Уроки французского

Антон учиться не любил. Антону больше по душе было прогуливаться по лесочку, что раскинулся недалеко от усадьбы, стрелять из лука и шутить над старшею сестрицей. Антон учиться не любил, поэтому тетрадки все были изорваны, учебники потрепаные и мокрые, парта изрисованная, а учителя доведены до ручки. И сколько бы не бились граф с женою над этим, сколько бы не наказывали маленького Антона, сколько бы он не плакал, не бросался на грудь матушкину, да целовал ей белые ручки, приговаривая, что это в последний раз, оба они в тот момент знали — завтра повторится все по новой. А поскольку Антон был единственным сыном в семье, очень желанным, то и прощали маменька с папенькой все выходки, в очередной раз доплачивая иностранным учителям за испорченный костюм или портфель. И так бы продолжалось бы и дальше, если бы Антону, совершенно внезапно, не полюбились бы уроки французского. Граф с супругою нарадоваться не могли: вот сидит их мальчик-баловень, что еще неделю назад слыл грозой всех гувернеров, сидит спокойно, что-то очень старательно пишет и внимательно слушает. А Антону нравилось во французском всё. А больше всего ему нравился учитель. Арсений Сергеевич был словно живым воплощением языка — красивый, звучный, модный и с таким взглядом, что у маленького Тоши коленки начинали дрожать, а лицо заливалось краской. Как же он любил, когда учитель расхаживал по комнате, вспоминая очередную сказку или историю, чтобы юному графу было легче запомнить материал, до дрожи в руках обожал, когда Арсений Сергеевич наклонялся около его парты, чтобы заглянуть в тетрадь, а, если признаться честно, иногда даже во сне ему слышался этот строгий, звучный голос, который звал его — — Antoine. Antoine! — Антона будто бы ведром воды окатили. Он стыдливо поднял глаза на мужчину, что недовольно смотрел на него, опершись рукой о парту. Опять он замечтался. — Je regrette, — еле слышно пробормотал мальчик, переводя взгляд на чужую ладонь. Она была словно выточена из мрамора, до того белоснежной и гладкой она была, так и хотелось схватить альбом и зарисовать её. А еще лучше весь портрет. Но Антон покорно взял перо и продолжил записывать урок за Арсением Сергеевичем, не позволяя более мыслям овладевать разумом, рисуя такие постыдные картинки прямо за занятием. А ведь он и не подозревал ранее, как отныне будет страдать от одного осознания, что этот мужчина живет в их доме. Тот день начинался как и все до этого: Антон проснулся спозаранку, чтобы успеть объездить любимую кобылу, подаренную отцом на прошлые именины. Это была добротная кобыла, с ретивым характером и вечным желанием лягнуть кого ни попадя, отчасти похожая на варварский характер маленького графа. Наверное, поэтому они и приняли друг друга сразу же, как первое седло было надето на кобылицу, а мальчик впервые щелкнул её шпорой по пегому боку. Быстро одевшись и проскользнув мимо комнаты нянечки, Тоша забежал в конюшню и уже через 10 минут резво объезжал окрестное поле на своей любимице. Вчера весь день шёл дождь, поэтому в воздухе стоял запах грозы. Доехав до леса, Тоша чуть было не утонул в аромате мокрого соснового покрова, в ярком букете смолы, так ароматно стекающей из стволов вековых деревьев, и землистого запаха, поднимающегося из самой толщи. От наслаждения, Антон закрыл глаза и отпустил поводья, позволяя Мавке везти его самой. Глубоко вдыхая этот лесной натуральный парфюм, мальчику казалось, что нет большего счастья на земле, что не существует ничего прекраснее их маленькой усадьбы с прилегающим лесом. Маленькое сердце графа разрывалось от радостных эмоций, переполнявших его, душа его, до того чистая и невинная, как и у каждого одиннадцатилетнего ребенка, пела и ликовала. Мальчику хотелось прямо сейчас слезть с Мавки и пуститься в пляс, закричать во весь голос, чтобы одновременно услышал весь мир и не услышал никто. И до того хорошо стало, до того сладко, что Антон, снова взяв в руки поводья и открывая глаза, что были похожи цветом своим на лесной купол, прятавший маленького мальчика от непрошенных глаз, побежал галопом прямо за лесок, к лысым холмам. Ветер, путавшийся в русых кудрях, капельки росы, долетавшие до румяного лицо, живое сердце Мавки, которая также разделяла азарт своего хозяина, пение едва проснувшихся птиц, все это казалось Шастуну самым прекрасным, что есть на свете, все это наполняло сердце юноши такой невообразимой радостью, что тот начал терять связь с реальностью, полностью растворившись в чувствах. Но что-то заставило Антона резко вспомнить о том, где он находится. От прошедшего дождя и выпавшей росы, земля была очень сырой и рыхлой, а трава была достаточно скользкая, чтобы какая-нибудь неаккуратная лошадь, несущаяся во всю прыть по извилистым холмам, внезапно поскользнулась, подмяв под себя такого же неаккуратного всадника и придавив ему ногу. Боль вспыхнула огнем, Антон громко вскрикнул и попытался выбраться из-под навалившейся кобылы, но этим лишь усугубил положение, гортанно застонав от боли в ноге. Наконец, Мавка встала, а вот Антон продолжил лежать на мокрой сырой траве, прижимая, очевидно вывихнутую, ногу к себе. Она ныла так сильно, что слезы градом лились из глаз, как бы Антон не пытался их сдержать. Он попытался встать на здоровую конечность, но потерпел поражения, снова поскользнувшись на размытой грязи. От стыда и обиды хотелось ударить непослушную кобылу, накричать на неё, но максимум, что мог сделать граф, это молча сидеть, глотая слезы, и ожидать, пока по тропинке, ведущей с их имения и прилегавшей деревеньки на поля и находящейся неподалеку от нерадивого всадника, не пойдут мужики на работу. Авось, донесут до крыльца. Матушка опять будет плакать, а отец будет в ярости, такие невеселые мысли закрались в голову Антону и, как бы он ни старался, но страх перед будущим объяснением перед родителями разливался по всему телу. Казалось, что пальцы его трясутся не столько от холода, сколько от этого страха. А сестра опять дразнить начнет, как и всегда делала, когда Тошу наконец наказывали. Да и прислуга смеяться будет. Не в лицо, конечно же, но история о том, как юный граф с лошади свалился еще долго будет гулять из дома в дом, в этом он был уверен. За этими думами, мальчик не заметил, как его кто-то позвал. Лишь теплая рука, слегка дотронувшаяся до мокрого плеча, заставила Антона вздрогнуть и обернуться. Рядом с ним стоял неизвестный молодой человек, явно из столицы. На нем был дорогой костюм, чем-то очень напоминавший те, которые печатались во французских журналах, которые скупали матушка с сестрой. Его сюртук превосходно обрисовывал его талию: правда, он немножко узок ему и жмет под мышками, но, говорят, модные сюртуки все таковы; булавка с огромным камнем зашпиливала длинные концы его узорчатого галстука, а на голове был надет классический цилиндр. Ясные серые глаза незнакомца с беспокойством оглядывали пострадавшую ногу, а чужая рука все также лежала на плече мальчика. Антон настолько оказался занят уже разглядыванием странного мужчины, что опять пропустил вопрос мимо ушей. — Ч-что? — переспросил Тоша, не понимая, куда ему деть глаза: то ли смотреть в лицо незнакомцу, то ли отвернуться вовсе. — J`ai demandé: vous allez bien, sir? Не поняв ни слова, Антон застыл в изумлении. До того чисто, до того красиво прозвучали эти странные слова из уст молодого господина, будто так и должно было быть. Антон почему-то был уверен, что если господин начнет петь на этом причудливом французском языке, то это будет прекраснейшая опера из всех, что слышал до этого мальчик. Но тут взгляд Антона столкнулся со взглядом напротив и вспомнил, что оппонент ждет ответа. Пришлось напрячь память и выудить крохи воспоминаний с прошлыми учителями словесности, чтобы выдавить жалкое: — Non, sir. Atteindre… Mon maison est la-bas, — и махнул рукой в сторону пролеска. В ответ раздался лишь приглушенный смешок и неожиданно сильные руки подхватили мальчишку, не задевая больную ногу, и посадили боком на Мавку. Взяв под уздцы кобылу, незнакомец снова посмотрел на Антона. — le comte Shastun, je crois? — O-oui, — залившись румянцем, просипел Тоша. Откуда этот мужчина знал его? Что он здесь делал? Откуда в Воронежской усадьбе было взяться настоящему французу? Зачем он ему помогает? Столько вопросов и ни на одного ответа он не знал. С опаской Тоша прижался к холке Мавки, которую странный человек спокойно вёл обратно в лес, и принялся тщательнее разглядывать мужчину: он был высокий, определенно выше всех взрослых мужчин, которых Антон знал, явно знал толк в моде, был до безобразия спокоен, а еще он был очень красивым. Правильные черты лица, ясный взгляд, весь его вид будто выражал хладнокровие и уверенность. Походка у него была царская — голова чуть откинута назад, спина идеально прямая, шаг ровный. Такому величественному человеку грех было ходить по воронежской грязи, пачкая дорогие туфли, его портреты должны украшать стены дворцов. Еще, Антон был уверен, хотя знать наверняка не мог, что он восхитительно поет и танцует. Так думал маленький Тоша, проезжая уже знакомые ему сосновые пролески, источавшие потрясающий запах леса, но все внимание отныне были привязано к этому французу. Очень хотелось узнать, как его зовут, сколько лет, чем он занимался раньше. Если он служил, это будет вдвойне приятнее, Антон горел военными историями, очень хорошо разбирался в оружии и хотел связать будущую карьеру именно с военной службой. Сколько так они шли, трудно было сказать, Антон понял, что они добрались только когда услышал встревоженный голос матушки, увидевшей их через окошко. Антон тут же покраснел и пристыженно отвернулся, пока слуги несли его в гостиную, а батюшка свирепо напутствовал, что в такую погоду еще и доктора вызывай. Странным показалось мальчику, что никто не удивился появлению француза в их доме. Он сидел в столовой и завтракал принесенными блинами с творогом и запивал сладким чаем. Как будто так и надо. Пока ожидали доктора, Антону были посвящены такие ругательства, так сильно на него сердился папенька, как никогда прежде. Он грозился продать Мавку, запереть сына дома, чтобы тот никогда из него не выходил, кричал, что приставит к нему самых строгих воспитателей, дабы контролировать каждый шаг такого оленя как он. Но Тоша мало верил этим крикам, знал, что отец это от беспокойства все говорил. Да и мягкая рука маменьки, так нежно ласкавшая его по голове, пока его самого она прижимала к своей груди, не забывая ежеминутно осыпать поцелуями его лицо, говорила ему, что все будет хорошо. А француз все также стоял в стороне и с насмешкой смотрел на мальчика. Антон недоверчиво окинул его взглядом, потянулся к маменьке и прошептал на ушко свой вопрос, кто этот молодой monsieur. Маменька, казалось, отмерла, вся покрылась румянцем, (эта особенность краснеть при любом поводе досталась и ее сыну), встала с дивана и подошла к скромно стоящему французу. — Ах, Арсений Сергеевич, что же вы молчали? Мы с беспокойствами за Антошу тут все уши наверное прожужжали, а вас даже не поблагодарили. Антон, это Арсений Сергеевич, ton nouveau professeur de français. На этих словах, у Антона будто что-то украли. То есть это был обычный учитель, с обычным, вполне русским именем, просто хорошо знающий французский. А он-то навыдумывал себе… — И да, Antoine, — его маменька обожала называть его на французский манер, ей казалось, что от этого её сын становится взрослее и элегантнее в глазах других, — Арсений Сергеевич проделал долгий путь из Франции и принял православие. Я надеюсь, — на этих словах её голос стал требовательным и не терпящим возражений, — Я надеюсь, что ты не будешь докучать этого достойного человека неуместными вопросами. Tu m`as compris? — Понял, — недовольно буркнул Антон, отворачиваясь от взрослых. Ему уже не хотелось ничего спрашивать ни у этого француза с русским именем, ни слушать мамины рассказы, да и вообще, ничего не хотелось. Поэтому он закрыл глаза и погрузился в беспокойный сон до обеда. Вечером приехал доктор, осмотрел больную ногу, и, отвлекая мальчика пустыми разговорами, вправил вывих. Антон был готов к этому, поэтому перенес эту довольно болезненную процедуру стойко, за что получил похвалу и от врача, и от родителей, а Арсений Сергеевич одарил его гордым взглядом. За этот день он не заговорил с графом ни разу. Надо было отдать должное, Арсений Сергеевич был отличным учителем. Никогда еще французский не давался так легко Антону, уже с первых занятий он оказался полностью погружен в красоту и эстетику данного языка, и готов был учить его хоть весь день, но, к сожалению, время с любимым учителем было строго ограничено. И даже несмотря на то, что он жил в доме графа Андрея, видеться с мальчиком ему не позволяли важные дела, из-за которых он подолгу запирался у себя в комнате. Но все свободное время он посвящал воспитаннику, ему нравился этот любознательный мальчик, и таким образом их уроки французского нередко превращались в уроки истории, философии или литературы. Казалось, Арсений Сергеевич знал обо всём, до того он был начитанным и эрудированным. Антону всегда нравилось внимание со стороны учителя, и он старался, подражая взрослым, уводить темы их разговора все в новые и новые русла. Так, постепенно, они дошли до личной информации. Так Антон все-таки узнал настоящее имя француза — Гаспар Огюст де Пужи, узнал, что он приехал сюда по любви, хотел жениться на какой-то богатой княжне, даже принял православие, но в результате получил отказ. Решил надолго в столице не останавливаться и отправился в путешествие по России, собирая материал для мемуаров. Через общих знакомых узнал о том, что граф Шастун ищет учителя французского для своего чада и, не долго думая, приехал сюда. Антон в свою очередь рассказывал про увлечения войной и службой, мог часами рассказывать о том, как хочет поступить в полк и служить императору. Арсений никогда его не перебивал, но выглядел всегда очень недовольным, особенно, когда Антон начинал говорить именно о войне. Долго пытался мальчик выяснить, в чем же дело и почему его так горячо любимый наставник всегда хмурился на его рассказы, на что всегда получал в ответ лишь добродушную улыбку. Через полгода таких разговоров, Антон владел французским на достаточном уровне, чтобы говорить с любимой mama и не ударить в грязь лицом, когда провожал Викторию в институт. После расставания с сестрой мальчику стало еще скучнее и лишь долгие разговоры с Арсением Сергеевичем могли скрасить серые дни. В эти же дни Шастун стал понимать, что он слишком жаждет встреч с Арсением, что сердце слишком неправильно бьется, когда мужчина просто находится рядом, а как же хорошо и сладко было на душе, когда проходя мимо кабинета батюшки, он услышал обрывок разговора, когда отец спрашивался о его успеваемости. — Très intelligente et bavard, — похвалил его Арсений Сергеевич, а Антон, будто огнем обожженный, убежал в комнату. Эти слова еще долго будут биться в голове у мальчика, то вгоняя в краску на ровном месте, то заставляя холодный пот струится по всему телу. Уже и слухи пошли, что юный граф не здоров. — On dit qu`il rougit comme une demoiselle a laquelle on lirait Joconde, — шепталась гувернантка графине на ухо, пока сын её снова выбегал из-за стола самый первый, чтобы урвать еще одну минутку с Арсением Сергеевичем. Ему нравился этот мужчина, ему нравился его холодный расчетливый ум, нравилось, что с ним разговаривают как с взрослым, считаясь с его мнением. И в один день его посетила неожиданная мысль. А что если он un petit peu amoureuse de jeune homme? Это неожиданное открытие словно громом поразило маленького графа. Это ведь невозможно. Такой любви не существует, это всего лишь его глупая детская привязанность, это пройдет. Но не прошло. По окончании еще одного года, пока Арсений Сергеевич жил с господами, уроки французского продолжались ежедневно. Антон стал сдержаннее, перестал рваться к учителю в любой удобный момент, чем очень удивлял и расстраивал последнего. Арсений тоже успел привязаться к мальчишке и полюбить его всей душой. Он не сильно вникал, какая именно эта любовь была, но он просто знал, что Antoine значил для него намного больше, чем все остальные обитатели поместья. И такое неожиданное отдаление крайне задело молодого человека. Ну вот скоро близились четырнадцатые именины Антона, дом уже готовили к гостям, а близкие и родственники разыскивали подарки. Тоша всегда трепетно относился к этому празднику и поэтому даже его вечная хандра, начавшаяся после признания самому себе, отступила на некоторое время. Он с детским любопытством пытался разгадать, что же ему подарят и какими будут угощать десертами. Особенно интересна ему была маленькая аккуратная коробочка, что не успел спрятать в рукаве Арсений Сергеевич, пока нес себе в кабинет. Тут словно все смущение ребенка пропало, словно и не было тех месяцев молчания. Антон пулей бросился к учителю, обнимал его за предплечья, умоляя раскрыть, что за подарок он ему приготовил. Арсений, как и всегда, лишь добро улыбнулся, погладил подростка по кудрям и также добро бросил: — Tout vient a point a celui qui sait attendre, — и убрал коробочку с глаз долой. Антон лишь обиженно засопел, оторвался от рук учителя и, гордо подняв голову, ушел в конюшни. Папенька нынче звал его на охоту на волка. И вот наконец день празднеств, все залы убраны, полы натерты до блеска, а хозяева уже принимают гостей. Матушка как всегда блистала, граф с друзьями-поручиками стояли в стороне, уже готовясь пойти играть в карты, а Антон скучал. Вся интрига с подарками была давно развеяна, больше от праздника он не ожидал ничего. Хотя, Арсений Сергеевич все еще не раскрыл ему свой презент, но в бальном зале мужчины не было, а уходить посреди застолья было неприлично. Вот и сидел Антон, поглощенный скукою смертною, глядя на конверты с поздравлениями и какими-то безделушками. Слава Богу, взрослые уже успели забыть, чей это был праздник и с легкой душой отпустили Антона, не забыв напомнить ему, что с годами он лишь больше и больше становится похож на графиню. Антон долго упрашивать себя не заставил, направившись к кабинету учителя. Несколько раз постучав в дверь и услышав негромкое «Oui», Antoine вошел в темную комнатку с вечно задернутыми шторами. Арсений Сергеевич сидел за столом и что-то писал в дневнике. Как только его питомец закрыл за собой дверь, он отложил перо и развернулся корпусом к мальчику, взглядом предлагая присесть на рядом стоявший стул. Антон сел, куда ему указывали и вперил свои чудесные зеленые глаза, которые горели от нетерпения узнать, что же такое хотел подарить ему его учитель. Он в нетерпении заерзал на стуле, снова положил руку на плечо Арсения и, казалось, что если он еще хоть на минуту задержит Антона в незнании, тот упадет без чувств. Арсений загадочно улыбнулся, достал из дорогого сундука, что всегда находился рядом с письменным столом, ту самую маленькую коробочку, завернутую в красную атласную ткань и протянул в руки к нетерпеливому Антону. Руки у мальчика дрожали, пока он пытался открыть злосчастную упаковку. Наконец, бумага поддалась и через несколько секунд в руках графа лежали маленькие карманные, но очень дорогие часы. Они были на цепочке, сделаны из серебра, на лицевой стороне была высечена завораживающая гравировка, изображающая виноградные лозы, ловко переплетающиеся друг с другом. Открыв часы, Антон чуть не ахнул. Внутри гравировка повторяла виноградники, а в серединке, между листиками сидели два воробушка, покрытые позолотой. Птички сидели вместе на одной веточке, одна из них чуть наклонилась вперед, а вторая, будто от стыда пыталась спрятаться за листьями. Сам механизм часов был выполнен вручную, если присмотреться вглубь, то можно было увидеть работу сложного и такого миниатюрного механизма. Антон в шоке поднял глаза на учителя и, не выдержав порыв эмоций, бросился тому на шею. Ему было уже все равно, насколько неправильно или правильно это выглядело, в этот момент он был вне всяких сомнений влюблен. Влюблен в самого доброго, самого умного, самого прекрасного в мире человека. Радость, переполнившая душу Антона была схожа с той радостью, что наполняла его в тот день, когда они впервые познакомились, когда он скакал на Мавке через лес и это виделось ему раем на земле. До того было чудесно мальчику, до того было хорошо и счастливо, что не удержавшись, Антон быстро отстранился от шеи учителя, взглянул так ласково в серебристые глаза напротив и поцеловал его в середину губ. Долго поцелуй не продлился, от него будто заряд тока прошелся по телу и только тогда понял Антон, что именно он сделал. Вся радость тут же спала на нет, вместо всепоглощающего счастья в изумрудных глазах появился лишь страх. Арсений же сидел в ступоре. Он не успел ни о чем подумать, не успел ничего сказать, как мальчишка вдруг рванул из его комнаты, быстро захлопнув дверь. А Арсений так и остался сидеть, словно громом пораженный. Для него это была дикость, но до того приятная, до того эта дикость казалась правильной, что Арсений просто не мог нормально мыслить. Будто в трансе он поднялся со стула, только чтобы сделать пару шагов и рухнуть на кровать. С того дня ни Арсений, ни Антон больше не пересекались. Арсений сказал, что он болен и занятия придется отложить, а Антон, после двух недель пугающей тишины и задумчивости, подошел к отцу и попросил отдать его в лицей на обучение. Новость эта стала до того внезапной, что родители начали догадываться, что, возможно, к ней причастен их француз, но спросить напрямую боялись, учитывая еще и тот факт, что он до сих пор лежал больной в комнате. Поездка графа к хорошим друзьям, пара подарков да свиданий без проблем обеспечили юного Шастуна местом в одном из столичных лицеев, сборы к которому начались если не сразу, то через пару дней максимум. Еще через неделю Антон был полностью собран и уже стоял на крыльце, ожидая готовый экипаж. Маменька стояла рядом с ним, периодически приглаживая и так уложенные кудри. Отец тихо переговаривался с экономкой, птицы пели свои песни, а трава блестела от вчерашнего дождя и выпавшей росы. Прямо как в тот день. Рука Антона сжимала в кармане серебряные часы, поглаживая резьбу. Казалось, он столько раз держал её в руках, что мог бы с легкостью с закрытыми глазами перерисовать все досконально на бумагу. Пальцами он чувствовал легкое тиканье механизма, и холод серебра, который очень скоро нагреется. Вот заржала лошадь. Экипаж подъехал прямо к крыльцу, из него вышел здоровый мужик, который тут же подхватил вещи Антона и начал загружать их. Вот теперь уж матушка не выдержала и заплакала, сжимая руками лицо ненаглядного сына. Отец лишь холодно отцепил её от него, на прощание пожал Антону руку и пожелал хорошей дороги. Как только дверца захлопнулась за Антоном, только тогда он понял всю неизбежность ситуации. Сильнее сжав часы, Антон отвернулся от окна и уставился в одну точку, размышляя о будущем. Арсений проститься так и не вышел.

***

Шесть лет пронеслись незаметно. Антон уже не был тем неуверенным мальчиком, он был тем юношей, что уже вступил в лучшие свои года, приковывая к себе взгляды красавиц не только благодаря природной красоте, но и огромному росту. За пару лет из маленького щупленького Тошки вырос настоящий исполин, истинный граф Антон Андреевич. Однако в душе он оставался все тем же немного задиристым, немного скромным, а самое главное — добросердечным человеком, коим и всегда был. Закончив лицей, Антон сразу же направился в родное имение, которое ни разу не навещал за все года обучения. Тут же по приезде был устроен пышный обед, отец специально вынес из погреба бутылку хорошего вина, а матушка послала за лучшими сладостями в соседнее имение. Возвращение в привычную среду весьма обрадовало стариков-родителей, да и сам Антон был счастлив навестить их после такой долгой разлуки. Арсений Сергеевич покинул дом графов почти сразу после уезда Антона, это мальчик узнал из письма. К сожалению, куда он уехал, известно ему не было. Но он думал, что так даже лучше, по крайней мере для него. Несмотря на эти шесть лет, Антон точно понял, что он влюбился. Влюбился сильно, без памяти, до боли в сердце. Как бы ни старался он отвлечься, всюду преследовали его эти серые строгие глаза, всюду слышался шлейф его парфюма, всюду видел он его силуэт. От этой болезни не было лечения, поэтому Антон предпочел просто игнорировать. Игнорировать все иррациональные желания написать ему, извиниться, раскаяться, да сделать хоть что-нибудь, но всякий раз он отдергивал себя, заставляя смотреть правде в лицо. Это ненормально. Дома Антон провел месяц, постоянно бывая в разъездах или на охоте. После Антон на семейном ужине объявил, что подался юнкером в гусарский полк, как и всегда мечтал. К удивлению всех, эта новость была воспринята довольно спокойно: старые граф с графиней уже привыкли к сумасбродству сына, а старшая сестра, приехавшая в гости с мужем, просто молча отдала брату образок, чтобы он оберегал его все время. После ужина, Антон отправился в комнату, собирать вещи. У него было жуткое чувство дежавю, но уже ничего не могло испортить планов графа — слишком долго он к этому шел. Быстро управившись со всем необходимым, Антон решил проверить другие комнаты на наличие вещей, которые могли бы пригодиться. Обойдя весь дом, ноги сами привели его к маленькому кабинету, в котором всегда были задернуты шторы. Шастун долго думал, пиля взглядом обычную деревянную дверь, но все-таки, протянул руку и отворил её. Комната почти не изменилась: кровать, письменный стол, сундук, шкаф, все стояло на своих местах. Пройдя вглубь, Антон провел рукой по столу, и достал из кармана неизменные часы. Они до сих пор исправно работали, мерно выстукивая каждую секунду. Воспоминания заиграли яркими красками: вот они сидят рядом, разбирая карты древности, вот, Арсений Сергеевич достал для питомца редкую антикварную книгу — полностью на французском и повествующую об особенностях ведения боя. А вот тот самый день, когда Антон поцеловал его. Щеки загорелись, а руки лишь нежно погладили двух позолоченных воробьев. Тут внимание графа привлекло белое пятно под кроватью. Оно выглядывало из-под матраса и было очень похоже на какие-то бумаги. Антон подошел ближе, вытащил их из-под толщи ткани, и глаза его загорелись от удивления. На бумагах был он. Там были портреты, нарисованные пером. На нескольких рисунках был одиннадцатилетний он с больной ногой, обиженно отвернувшийся от родителей. Вот ему тринадцать, и он что-то усердно пишет в тетради. А тут танцует с сестрой. На нескольких портретах он читал книги, на каком-то был верхом, а на самом последнем маленький Antoine с восторгом держал в руках маленькие часики. Рука непроизвольно сжалась, комкая те самые важные бумаги, которыми всегда был занят его учитель, а на глазах навернулись слезы. Быстро взяв себя в руки, Антон спрятал рисунки к себе карман и вышел из комнаты, громко захлопнув дверь. Он просто не понимал, почему. Почему он все время молчал? Почему рисовал его и молчал? Антон чувствовал одновременно и злость, и обиду и какое-то необъяснимое облегчение. Забывшись, Антон совсем не ожидал увидеть мать, выходящую из его комнаты. Удивленно посмотрев на нее, он попытался было спросить, что она там делала, но она сжала его руку, остановив поток ненужных вопросов, и также тихо ушла. Зайдя в комнату, Антону сразу же в глаза бросилась бумажка, лежавшая у него на столе. Когда он уходил, её не было. Развернув маленький листок, Антон осел на кровать. Полежав так около десяти минут, он встал и начал судорожно ходить по комнате, растрепывая волосы ладонью. Потом он неожиданно остановился и бросился опрометью к столу и, схватив первый попавшийся лист и перо, начал быстро писать.

Обожаемый друг души моей, Матушка недавно оставила у меня ваш адрес, и вот спустя шесть лет я решился на письмо. Знайте, я ничего не забыл и ничего потерял. Абсолютно все воспоминания, связанные с вами, я нежно храню в своей голове, предпочитая забыть о собственных проблемах, нежели навсегда потерять мягкость ваших рук и свет этих волшебных лунных глаз. Бывало ли такое, чтобы две молчаливые души, такие непохожие, так подошли друг другу? Конечно, мы часто чувствуем одинаково, но даже когда мы ощущаем что-то по-разному, мы все-таки понимаем друг друга, хоть у нас нет общего языка. Нам не нужны слова, произнесенные вслух. Мы для этого слишком непонятны и загадочны. Должно быть, Господь смеётся, видя наше безмолвное действо. С каждым годом я люблю вас все сильнее. Сегодня вы мне дороже, чем вчера, год назад был дороже, чем два года назад, — не сомневаюсь, что это прекрасное движение будет продолжаться до самого конца. Я чувствую, что вы настоящий друг моей души моей и дороже для меня, чем сама жизнь. Никто никогда не сравниться с вами. Знайте, в тот день я поступил с вами совершенно искренне. Тот поцелуй, мой самый первый, был совершенно правдив, и не найдется в мире ничего преданнее и чище, чем моя дикая и грязная любовь к моему (надеюсь, что у меня есть некоторое право считать вас таковым) наставнику. Я не жду ответа, не жду признаний, но знайте, даже если вы возненавидите меня самой сильной ненавистью, даже если проклянете тот день, когда согласились стать моим учителем, даже тогда я не откажусь от любви к вам. Toujours a votre, Antoine.

***

До отправления полка оставалось около получаса. Юнкер Шастун, снова и снова перебирая свои пожитки, постукивал ногой от возбуждения. Вот уже совсем скоро исполнится его мечта — он станет тем, кем всегда восхищался. Наконец, собрав мешок, Антон вышел из штаба и направился к своей пегой Мавке. Он уже занес ногу, чтобы вскочить в стремя, как вдруг… — Antoine! Antoine Shastun! La lettre! — это кричал гусар, только что приехавший из города. Шастун удивленно посмотрел на конверт, но как только он заметил адрес отправителя, сердце его бешено забилось. Разорвав конверт без ножа, он счастливо смотрел на единственную строчку, выведенную идеально каллиграфичным почерком, который был только у одного человека.

Je t'ai toujours aimé, mon petit comte.