Фальшь

      В этом мире так много фальши, он словно соткан из нее. И люди в нем — лишь маски, за которыми, быть может, уже давно ничего нет. Дружба, любовь, ненависть — все это ложь. Подобно одежде, люди надевают эти чувства на себя, чтобы однажды, оставшись в одиночестве, сбросить их с себя и понять, что под ними только пустота. Этот мир жесток. И он выжигает душу дотла, до неспособности чувствовать хоть что-то. Но порой хочется верить, что это не так.       Дазай не верит. Он, в отличии от многих, просто признает все, как есть, оттого и желая уйти из этого мира. Зачем жить, когда все вокруг такое ненастоящее? Абсолютно все. Даже он сам. Осаму улыбается, шутит до нелепости глупо, вроде любит друзей и ненавидит врагов. Только где-то в глубине все становится едино. Все чувства — одна сплошная пустота. От этого не то чтобы плохо, но все же хочется избавиться. Дазай режет руки, пьет, и иногда начинает казаться, что в жизни все же есть что-то осязаемое.       Достоевский же просто позволяет себе утонуть в пустоте, подобной бездне, где никогда не будет света. В этом мраке исчезает все, даже его ненависть. Федор злится, отрицает все и искренне верит в свою цель, но иногда, будучи не в состоянии уснуть, он понимает — нет ничего. Весь мир одна сплошная фальшивка. Достоевский смотрит в потолок и видит тьму.       Они ненавидят друг друга и это также не имеет смысла. Враги, друзья — все едино, если задуматься. Как преступление и наказание. Дазай усмехается, вспоминая эти слова Федора. В чем-то тот все же оказался прав. Хотя не только в этом, еще в предложении встретиться однажды.       Людям свойственны две вещи: бежать и обманывать себя. Вторую Дазай смог пересилить, пусть это и привело к желанию умереть, первую — нет. Порезы и алкоголь, образ жизни, что многие, не желающие признавать правду, назовут деструктивным. Вечера в барах, ночи со случайными партнерами. Вся жизнь — один сплошной побег от нее же.       Желание избавить мир от греха и грешников. Возомнив себя богом, Достоевский точно так же пытается убежать. Верит ли он в свой план? Да, порой, но чаще нет. Федор умен, жаль только, что ум главный враг счастья. Впрочем, все не так плохо, если просто перестать в него верить.       Но Достоевский сам пишет Дазаю. Отправляет одно слово «приходи» и адрес отеля. Ему дали шестьдесят шестой номер на шестом этаже. Федор не просил, так вышло само собой. Но это ужасно забавно. Шестьсот шестьдесят шесть — число дьявола. Осаму тоже смеется над этим, бросает что-то про достойное для истинного демона место, но, тем не менее, приходит.       Все кажется частью игры, но они даже не пытаются друг друга убить. Нет, это обязательно произойдет однажды, но не здесь, не в номере отеля. Победа должна быть чем-то красивым, а не нелепым. Хотя, в ней ведь тоже не будет ни капли смысла. Все равно кто победит, мир уже не спасти.       Дазай спрашивает, зачем Федор его позвал. Тот лишь пожимает плечами и едва заметно улыбается. В его глазах — смесь усталости и печали. Осаму, может, и задается вопросом почему, но куда больше хочет веселиться.       Они сидят на кровати и пьют водку прямо из бутылки, передавая ее друг другу. В санузле есть стаканы, но ходят слухи, что горничные вытирают их тряпками для пыли.       — Говорят, в России ужасно, правда, что ли? — спрашивает Дазай.       — А здесь разве нет?       Риторический вопрос. Ужасно везде. Мир ужасен.       Дазай часто задумывался о Достоевском до этого момента, пытался предположить, что у него в голове. Пришел только к одному выводу — то же, что и у него самого. Пустота. Так иронично, что хочется рассмеяться и, чтобы потом смех перерос в истерику. Они враги, но такие одинаковые. Осаму смотрит на Федора, подносит к губам горлышко бутылки, которого только что касались его губы, и видит в нем достойного противника. Это почему-то поднимает настроение. Или дело в водке.       Достоевский предпочел бы, чтобы Дазая не существовало. Тогда все было бы проще, но и намного более бессмысленно. Поэтому, отчасти, он рад, что Осаму есть.       Они целуют друг друга, не понимая, кто начал первым. У поцелуя вкус водки и почему-то отчаяния. Друзья, враги, какая разница? Если все в этом мире фальшь, то почему бы и нет?       Достоевский до крови кусает чужие губы, сжимает пальцами мягкие волнистые волосы и почти хочет верить, что это по-настоящему.       — Слышал, в России такое не одобряют, — смеется Дазай, отстраняясь.       — Мне плевать, — говорит Федор, бросает на пол пустую бутылку и толкает Осаму на кровать.       Тот не сопротивляется. Происходящее почему-то ужасно заводит. Намного лучше, чем со всеми безымянными людьми, с которыми он спал. Они просто сдавались ему, поведясь на смазливое лицо и красивые слова. Федор же одержал над ним верх. Справедливая победа. Дазай проиграл уже тогда, когда пришел в этот номер. Но поражения тоже надо уметь принимать, особенно когда они обещают быть такими сладкими, пусть и с горьким привкусом алкоголя.       — И ты не остановишь меня? — спрашивает Федор, расстегивая пуговицы на рубашке Дазая.       — Нет, можешь трахнуть меня, — спокойно и даже равнодушно отвечает Осаму.       На лице Достоевского удивление и даже разочарование. Наверняка, он не ожидал получить все так просто. Но одно он знал наверняка, когда дают, надо брать. И он взял, позволяя себе забыть обо всем и на несколько мгновений победить фальшь этого мира. Больше не враги, просто двое людей, отдавшихся друг другу.       А получается неплохо. Даже хорошо. Дазай удивляется тому, что у Достоевского есть смазка и презервативы, но в остальном позволяет себе забыться. Единственное, что он не позволяет — снять с себя бинты.       Это происходит в другой раз. Дазай вновь проигрывает. Вновь приходит в тот отель, адрес которого ему прислал Федор. На этот раз номер тринадцатый. В прошлый раз они договариваются обо всем забыть, но не забывают. Потому что глупо отрицать то, от чего было столь хорошо.       Достоевский разматывает бинты и видит множество шрамов. Некоторым уже много лет, на других порезах лишь недавно образовалась корочка.       — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Федор.       Дазай пожимает плечами.       — Прекрати. Это отвратительно, — говорит Достоевский и целует чужие шрамы.       Касается губами рубцов, будто это может их стереть. Дазая на миг пробивает дрожь, а потом он обещает себе вновь исполосовать кожу лезвием в тех местах, где ее касались чужие губы. Хотя, Федор ведь просил прекратить. Забота — такая же фальшь.       Достоевский душит Дазая, прижимая его к кровати. Раз Осаму так любит боль, что ж, пускай. Правда, Дазай бесился. Боль ему совсем не нравится. Когда все заканчивается, и они лежат рядом, пытаясь отдышаться, Осаму встает, хватает Федора за волосы, заставляя подняться следом и бьет по лицу.       — Не делай так больше, — говорит он. — И я не перестану.       — Мне плевать. Забудь.       «Забудь» — слово, которым кончаются все их встречи. Стоит переступить порог номера отеля, и все становиться по-прежнему. Они враги.       Но раз за разом они встречаются вновь. Потому что фальшь, пусть и правит миром, но невероятно хрупка. Они обещают уничтожить друг друга, но лишь проигрывают, снимая номера в отелях и отправляя сообщения. Они дают друг другу выбор — можно просто не прийти. Только вот приходят. Чаще Дазай. Но порой он сам тратит деньги на отель. Траты кажутся неприятными, но возможность заставить Достоевского играть по своим правилам стоит того.       Просто секс — так Дазай оправдывает себя. Мысль о том, чтобы делить постель с врагом ужасно возбуждает. Именно мысль. То, что Осаму нравится сам Достоевский, он не признает. Потому что не нравится. Федор холодный: его губы, руки. Даже во время секса. И вообще он далеко не лучший партнер. А еще он некрасивый, слишком худой и бледный. Разве что лиловые глаза отдаленно напоминают что-то эстетичное. Правда, его ум заводит. Дазай подмечает это с самого начала. Ему нравиться трахаться с кем-то равным себе.       А Федор? Он просто позволяет тьме окончательно сомкнуться над своей головой. Но иногда ему все же хочется увидеть свет. Не даром дьявол был ангелом когда-то.       Дазай сидит в агентстве, пытается писать отчет и слушает рассуждения Ацуши про Акутагаву. Накаджима говорит что-то про одиночество и потребность в тепле. Осаму хочет сказать, что это все бред. А потом задумывается. Вопрос «что если?» закрадывается в голову. Он думает о Достоевском, о себе. Об одиночестве. Но, в итоге, лишь качает головой, желая признать только то, что все это действительно бред.       Вечером он снимает номер в отеле и пишет Федору. Тот приходит. Достоевский не любит проигрывать, но, как и Дазай, порой позволяет себе это. Все равно они просто скажут потом одно единственное слово «забудь», и все будет по-прежнему. Наверное, даже жаль.       Они целуются, так отчаянно и страстно, будто в последний раз. Губы Федора, холодные, как всегда, руки Дазая, наоборот теплые. Осаму толкает Достоевского на кровать, избавляет от одежды. Целует в шею. Спускается ниже. Федор делает вид, что ему все равно. В его глазах только печаль и усталость. Наверное, они настоящие.       Комнату освещает лишь тусклая лампа, стоящая на прикроватной тумбочке. Они трахаются, глядя в глаза друг другу. Целуются грубо и глубоко, будто каждый желает доказать свое превосходство. На самом деле, здесь нет победителей, только проигравшие. Впрочем, какая уже разница? Они вместе и от этого хорошо. На все остальное плевать. Дазай смотрит Достоевскому в глаза, до боли оттягивает его влажные волосы, вновь целует. Кожа Федора почти сливатся с белыми, пахнувшими дешевым стиральным порошком, простынями. Им не следовало забывать, что они враги, но они забывают.       Когда все заканчивается, Достоевский обещает себе, что больше никогда не позволит Дазаю взять над собой верх. Дазай обещает себе повторить. Скорее всего, прав именно он. Не говоря ни слова, они вместе идут в душ, обливаются прохладной водой, потому что отчасти, у них обоих есть склонность к мазохизму.       После, выйдя из душа, Федор нехотя тянется к своей одежде.       — Знаешь, — говорит Дазай, — этот номер оплачен до самого утра.       Достоевский с недоверием смотрит на него, но рука так и не дотрагивается до одежды.       — Предлагаешь остаться? Зачем?       — Не знаю, — честно отвечает Дазай. Такой ответ, лучшее, что он может предложить, утопая в этом океане лжи.       Осаму думает, что Федор начнет возражать или просто уйдет, хлопнув дверью, уже в который раз сказав, что им следует обо всем забыть. Но Достоевский ложится на кровать и закрывает глаза. Ничто не мешает ему убить Дазая, пока они будут спать. Осаму гасит свет и ложиться рядом.       — Ты веришь в любовь? — вдруг спрашивает Достоевский, глядя куда-то в темноту.       — Нет, — усмехается Дазай.       — Но ведь если ты чего-то не встречал, это еще на значит, что этого не существует. Например Бог.       — Я не верю в бога.       — Забудь, — говорит Достоевский.       Ему хочется уйти, но вместо этого пододвигается ближе и касается щекой плеча Дазая.       — Что ты делаешь? — спрашивает Осаму.       Вопрос так и остается без ответа. Но он и не нужен. Дазай, не отдавая себе отчета, повинуясь какому-то внутреннему порыву, обнимает Достоевского. Кладет его голову себе на грудь, мягко целует куда-то в висок и берет за руку. Пальцы Федора теплые. Хочется верить, что это не фальшь.