Жизнь после

              Боль.       И ей уже настолько мало места в мире, что решила поселиться в каждом органе под предлогом «ну я же могу быть и моральной». А потом начинает отдавать тяжестью во всех конечностях. Как чёртов паразит в организме человека.       Казалось бы, что только во сне она затихает и не дышит.       Но сегодня ночью ему приснился сон.       Такой же, как и всегда.       Он стоит посреди обширного поля. Но оно не зелёное. Там не распускаются благовонные цветы и не пахнет аспидно-синими гиацинтами. Оно пропитано алым — нет, скорее тёмно-красным — оттенком. А отовсюду пахнет белыми лилиями.       И он всё также стоит, как последний дурак, посреди этого чёртового поля; следя, как медленно опускается оранжевый закат в гуще дальнего леса, намереваясь оставить его в абсолютной тьме. Приятного цвета лучи, как на зло, лучше показывают происходящее, наглядно демонстрируя, кто он на самом деле. Словно сама природа насмехается над ним.       Только тёмно-красный и закатный оранжевый.       Сейчас он ненавидит эти оттенки.       У него же руки полностью запачканы этими блядскими цветами.       Это не тёмно-красный, а, чёрт возьми, кровавый. Это не закатный оранжевый, а манифестация его страхов и воспоминаний. Напоминание, что он весь в крови своих товарищей — невинных людей. Всё вокруг в этом цвете. И всегда будет. Словно все его победы теперь имеют запах поражения.       Боль.       Сегодня ночью ему приснилась боль.       Что ужилась с ним, как паразит в организме человека.       Ночной кошмар стал утренней реальностью, как только он с трудом открыл глаза. Леви сильно зажмурился из-за яркого света солнца. Но это уже не тот оранжевый цвет. Он был бело-жёлтым — утренне-дневным. Мужчина сразу начал отчаянно бегать взглядом по грязно-каменному потолку. Он всё лежал на твёрдой железяке, что называется кроватью, словно уже покойник. Кажется, вдалеке кто-то что-то обеспокоено говорил. Но он даже не обратил внимание на них, словно они пустое состояние воздуха.       Леви был будто тонущим под водой — уши заложило, взгляд никак не фокусировался, весь мокрый, а лоб полностью покрытый холодной, липкой испариной. Он учащенно дышал, намереваясь ухватить ртом как можно больше кислорода. Он пытался просто успокоиться. Прийти, чёрт возьми, в себя.       И всё было бы проще, будь это простым сном, не связанный с его больной реальностью.       Но проблема в том, что этот кошмар — его, блять, жизнь.       Он ненавидит оттенки красного.       И он ненавидит, что он полностью в этом цвете.       Внезапно взгляд начал фокусироваться, а дышать стало легче. Леви сделал глубокий вдох-выдох и рукой вытер испарину со лба.       — Блять… — тихо прошептал Аккерман, начиная тереть переносицу.       — Ну? Пришли в себя? — услышал он обыденный голос справа от себя.       Леви медленно повернул голову в сторону звука. Оливер и медсестра… кажется, её Мелисса зовут. Доктор держал в одной руке использованный шприц, а девушка полупустой стакан воды.       — И что ты мне вколол? — хрипло спросил Леви, забыв про официальное обращение. Он даже сперва не узнал собственный голос.       — Не переживайте. Ничего лишнего, — устало проговорил Оливер, на мгновение прикрыв глаза. — И часто Вас кошмары беспокоят?       Леви нахмурился и сузил глаза. Он уже открыл рот, чтобы ответить, как был прерван всё тем же человеком:       — Не язвите только. Я Ваш врач и должен знать всё о Вашем здоровье.       Леви на секунду замолк и задумался. Он понимал ситуацию. Как и понимал, что сам согласился на всё это, и выбора прямо сейчас у него как такового нет.       — Часто.       — Что снится?       — Разве это так важно? — раздраженно ответил Леви, цокнув. — Просто кошмары — этого вполне достаточно.       — Ладно, — устало выдохнул Оливер и повернулся к медсестре. — Мелисса, покажи нашему доброжелательному пациенту душевые, а после позови сюда доктора Генри со всеми необходимыми предметами для обследования.       — Как скажете, сэр, — улыбнулась девушка и поставила стакан воды на тумбочку.       В каждом движении девушки были какие-то флюиды неискренней активности. Не подошла, а припрыгала. Не сказала, а пропела. Не улыбнулась, а засияла. Да, она слишком энергична.        Но неудовлетворена.        Леви знает такого рода людей: постоянно что-то ищут, пытаясь приглушить прошлое, но не находят. Истерически пытаются трясущими руками показать уверенность и счастье. Нелепо.       — Вам помочь встать? — словно щебет птицы: такой звонкий и в местах писклявый.       — Нет, — без единой эмоции ответил Леви.       — Что ж, тогда я вынужден выйти первым. Встретимся чуть позже, мистер Леви, — сказал Оливер, немного улыбнувшись одним уголком губы, и вышел.       — Как Ваши соседи? Не беспокоят? — ласково спросила Мелисса.       — Нет.       Леви не любит трепать языком без веской на то причины — знает вес слов. Но он и не какой-то мудак, чтобы затыкать всех, кто намеревается завести с ним разговор. Нет, он, конечно, может резко заткнуть собеседника, если тот перейдёт дозволенную ему черту. Но пока Леви будет максимально коротко и ясно отвечать на вопросы.       Не более. Не менее.       Больше, на его счастье, они не говорили. Мелисса медленно порхала шла, иногда поглядывая через плечо и следя не отстал ли Леви.       За тот короткий путь мужчина успел ещё раз проанализировать больницу. Серые каменные стены и потолки; тёмный деревянный пол, что иногда неприятно скрипит. Видимо, только в главной комнате пол был из белого кафеля. На стенах весели факелы из чёрного железа, что сейчас, днём, конечно, бесполезны. С каждым новым проехавшем метре на лицо Леви падали лучи солнца и тени маленьких решёток, что были во внешней части окон. В Разведке они были не такие — большие, прямоугольные. Эти же арочные и малые. Часто взгляду попадались старые, деревянные комоды со всякими флаконами с чёрными пробками. Интересно, кто-то хоть что-то оттуда берёт или они так, для красоты натюрморта?       Тюрьма? Нет, Фалько погорячился с такими выводами. Это словно военная больница. Леви мысленно усмехнулся. И с чего у него вообще такие выводы? Видимо, для него существуют только места с приставкой «военное».       — Мы пришли, — сказала Мелисса своим обычным голосом и указала пальцем на дверь с табличкой «душевые».       Леви кивнул и зашёл внутрь, пока Мелисса держала дверь для него.       — Если что-то, не дай Боже, случится, то звоните в колокольчик, что рядом с душевыми кабинками, и к Вам сию минуту прибежит кто-то из медперсонала, — улыбнулась девушка и ушла прочь.       — Опять эти грёбанные колокольчики, — устало прикрыл глаза Леви.       Он чувствовал себя пастухом, который зовёт коров и овец этим звуком. Но, чёрт возьми, не на сельскохозяйственном поле это выглядело крайне нелепо. А когда приходит осознание того, что таким способом пользуются в больнице, то у него невольно вырывается смешок. Что ж, у него выбора-то и нет. Придётся активно звенеть колокольчиком, как какой-то придурок.       Леви открыл глаза, начал метать взгляд «туда-сюда» по небольшой комнате. Удивительно. Пол не привычный деревянный, а белый кафель, или даже бежевый. В комнате было пять закрытых душевых. И, конечно, рядом с каждой находились несчастные колокольчики. Они были золотые, но позолота на ручках была стёрта. Леви громко фыркнул. Видимо, многие уже звенели. Он подъехал на коляске к одной душевой, чтобы наконец смыть остаток кошмара сна.       Вода смывает грязь и пот.       А хотелось бы, чтобы и кровь с оранжевым цветом.

***

      Обратно в палату он уже шёл в одиночестве. Наконец-то. Именно этого ему и не хватало с момента, как он разлепил глаза. Леви старался не думать о том, что он чувствовал до того, как проснулся. Смысл тогда спать, если основной компонент не получаешь? Он все ещё уставший, угрюмый и невыспавшийся. Леви несмешно поднял уголок губ. Ну точно мрачный шестидесятилетний старикан. Может, всё-таки попробовать повязать крестиком?       Он глубоко вздохнул и наконец-то открыл дверь в палату. Возле окна на стуле уже сидел Оливер, что так мечтательно смотрит на пейзажи каштанов возле больницы. Не знал бы Леви, что он врач, то подумал бы, что тоже какой-то больной пациент. Аккерман устало выдохнул и подъехал к своей кровати. Невольно скривился: в нос ударил резкий запах табака со стороны доктора. Понятно, куда он выходил.       Оливер сразу почувствовал лишнее присутствие и повернул голову на Леви. Гудман как-то ехидно улыбнулся и резко подорвался со стула, что тот чуть не опрокинулся.       — Вам уже лучше?       — Да, — сухо и устало ответил Аккерман.       — Что ж, тогда пока доктора Генри нет, — как-то воодушевленно начал врач, взяв со стола папку, где хранится вся иформация о здоровье Леви, и белое остроконечное перо, — я проведу маленький опрос, чтобы знать больше о Вашем нынешнем самочувствии.       — Разве вся нужная информация не написана в моей медкарте?       — Написана. Но я хочу лично всё проверить, — сказал Оливер, проходясь взглядом по буквам и шумно переворачивая листы документа. — Ну, будем сотрудничать?       — Валяйте, — на выдохе сказал Леви, начиная изо всех сил вставать из коляски, дабы лечь на кровать.       — Помочь?       Как же его, сука, достали эти вопросы. Вечно кто-то предлагает ненужную помощь, глядя на него таким же ненужным обеспокоенным взглядом. А самое отвратительное то, что их глаза смотрели на него с жалостью. Словно он калека.       Ах, точно.       Он и есть.       — Нет, — раздражением его голоса можно было даже порезаться.       Уж что, а просто перейти с кресла на долбанную кровать он сам может. Леви не любит выглядеть жалко. Да что там: ненавидит и презирает. Но сейчас он именно такой.       И он терпеть это не может.       Слабый и беспомощный сильнейший, блять, воин человечества.       — На мои вопросы настоятельно прошу отвечать максимально честно и прямо, — серьезно проговорил Оливер, взяв перо поудобней.       Он передвинул стул ближе к кровати и сразу же уселся, чтобы было комфортно заполнять документ.       — Скажите Вашу дату рождения и возраст.       — Двадцать пятое декабря, тридцать пять лет.       — Есть какие-либо аллергии?       — Нет.       — Принимаете какие-то лекарства?       — Нет.       — Курите?       — Нет.       — Алкоголь?       Леви на секунду задумался, а потом ответил:       — Почти нет. Не пьянею.       Оливер пробубнил что-то невнятное и дольше, чем обычно, усердно писал заметки.       — Наркотики?       Леви изогнул одну бровь и испепеляющим взглядом сверлил тёмную макушку Оливера.       — Нет.       — Сейчас активно ведёте половую жизнь?       Аккерман громко вздохнул и сразу усмехнулся.       — Серьезно? — он покосился на свою ногу, давая понять, что в его состоянии это последнее о чём он думает (если и думал вообще).       Гудман остановил своё перо на бумаге, мимолётно взглянув на Леви, и кивнул, пожав плечами.       — Часто чувствуете усталость?       Он ненавидит быть слабым, но если хочешь что-то изменить, нужно переступить через себя. Когда он появился на пороге этой больницы, то понял, что нужно запереть на ключ все свои принципы, выработанные мучительными годами.       Чтобы что-то поменять, нужно что-то отдать.       — Да.       И он отдал свою чёртову гордость.       — Ну, неудивительно, — усмехнулся врач и пару минут что-то черкал на бумаге. — Кроме ноги, ничего не беспокоит?       — Всего-то один глаз бесполезен и двух пальцев на правой руке не хватает. А так всё просто замечательно, — громко фыркнул Леви.       Оливер вдохнул через нос воздух и устало выдохнул через рот, продолжая сосредоточенно заполнять медкарту.       — Принимали успокоительные?       На этом вопросе можно было встать с кровати, сесть на своё кресло и уехать к чертям собачьим. Леви сильно, почти до боли, нахмурился. Да, он, конечно, сказал себе засунуть свою гордость надолго и куда подальше, но так прямо признавать свою слабость он был не готов. Всю жизнь он был сильнейшим без уязвимых мест, а тут ему тыкают в его самое колючее. Может, ну эту сраную больницу? Свалит, пока не поздно, и забудет.       — Ясно, — ответил Оливер, внимательно смотря на пациента. — Как часто?       — Не так часто, как Вы себе представили в голове, — холодно сказал Леви.       — В каких случаях?       Аккерман молчал. Мучительно долго, блять, молчал. Ладно, его решение переступить собственную гордость было лёгкое только на словах в голове.       — Как сегодня утром? Из-за кошмаров? — не унимался Оливер, следя за каждой эмоцией Леви.       — Да, — устало ответил мужчина, начиная интенсивно тереть переносицу, оставляя покраснения.       Ей-богу, пусть этот чудик-медик быстрей сделает свою работу и свалит. Его допрос утомлял сильней любой тренировки в Разведкорпусе.       Внезапно дверь в палату открылась и в проёме воодушевленно стоял Генри Берч. Леви устало выдохнул. Отлично, ещё один чудик-медик пришёл.       От вчерашнего ровного пробора Генри на светлой макушке не осталось и следа. Он был растрепанным и немного испачканным, а на щеке была маленькая царапина, откуда виднелась засохшая кровь. Его глаза проецировали глаза Леви, отличаясь только цветом. Заплывшие и набухшие веки. Особенность, которую заметил Аккерман, — его нос. Нет, он не был огромным и кривым. Наоборот — ровным и миниатюрным, особенно в контрасте с его пухлой нижней покусанной губой. Генри часто двигал ноздрями. И непонятно, он так всегда дышит, или когда на нервах или на воодушевлении.       — Доктор Оливер! — вроде, крикнул, а, вроде, и вышло не так громко. — Я принёс всё, что Вы просили.       Мужчина подбежал к кровати, держа в руках баночку, длинную иголку в коробочке, шприц и медицинский спирт с ватой. Оливер сверлил его каким-то нечитабельным взглядом. Он застыл, всматриваясь на баночку. Хотя нет. Он смотрел именно на деревянную пробку, что перекрашена в чёрный цвет. Гудман напряженно дернул свой уголок губы.       — Генри, чёрт возьми, ты опять взял не то, — слова были какими-то ядовитыми. Если захотеть, ими можно отравить, подсыпав в еду.       Берч пару минут стоял и быстро хлопал светло-карими глазами, а потом опустил взгляд на флакон. Его брови с каждой секундой поднимались все выше и выше, а кадык резко шевельнулся.       — Простите меня, сэр! — напряженно проговорил врач, опустив голову, только бы не смотреть в эти глаза дьявола. — Я мигом принесу другую! Дайте только мне секундочку!       Оливер устало опустил взгляд и едва заметно кивнул головой, давая разрешение. И в следующее мгновение Генри рванул, сверкая пятками, к несчастной двери, забыв при этом оставить остальные предметы.       — Продолжим, — прокашлялся в руку Гудман. — Я читал о том, что случилось, но хочу услышать подробности произошедшего лично из Ваших уст. Как Вы получили эту травму?       — Ничего супергеройского, — на мгновение прикрыл глаза Леви. — Титан сильно прикусил левую ногу, — он замолчал, но увидел немой вопрос на лице Гудмана, и нехотя добавил: — В тот самый блядский день.       — В битве небес и земли?       Леви цокнул и закатил глаза. Это дешево-пафосное название когда-то поистине ужасающего дня вызывает у него неконтролируемый порыв рвоты и раздражения.       — Да, — сухо ответил Аккерман.       Оливер покосился в сторону ноги и опять начал что-то записывать, дергая пером туда-сюда. Так они просидели в тишине пару минут. Гудман был таким сосредоточенным и… окрылённым? Он словно прямо сейчас рисует самую лучшую картину за всю свою карьеру. Оливер прислонил свободную руку к подбородку, немного потирая его.       — Понятно, — выдохнул мужчина и резко посмотрел на Леви. — Мне нужно посмотреть на вашу ногу. Позволите?       — Валяйте, — устало сказал Аккерман, скидывая с нижней части тела тонкое одеяло.       Доктор подошёл со стороны травмированной ноги и легонько закатил широкие штаны Леви. Бледная нога. Настолько бледная, что лучи могли легко отражаться и делать многочисленное количество солнечных зайчиков. Исхудавшая нога. Нет, не до костей, но настолько исхудавшая, что и не подумал бы никто, что раньше эту ногу покрывали стальные мышцы. Оливер внимательно прошёлся взглядом по лодыжке, икре и бедру. Звёздное количество шрамов. Хотя их даже почти не видно из-за такого же бледного цвета ноги.       — Атрофированная, — негромко проговорил скорее для себя мужчина.       — Ого. Не знал, — фыркнул Аккерман.       — Как сильно титан прикусил ногу? — проигнорировав комментарий Леви, серьезно спросил Оливер.       Леви вздохнул и глянул на свою потрепанную ногу. Невольно скривился. Все ещё не привык он видеть такую уродливую свою часть тела. Нездоровая белизна, без привычных мышц, так ещё и с разными формами шрамов. Хоть созвездия рисуй из них, ей-богу.       — Чуть кости мне не раздолбал в прах.       — Было две операции, верно? — Оливер почти невесомо провёл пальцами по некоторым шрамам, что оставили зубы титана.       — Да.       Гудман сверлил его ногу таким мучительно долгим взглядом, смотря на каждый участок неживой кожи.       — Спина болит, когда встаёте?       Леви на пару секунд задумался, а потом ответил:       — Да.       — Фасцикуляция?       Аккерман сильно нахмурился, смотря на врача, как на какого-то идиота. Оливер, что ждал ответ слишком долго, глянул на лицо Леви и исправился, поняв всю степень недоумения:       — Подергиваются мышцы ног?       — Бывает.       Оливер угукнул, сев обратно на стул и начав снова активно записывать всё увиденное. Долго записывал. Молчание без лишних движений. Слышно только черкание пера по бумаге.       Леви прикрыл глаза, вслушиваясь в звук. Такой же, когда он заходил в кабинет Эрвина и ждал, когда тот закончит писать отчёты. Такие же звуки. Для полноты картины не хватает только ароматного чая или же в особых случаях бутылки янтарного виски. Он хмыкнул, вспоминая, что обычно в кабинет ещё врывается, словно попутный ветер, Ханджи с какими-то криками о результатах исследований.       Он начал чувствовать, как сейчас его лицо и шея нагревается от дневного, бесящего солнца. Внезапно лишний звук и шаги справа от него.       Только это была не Ханджи.       А перед ним сидит не Эрвин.       — При-принёс, — проговорил Генри, пытаясь отдышаться от бега.       Оливер отвлёкся от медкарты и всё также грозно взглянул на своего помощника. Он снова опустил взгляд на его руку, что держит колбу, и удовлетворительно кивнул. Всё такой же овальной формы пробирка, но только уже перекрашенная в красный цвет пробка. Леви почти соединил брови у переносицы. Он не видел такого оттенка, пока гулял по коридорам больницы: везде только колбы с чёрными пробками и никаких других цветов.       — Мы как раз закончили с расспросами, — захлопнул папку Оливер, вызвав поток ветра, что колыхнул его тёмные волосы короткой чёлки. — Нам нужно взять Вашу кровь для анализа, — с уверенностью сказал доктор, в упор смотря на Леви.       — Анализа? — недоуменно спросил Леви, дернув одну бровь.       — Да, прогресс в исследовании крови человека дал новые возможности сделать точный вывод о состоянии пациента, — усмехнулся Оливер, сложив руки на груди и приподняв подбородок.       Свысока смотрит. Леви закатил глаза, громко цокнув. Так открыто и прямо гордиться собой, показывая своё превосходство не только над другими врачами, но и над, чёрт возьми, ним. Да, это раздражает. Да, раздражает, что Оливер всё-таки прав. И да, Леви сам осознанно принял это решение. Поэтому сейчас его здоровье и жизнь в руках этих чудиков. Но это не значит, что он доверяет им. И не значит, что потом он не пожалеет об этом решении.       Он сделал это ради них.       Чтобы дать смысл их сражениям.       Они же не зря сражались вместе, верно?       — Ну так что? — ещё раз спросил Оливер, облизнув губы.       Аккерман с прищуром смотрел то на Гудмана, то на Генри, который начал пересчитывать в окне птиц на деревьях. Леви так выжигал взглядом, намереваясь прочитать их. Он нехотя кивнул, вытягивая левую руку, где были все пальцы. Этот блеск глаз Оливера. Леви действительно чувствует себя ключом к подвалу грёбанного Йегера.       — Что ж, отлично, — сказал Гудман, вмиг став серьёзным. — Генри, прекрати считать ворон. Подай мне спирт, вату и шприц.       Берч перевёл вопросительный взгляд на Оливера. Тот устало вздохнул и кивнул на руки своего врача. Внезапно поняв, что все нужные предметы всё ещё были у него в руках, Генри подал спирт, вату и шприц. Оливер вытащил из кармана бело-прозрачные перчатки и надел. Он начал протирать спиртом небольшой участок предплечья и взял шприц, направив на вену. Медленно и плавно наполнял его тёмно-красным цветом. Опять этим цветом.              — Теперь капилярная, — пробубнил себе под нос Оливер, положив вату на локтевую вену. — Генри, дай иглу с пробиркой, а сам возьми шприц и отнеси в лабораторию, — обратился к своему помощнику, приподняв на свет шприц с жидкостью и крутя в руке.       — Хорошо, сэр, — кивнул Берч, забрав и подав все необходимые предметы.       Генри тихо вышел из палаты, закрыв за собой такую скрипучую дверь. Оливер начал протирать спиртом большой палец Леви, чтобы взять теперь уже капилярную кровь, и через минуту иголкой проткнул грубую кожу, чтобы получить необходимое количество жидкости. Теперь алый цвет. Опять.       Наполнив маленький флакон кровью, Оливер ехидно изогнул губы в полуулыбке и хмыкнул. Он приподнял колбу на лучи дневного солнца и прищурился, рассматривая со всех сторон. Хватило двух секунд, чтобы Гудман опустил руку и выдохнул большой поток воздуха, словно он за весь день ни разу не дышал, а кислорода не хватало.       — Что ж, мистер Леви, — доктор сразу развернулся к Аккерману, который смотрел на него, как на сумасшедшего. — на сегодня хватит. Если что-то нужно будет, то вы знаете, что делать, — быстро метнул взгляд на золотой потрёпанный колокольчик, что стоял на тумбочке.       Леви закатил глаза и откинулся на спинку кровати, наконец расслабившись за весь долбанный день. Он услышал скрип двери, сквозняк и вскоре долгожданный хлопок.       Ушёл.       Наконец он один-одинёшенек. Он чувствовал себя покомканным, искалеченным. И это не из-за ноги, глаза и двух грёбанных пальцев. Голова гудела, а сердце ломало рёбра. Сначала сон, потом опросы, а потом тёмно-красный с оранжевым.       И снова он один-одинёшенек со своими демонами, что съедают его.

***

      Она плелась по душным коридорам больницы, что подсвечивались только факелами и легким светом луны. Остановилась и глубоко вздохнула. Перевела пустой, полузакрытый взгляд на окно, где было видно свинцовое небо. День закончен. Ночь, что потом тоже окончится новым днём. И опять всё начнётся сначала. Снова на неё накричит какая-то мамаша, потерявшая своё дитя. И снова всё та же причина.       Не спасла.       Убийца.       Не уберегла.       Ты никакой не врач.       Не углядела.       Шарлатанка.       И это всё разные истерические голоса в голове. Её щёки с двух сторон все ещё болели. Она опустила взгляд на своё когда-то белое платье. Чёрт. Постирать бы. А то кажется, что оно красного цвета, а не светлого. Ещё и вправду подумают, что убийца ходит по больнице, прикрываясь статусом врача. Она всё продолжала стоять, словно на минном поле.       Блять. Она же не для этого здесь.       Поначалу она и не планировала становиться доктором. Когда-то это было простым хобби наивного и капризного ребёнка. Это так, второстепенное, когда появлялось время свободное. Она была другой. А мало что остаётся стабильным. Особенно в Марли. Особенно во время войны. И ей пришлось выучиться на военного врача. В конечном итоге это само собой принесло свои плоды. Например, как было и нужно, её взяли в эту больницу. И теперь она тут.       Шарлотта устало вздохнула, что отдалось эхом по всем уголкам коридора, и возобновила движение. Она провела ладошкой по слипшимся тёмным волосам, зачёсывая их назад. Она замоталась. Устала от криков, боли, обвинений, миссии и несправедливости. Но выбора нет и не было. Словно её насильно поместили в ржавую клетку и сказали «танцуй». Но, чёрт, она не может жаловаться. Просто нельзя. Да, ситуация того требовала, и она была согласна с ней. И тогда отдала этому всю себя. Так будет лучше.       Пока что сейчас больше всего ей хотелось зайти в отведённую для неё комнату, снять платье с фартуком, что пропитаны слезами, потом и кровью, и повалиться на кровать. Да, единственное, что радовало так это собственная небольшая комната.       Врачи не существуют без больниц.       Как и больницы без них.       Опять же выбора не было. Она переехала сюда окончательно и полностью. Много раз её будили ночью отчаянные крики, грёбанные колокольчики или же Генри, который часто врывается в её комнату в случае непредвиденных ситуаций.       Скрип деревянной двери и комната в темноте. Или же, может, темнота в комнате? Она аккуратно подошла к тумбочке и зажгла одну свечу. Не хватало ещё покалечиться в собственной спальне. Её взгляд поймал мешочек, что дали два мальца. Шарлотта с любопытством взяла его в руки и преподнесла к носу.       Глубокий вдох.       Ромашка с корицей.       Рваный выдох.       «Когда у Вас будет время, то можете, пожалуйста, перед сном заваривать этот чай для мистера Леви? Он очень важен для него».       В ушах унылый звук голоса мальчика, а перед её лицом карие восхищенные и одновременно какие-то грустные глаза девочки. Они обеспокоенно просили её. Чуть ли не умоляли. Она могла поклясться, что если б ситуация того требовала, то они оба встали бы на колени перед ней.       А она врач.       И тем более человек.       Шарлотта открыла окно, что позволило на мгновение ветру упираться ладонями в её грудь, и вышла в коридор с мешочком, плотно заперев за собой дверь.       И снова удушающие коридоры с факелами, что освещали её путь и словно вели в правильное направление.       На каждом этаже и у каждого блока есть комната со всем необходимым для быстрой помощи. Чайник с чашками там тоже были. Под светом луны Шарлотта начала заваривать напиток, следя за тем, как пляшут чаинки, изображая причудливые фигуры. От легкого аромата ей и самой захотелось попробовать, но она не станет. Не её это чай, а она не какая-то деревенщина, чтобы втихую всё делать. Невольно засмотрелась на пар, что так медленно и красиво растворялся в воздухе. Она взяла фарфоровую синюю кружку и наконец вышла в коридор, направляясь к нужной двери. Даже смогла не проронить ни капли. Маленький и приятный успех за день.       Да. Хоть что-то.       Шарлотта мучительно-медленно открыла дверь, пытаясь не издавать лишних звуков скрипа. Взгляд сразу метнулся на нужную кровать, что была закрыта кремовой ширмой. Плавно на цыпочках, как она и умеет, подошла к нужному месту. Она поднесла руку тыльной стороной к ширме и зашла в то маленькое пространство, что было отведено для каждого пациента.       Ровное дыхание, закрытые веки, не угрюмое лицо, которое было в первую их встречу, и всё та же луна, что придавала нужный эффект. Она выдохнула, когда поняла, что не разбудила и бесшумно поставила возле кровати чай. Шарлотта знала, что он остынет. И что, возможно, он его даже не выпьет. Но будить она не будет.       Запах, что уже расплылся по всей комнате, сам сделает всё необходимое.       Она развернулась, чтобы выйти за ширму и перед тем, как полностью исчезнуть, заметила лениво приоткрытые глаза. Один цвета неба, что она видела в коридоре каких-то пару минут назад — свинцового цвета. А второй белый — кристально-чистый белый без единой лишней кляксы. Она усмехнулась. И ушла, оставив колыхаться от ветра кремовую ширму.       Ушла, оставив обоих одних-одинёшенек со своим паразитами.