и, как от мухи, отмахиваться, пытаемся развивающееся чувство прибить, в итоге делая вид, что справились с ним. А после то снова о себе напоминает. Раздражая. Мешая. Меняя привычный уклад. Не в моём вкусе. Но ровно так же я говорил и той, с которой готов был провести свою жизнь, ставя уверенно штамп в паспорт, строя семью. Не в моём вкусе, но, будь она сговорчивее и мягче, мы бы прожили вместе по сей день. Потому что под слоем самоуверенности, гордости, даже надменности была та, что устраивала меня целиком. И не будь столь непримирима в вопросах детей, мня себя исключительно чайлдфри, всё получилось бы. Поэтому утверждать, что Веста проигрывает Ванессе лишь потому, что у неё другие черты и угольно-чёрные волосы, так контрастирующие с блондом… глупо. Для кого-то кошка будет выглядеть лучше, чем Вэн, и я не стал бы с ними спорить. Как и то, что наполнены они обе внутри более чем достаточно. Просто по-разному. Пусть обеих и закалил опыт, которого лучше было бы девочкам не видеть. Как и многих людей просто на пути своём не встречать. Сигарета заканчивается. Но не противоречия, которые преследуют, словно собственная тень, до позднего вечера. В квартире успевает зажечься свет, готова посуда для нашего ужина, овощи вымыты, вино охлаждено, застелены свежие простыни, чистые полотенца висят в ванной. В своей же квартире нет ощущения уюта почему-то. Я будто старый, уставший от жизни и просто плывущий по течению чей-то дворецкий. Привёл в порядок жилплощадь, подготовил всё к будущей трапезе… и жду. То ли настоящих хозяев этого места, выслужившись, то ли бог весть чего, состояние странное, если не сказать что дерьмовое. Я много курю у открытого окна, смотрю то и дело на цветы в цилиндрической коробке из плотного картона, и ревность, что наполнила меня ночью вместе с желанием впечатлить, не откликается теперь внутри даже минимальным согласием. Я много курю, и хочется, чтобы вместе с дымом проветрились и мои внутренности, чтобы меланхоличность свалила нахуй, потому что изматывает, и твёрдо решаю как можно реже оказываться с противоположной от Весты стороны тонированного стекла. Или же, наоборот, как можно чаще, словно, если не буду повторять едва ли не ритуал, что-то внутри прекратит насыщаться, и реальность догонит, слишком больно уебав по голове. Я много курю, ещё больше прокручивая мысли о двух таких разных женщинах. Проглатывая вместе с горечью чувство вины, что, пока Веста пытается собирать себя по крупицам, я играю в мимолётное счастье. С одной стороны, желая это продлить как можно дольше, как можно дольше обманываться присутствием другого человека в своей постели и жизни. С другой же — осознавая временность, краткосрочность, недолговечность… И это даёт свой стылый привкус, как от подтаявшей воды, которая по факту становится попросту мёртвой. Я много курю и, когда раздаётся звонок в дверь, от неожиданности вздрагиваю, слишком погрязнув в мыслях, упускаю, как много прошло времени. Много курю, что не осталось незамеченным для Ванессы, которая с лёгким прищуром ведёт носом, осматривается, скидывая свои ботильоны на высокой шпильке, вешая на крючок в прихожей пальто, приглаживает руками узкую облегающую юбку. Проходит вглубь квартиры под моим внимательным взглядом, а я читаю в её светлых глазах то, о чём думал за сегодняшний день не единожды: скоро она заговорит о том, что всё стоит прекратить. Она начнёт пытаться это сделать, вряд ли будет рвать по-живому и резко, словно пластырь. Пусть многие и считают, что подобные вещи нужно, стоит и правильно заканчивать именно так. Мол, дальше будет лишь проще, если порвать резко. Когда медленно и растягивая на недели, а то и месяцы, боль лишь множится. Только от нашего типа расставания боли не должно быть вообще. И это открытие едва ли не ошеломляющее, потому что терять её так быстро я бы не хотел, но если потеряю… убиваться не стану. И это практически ровно противоположные вещи. Она рассказывает мне на рассвете, пуская дым под потолок, лёжа на моей груди, что выросла вместе со своим младшим братом в округе МакКрири, штат Кентукки, в семье своей матери Пэм, которая скончалась восемь лет назад от осложнений после автомобильной аварии. Глупой аварии, потому что ей захотелось жареного сыра, поехала в магазин в сильный ливень и не справилась с управлением. В итоге: множественные переломы, проколотое лёгкое, неделя комы и, как следствие, смерть. Младший брат уехал в Нью-Йорк, Вэн приняла предложение перевестись к нам по обмену. Захотела сбежать, как и брат, подальше от города, в котором случилась трагедия. Отца они оба не видели с глубокого детства, и жив ли тот, в порядке ли, обоим стало давно неинтересно. Как и прервалось их общение, за редким исключением вроде звонков в рождество и годовщину смерти матери, дни рождения и если ему срочно нужна пара сотен долларов на аренду. Хотя она прекрасно знает, что тот просит точно не на квартиру, а на травку, которую курит с подросткового возраста, раньше и Ванесса баловалась, баловались, вероятнее всего, все. Не знаю, что меняется, но она рассказывает довольно личные вещи. О том, как вышла замуж впервые, и всё было почти идеально, пока не поняла, что чем правильнее мужчина, тем больше с ним скуки. В то время как в тебе копится фальшь, ведь ты улыбаешься, заверяя, что всё отлично, просто превосходно. А когда закономерно вскрывается ложь — предстаёшь в обличье редкостной суки, которую после осуждают и семья бывшего супруга, и все соседи разом. Ибо в их округе жило слишком мало людей, чтобы подобное не разносилось слишком быстро. Побывала она замужем дважды, но о втором браке упорно молчит, а я замечаю, как тень налегает на её лицо, опускаются веки, лишь губы сжимают фильтр. Ей не нужно ничего озвучивать, я с лёгкостью понимаю, что там было какое-то редкостное дерьмо, которое оставило неизгладимый след на её душе и личности в целом, и по этой простой причине сближаться больше дальше постели она не планирует. И виной ли тому воспоминания о травмирующем опыте или так просто сложилось, но следующее, что я слышу… — Нам стоит прекратить, Франц, — вместе с очередной порцией дыма. О прекращении встреч не говорят, лёжа вот так друг на друге после ночи секса. О прекращении подобия отношений не говорят, когда запах смешан, комната пропахла нами обоими, она кончила подо мной, кажется, с десяток, если не больше, раз. Я трахал её в душе, на кухонном столе, в спальне и зале. Она опускалась на колени, пока я нарезал нам на ужин овощи, обнимала сзади, словно хотела вобрать в себя как можно больше тепла, а после была удивительно игривой, но держащей внутреннюю дистанцию. О прекращении не говорят после часов близости. Не говорят обычные люди, она же обычной не была изначально от слова «совсем». — Это прекрасно, меня всё устраивает. Твой характер, наш секс, ненавязчивость, с которой ты действуешь, этот мужской стержень, понятливость и внутренняя сила вкупе с мудростью — беспроигрышная комбинация. — Но? Всегда есть «но», не забрасывают комплиментами, если не хотят после сказать, что этого недостаточно, чтобы продолжить. Прости, ты был идеален, дело не в тебе — дело во мне? Брось, Вэн, ты слишком умна для настолько клишированного хода, который куда чаще используют в сериалах или книгах, в жизни всё намного и сложнее, и проще. — Вот об этом я и говорю, ты слишком умный, в разы менее проблемно связываться с ограниченным мужиком, который думает лишь наполнением своих боксёров. Они считают меня картинкой, которая за длинные ресницы и отличную задницу получила себе должность в элитной клинике, насосала высокую зарплату, насосала и квартиру, и машину. Рот умелый, а значит, это стоит риска и якобы уступок, чтобы прощать мои капризы. А ещё блондинка, что по факту клеймит ровно каждую носительницу данного оттенка кучей стереотипов. О том, что наличие нашей черепной коробки — ровно такой же мозг, как у всех, но там явно недостаёт извилин. А те, что есть, отвечают за обыденные функции. Типа как правильно заглатывать член, готовить себе утренний тост или красить в розовый оттенок ногти. С такими удобно трахаться, а после уходить, они никогда не поймут истинной причины, не станут даже пытаться искать, просто назвав сукой и довольно быстро забыв, потому что они слишком ахуенные, а следовательно, найдут очередную картинку, которую будут натягивать на свой член. С умными мужиками существует вероятность попасть в ловушку, потому что от них так просто не уйти. — Так не уходи, — уговаривать я точно не стану, но прерываться так быстро мне бы не хотелось. И не потому что такой формат мне удобен, а быть один я хоть и привык, но, по правде говоря, устал. Человеку нужен человек. И если не получается навсегда, то хотя бы временно. Периодически. Всяко лучше, чем зияющая пустота. — Как минимум до понедельника, как максимум до конца весны или лета. Ты нравишься мне, я тебе, вероятно, тоже. Это удобно, и мы оба осознаём, что это временно, тогда почему нет? — Потому что это грозит усугублением, которое я не хочу допускать. И, будь ты свободен, я бы, возможно, задумалась, но… — Я свободен, если ты вдруг забыла, а если и занят, то тобой. Никого, кроме тебя, у меня нет, — тянусь за сигаретами, следуя её примеру и закуривая. — Я не тот человек, что будет спать сразу с несколькими, для меня это в принципе неприемлемо. Я и случайный секс не уважаю, разве что тот, который оплачивается, когда совсем не существует вариантов. — Как тогда ты допустил то, что твоя женщина спала попутно с кем-то другим? — Я всё ещё в постели с психологом, стоило не забывать об этом, усыпив свою бдительность её откровением о собственной жизни. Рабочая схема. Слишком рабочая, я сам так делал, пусть и не психология мой основной профиль. Не мой профиль вообще. Это слишком сложно, слишком спорно, слишком… не для меня в принципе. Мне куда проще работать с открытыми ранами, чем с человеческой душой. — Мне казалось, сегодня подо мной кончал не психолог, а просто женщина. У тебя снова включился твой особый режим? — Мне казалось, в ответ на откровенность я заслуживаю тоже что-то получить. — Это так не работает, — хмыкаю, затягивая полные лёгкие. Слышу в тишине комнаты лишь наше дыхание и то, как сгорает сигарета, этот тихий треск, пока она тлеет, неумолимо превращаясь в пепел, благо на моём животе стоит пепельница. — Я могу рассказать тебе ровно то же самое: где родился, с кем рос и как погиб мой отец в день моего рождения, которое я после того случая никогда не отмечал и возненавидел как таковую зиму, а мать ударилась в религию с головой в попытке пережить утрату любимого мужа. Только у тебя есть брат, а я единственный ребёнок в семье. Что выбрал себе фамилию вместо имени, потому что точно так же звали моего отца. Я родился одиннадцатого декабря, одиннадцатого же я увидел, как на моих глазах в ресторане, где мы отмечали мой день рождения, — отца убили. Из-за меня. И это не то, что я рассказывал хотя бы двум десяткам людей в своей жизни. Об этом не знает практически никто. Достаточно достойная плата за откровенность? — отвратительный привкус и у догоревшей до фильтра сигареты, и у слов. Ненавижу это вспоминать. Однако о Весте и её отношениях с чёртовым Каем мне говорить ещё отвратительнее, что удивляет само по себе. — Трагично. — Профдеформация? — со смешком спрашиваю о скудности её реакции, понимая, что слышала она вещи в разы хуже, озвученных мной. Но я и не пытался собственным прошлым её удивить. — Я не хочу говорить о Весте, со мной не нужно проводить скрытый сеанс и что-то пытаться узнать по этому поводу. Я не принадлежу ей, она не принадлежит мне. Между нами только несколько месяцев очень странных отношений, её сомнительные поступки, моё непринятие некоторых вещей. Я не знал, что она спала с кем-то ещё. Догадывался, возможно. Но на некоторые вещи довольно просто закрывать глаза, когда убеждён, что ничего к человеку не чувствуешь. — А ты не чувствуешь? — Тебе стоило спросить в прошедшем времени, а не настоящем. — Ты стоял и смотрел по ту сторону стекла на неё, и в твоих глазах было слишком многое, чтобы сейчас я поверила в твоё безразличие. Ты идёшь туда не потому, что я веду тебя уговорами, просьбами или лёгким шантажом, принуждая. Ты идёшь — потому что этого хочешь. Я поверю в то, что внутри тебя скопилось много осадка, но она тебе дорога. Всё ещё или же теперь, вопреки всему, что между вами произошло. — Вэн, я не хочу, правда, — спокойно выдыхаю, перебираю её волосы, что рассыпаны по моей груди. — Не хочу, серьёзно. Это неправильно — лёжа с тобой в постели обсуждать другую женщину. И неважно, насколько я к ней безразличен или не. Сейчас мне здесь нужен не психолог. — Почему ты так стараешься себя убедить в том, что между вами всё кончено? — переворачивается, подложив руки под подбородок, растягивается почти нос к носу на моей груди. — Нет, правда, я не понимаю. И сейчас не пытаюсь тебя профилировать, рыться в твоих внутренностях, составлять портрет и прочее из полученной информации. Просто ты в глубокой стадии отрицания, при том, что прекрасно это понимаешь. И тебе со мной просто и комфортно лишь потому, что ты осознаёшь, что это временно. — Мы можем попробовать полноценно встречаться, если это была долгая подводка, полная намёками, то я готов. Если ты готова. — Нет, я не об этом. Не пытайся меня запутать и увести от правды. Потому что с её чувствами в твою сторону всё более чем прозрачно, непрозрачно там с остальными, и это не то, что я бы хотела обсуждать с тобой, хотя, возможно, впервые пойдя против собственных принципов и правил, мне стоило бы. Я вижу, как она цепляется за тебя, словно за якорь, словно ты тот, кто способен спасти, окружить и дать стабильность. Но ты при этом её демонизируешь после ряда ошибок. — Вэн… — Франц, — в тон мне отвечает. — Я не хочу любить. Я не хочу отношений. Я не хочу никого близко к себе подпускать. Мой второй брак закончился трагедией, пусть и начался почти как в книжном романе. Он был богатым, властным и впечатляющим. Он окружил меня собой, задаривал, баловал, трахал идеально. Я думала, что попала в сказку, но кольцо оказалось наручниками, клеткой, тюрьмой. Потому что из мужика, который вскружил мне голову, он превратился в ревнующего даже к столбу сумасшедшего собственника. И на почве ревности устраивал скандалы, в ходе одного из которых чуть не перерезал мне горло осколком зеркала. Но даже это мы пережили с ним. Психологи, медикаментозная помощь, попытка сменить обстановку, попытка начать всё с начала. Я думала, он слишком сильно меня любил, оказалось, у него началась маниакальная мания, он буквально считал, что каждый раз, когда я выхожу из квартиры, нахожу себе очередной член, на котором с удовольствием катаюсь, а после приношу домой запах бесконечных мужиков, что меня трахали. И в конечном итоге — он свихнулся окончательно, попытавшись меня задавить на машине, резко вывернул руль и на скорости влетел в здание. Мгновенная смерть. Записка, оставленная дома. И его тело, у которого были вспороты обе руки до локтя. Он не собирался выжить, но он собирался забрать меня с собой. А в записке был длинный перечень того, с чем он не мог смириться, и главным пунктом, первым… было — моя жена похотливая, слишком неразборчивая, но красивая шлюха, а я её до безумия сильно люблю и не способен с этим смириться. — Вэн. — Я не хочу отношений, я намеренно отталкиваю таких, как ты, — умных, стабильных, внимательных, потому что чем идеальнее картинка, которую я вижу, чем больше меня это привлекает, тем навязчивее призрак прошлого висит над головой, напоминая, что в тот роковой раз всё тоже было идеально. В начале, а потом едва не стоило мне жизни, оставив неизгладимый след. Поэтому нет, Франц, мы не можем попробовать полноценно встречаться. Я не хочу никаких рамок, запретов, границ и всех остальных ограничений, которые устанавливаются, когда двое стабильно вместе. Я не хочу, и я не стану. А ещё тебя любит моя пациентка, и она стала мне слишком близка, чтобы я могла позволить себе влюбиться в тебя или позволить чувствовать что-то сильнее симпатии и влечения к тебе, — не отпускаю, когда хочет встать и, очевидно, сбежать, смотрит серьёзная, брови нахмурены, губы опухшие, растрёпанная, затраханная, с розоватыми следами от несдержанных поцелуев на своей молочной коже. Не отпускаю, хотя должен был бы, но прекращать сегодня, сейчас я не готов. — Хорошо, — не хорошо, но её стоит успокоить, при желании вернувшись к этому разговору потом. — Я тебя услышал. Никаких отношений, — как будто бы то, что мы спим вместе, не является чем-то вроде них. Пусть и неполноценное «вместе», но я сомневаюсь, что, выскользнув из моих объятий, она окажется в чьих-то ещё в кратчайшие сроки. — У меня будет только одна просьба. — Не спать ни с кем, кроме тебя? — Я настолько предсказуем? — приподнимаю бровь, чувствуя, как расслабляется, укладываясь на мою грудь обратно. — Нет, но тебя травмировало то, как с тобой поступили. И повторения ситуации ты бы не хотел, — облизывается, тыкая пальцем мне в шею, в татуировки, которыми всё испещрено, потягивает волоски в бороде. — Ты ведь понимаешь, что это временно. Чем дольше мы продолжаем, тем сложнее будет в итоге. Тогда зачем останавливаешь?.. — Как насчёт расслабиться и получить удовольствие, что нам терять? — друг друга как потенциальную пару, но это совершенно иной разговор. Не к месту. — Друг друга, Франц, — не читает мысли, но отвечает слово в слово. — Но твой вариант меня устраивает вполне, пока что. Жаль, что всё так вышло. Жаль, что я не встретила тебя раньше. У нас могло бы получиться. Но не теперь.