Ну и повезло ж тебе — крылья у тебя тёмные-тёмные!

      США не имел соулмейта. Да, крылья у него имелись, абсолютно идентичных у человека — нет. Не было настолько чёрных крыльев ни у кого, простые — были, а словно первозданной тьмы не было. А вторая проблема — редко у кого в крылья превращались руки, что, быть может, в наши времена проблемой не стало бы, а тогда — ещё какой, ведь меньше шанс на нахождение его.       Но страны живут куда больше. Покуда у них есть их территория, власть и народ, они живут. И, как удивительно оказалось, единственная вещь, которую визуализация страны изменить не может — эти самые крылья. Знак свыше, никак иначе.       Однако, ещё молодая самостоятельная страна-бывшая-колония и не беспокоилась о поиске своей второй половинки, как он думал — что та сама найдётся.       Самоуверенный, но это ему не мешало.       Разумеется, он считал, что о человеческом ребёнке с темнейшими крыльями напишут в газете, да только вот не нужен был Штатам соулмейт тогда. Быть может, как о сыне, он считал, Штаты позаботится, но вот о «любви-до-гроба» и «свадьбы» он все мысли отвергал.       Так что за глаза родственной души у него не было.

***

      Один раз США увидел достаточно тёмные крылья, но не настолько, чтобы быть темнее ночи, темнее его крыльев.       Увидел он эти крылья совершенно случайно у всегда-законного соправителя русских императоров и императриц — Российской империи. На обсуждении тот вошёл в состояние гнева, беспощадного русского гнева, и вскинул крылья. Те даже не были на руках, но уже уставший от сочувственных взглядов — «Надо же, нет родственной души!» — на секунду Штаты увидел что-то, напоминающее его Судьбу. Но он быстро откинул эти мысли, заперев их под строгим и глупым замком «бессоулмейтства» — детские предрассудки пока сохранились.       Правда, замки со временем ржавеют и превращаются в труху, металлическую пыль.

***

      Наконец, Штаты нашёл ребёнка-страну. Он был без флага, и, кажется, совершенно не понимал, где он находится. Говорил ребёнок на русском, но не на том, которым Штаты изъяснялся с РИ, как и не на более древних.       Странная доброта охватила его полностью. Этого малыша хотелось пригреть у себя и выходить его, чтобы не так шугался.

***

      Позже из разговора дитя он всё же смог вычленить немного информации: ребёнок устал от угнетения народа и хочет революции.       Да, Штаты мог использовать его в своих целях, но эту мысль он почему-то пресёк сразу. Было ли то началом проявления нежности к родственной душе? Кто знает, кто знает.       А ребёнок уже стал юношей, взращиваемый США, приобрёл хорошее образование на то время. Своим языком овладел он в совершенстве, равно как языком стран. Неплохо давался ему и английский.       Однако расставания час был уже близок: флаг начал проявляться, как и его имя.

Союз Советских Социалистических Республик

      И день настал, когда уже Союз вырастил свои крылья и выпорхнул к себе домой, забрав самодельный пистолет, с которым этим же днём начнёт пылать пламя Гражданской войны.       В народе-то давно уже ждут революцию. Непростое, правда, время: Первая мировая война, названная впоследствии войной, закончившей все войны. Жаль, никогда человечество так сильно не обманывалось, как сейчас.       Но пламя революционное разгоралось пуще с каждым днём.

***

      И оно вырвалось. Когда народ был готов, когда сам Союз государств стал готов быть независимым. Когда стал готов перечеркнуть царский род, когда был готов убить всех представителей династии Романовых, включая ребёнка.       И своего отца, которого он отцом и не считал. Это был тот, кто пытался убить своего убийцу. Нет, правда, когда будущая страна появилась в его доме, Империя пытался уничтожить этого ребёнка. Своеобразной местью стала смерть РИ последним.       Выстрел пистолета, того самого, что Советы сделал сам, и всё закончилось.

***

      О новой стране узнали сразу. О союзе стран, точнее сказать.       И народ верил в то, что под правительством без царя они будут счастливы. И территории неприкосновенно простирались под красным флагом. И, действительно, всё стало сначала неплохо для СССР.

***

      Собрания стран проводятся каждые две недели ровно в полдень по Лондонскому времени. На нём собираются страны Европы, США с Канадой и раньше там был Российский предок, ныне же будет его Советский потомок. Бывают здесь также Китай и другие азиаты, в основном собираются из развитых стран. Всё тут делятся некоторыми новостями, обсуждают мировую обстановку.       Новичок не может не заинтересовать всех, кроме одного.       Потому что этот самый один его знает.       Первое собрание прошло спокойно, Союз со своей политикой «социализма» заинтересовал всех. Разумеется, всех интересовал вопрос, как всё же СССР выучился на такого пока что относительно хорошего политика — никто же не знал, что его ребёнком ещё выходил США, воспитал из него хорошего человека и, сам того не зная, предрасположен к себе соулмейта.       Разве что сам «ребёнок» отнёсся на публике к своему «родителю», словно не знал, и знать вовсе не хотел.

***

      Холод. Нестерпимый, обжигающий. Ему так холодно, как не было никогда раньше. Кожа его постепенно приобретает цвет его флага, слезая, шелушась, а пока его тело — один сплошной оголённый нерв. Как же ему холодно. Ночь.       Жар. Закаляющий, после смертельного холода сначала показался ему спасительной оттепелью. Но как же ему жарко! Кожа его начинает функционировать. Сдерживать тепло, но того уже слишком много! Как же ему сейчас жарко! День.       Наконец, охлаждение. Кожа его работает нормально, как у любого человека. Как ему хорошо… Вечереет.

***

      Спустя время я приспособился ко сменённому флагу, к тому, что я стал страной. Я убил своего предшественника.       Я стал страной. Я стал вождём. Я построю лучшую жизнь. Я постараюсь. Нет, я сделаю!       Самоуверенный, но ему это не мешало.

***

      США, что для него оказалось внезапностью, желал от своего названного сына возвратной любви. Чтобы «отца» тот не игнорировал, чтобы любил и продолжал называть папой. Как же это стало привычно для него — любить и быть любимым! Словно то была родственная его душа.       Она была. Он был! У него был соулмейт.       И даже не надо было читать людские газеты. Как на ладони, всё абсолютно случайно появилось; но он выпорхнул, и был таков. И не признавал своего. Счастья ли, несчастья — какая разница? Хотелось.

***

      Кто бы рискнул назвать его идеологию ужасной, а методы её достижения ещё более ужасными, навлекал на себя вред и страх за жизнь. Или просто боязнь. Быть может, немилость будущей великой державы. А ещё это может быть равнодушие. Когда тебя захватит война и начнёшь погибать.       В конце концов, надо же ему с чего-то начинать. Или они сразу такими великими стали? Ему даже, вроде как, легче: довольно развито всё, люди, по крайней мере, не жалуются. Быть может, ему не договаривают. Быть может, он вообще плохая страна. А может, всё наоборот хорошо и только-только начинается для него.       Это странное чувство, пустота, разверзлось у него под сердцем. Это ли не… Отчаяние? Молодая держава ещё слишком человечек, маленький и несчастный, имеющий полный спектр человеческих чувств. Старые страны научились быть холодными, чтобы править. А он… Ему ещё расти и расти до их уровня, к тому же, с некоторой вероятностью не дорасти. Горячее сердце, холодные руки. И голова тоже горячая. Было бы наоборот, вышло бы что-то дельное, быть может, а так — ну никак не получается. Сожаление. Раскаяние.       В конце-то концов, это всё пора прекращать. Сможет он стать кем-то стоящим, если будет так ныть?

***

      Для США время летело незаметно, но каждый день был словно растянут, каждая секунда казалась минутой и так далее, но после окончания работы это всё казалось улетевшим. Каждый день длился долго, но одновременно — слишком слишком быстро уходил, улетал.       Когда это стало невыносимым, Штаты всерьёз подумывал застрелиться. Да, не выйдет, но разве попробовать не стоило? Каждая встреча с соулмейтом была глотком воды для него, но только для него. А тот не замечал. По юности отказался. Он был ещё силён, не нуждался в этих всех родственных душах, не был изголодавшимся по любви, так как стал одарён ею в детстве-юношестве.       Это ли не отчаяние? Ему предстояло много работы по ещё лучшему обустройству своего государства, а он думает о нём и не собирается работать над собой.       Уж Штаты-то должен понимать, какова цена вмешательства в дела не-своего соулмейта.

***

      Время всё летело незаметно, и подкрадывались «ревущие сороковые».

***

      Германия, будучи проигравшим в Первой Мировой, покорно принимал все наказания: урезал бюджет армии, работал на победителей, беды на горизонте, проще говоря, не виделось. Действительно можно было поверить, что эта война закончила все войны. Ан-нет, будет ещё одна. А потом ещё. И много-много после. Но пока что, вроде, мирно всё.       Отдыхаем, короче говоря. Отдыхаем, пока можно.       Когда появился новый оратор, всем в будущем известный, как вселенское зло, страны всерьёз его не воспринимали. Одним больше, одним меньше. А тот поднимался по лестнице, зная, что вскоре будет наверху. И стал.       Благодаря Британию за высокоморального солдата, спасшего ему, тяжелораненому немецкому солдату, жизнь.

***

      Ревущие сороковые грянули и на меня. Я вспоминаю это время с ужасом. Я чувствовал великую боль, но заключая пакт Молотова-Риббентропа, мы оба понимали, что это случится. Можно выставить это, как внезапное нападение, но для меня это оставалось фактом.       По крайней мере, я победил. В итоге, сквозь множество жертв, но смог. Мы смогли. Народ смог.

***

      Время летело, летело. Утекало, скорее лучше сказать будет.       Медленно, но верно Штаты налаживал отношения с разными государствами. Разными, стоит заметить. Старался наладить уровень жизни в некоторых, иногда — поддерживал отношения получше, иногда попросту поддерживал контакт. Старался он, как видите.       И да, после уже Второй Мировой отношения с его бешеным тоже улучшились. Если раньше было равнодушие, сейчас пришло приятельство. Вот так было. Вроде бы, всё неплохо.

***

      Потом началась космическая гонка — соревнование стран по покорению нового мира космоса. США тоже принимал в ней участие — в итоге Луна осталась за ним. А больше как-то и не хотелось говорить — мир погнался за техническим прогрессом. Это даже хорошо — вскоре, быть может, действительно будет мир во всём мире?       Стоило признаться, его вполне дружественная политика насчёт «красных» не нравилась особо никому. Потому что «этот», видите ли, бьёт иногда свой же народ.       Самому Штатам хотелось закрыть на это глаза, как и на всё остальное, и просто заключить «этого» в объятия и не выпускать несколько лет. Или просто обнять хоть немного — странам, только нашедшим своего человека, чувство это было понятно.       Да и что вообще происходит с «несчастным звёздным», тоже. Слишком на поверхности лежала эта болезненная привязанность, слишком сильно скрывал её Аме.       А если говорить серьёзно, то и время и вовсе ускорилось до невероятных значений.       Попытки в улучшение отношений с ним, да и само последующее улучшение, заставляло это всё вытекать на поверхность, вскрывать эту карту.       Иначе говоря, ловушка любви. Или родства. В конце концов, Штаты его воспитал, это тоже влияет.

***

      Время летело. Оно нещадно выбивало их часы вместе. Губительный процесс уже укоренился, но не окреп достаточно.       Их разговоры перетекали в более душевные, более личные. Они привыкали друг к другу заново, узнавая новые вещи, узнавая интересы. Иногда ссорились, но всегда рано или поздно примирялись. Словно какая-нибудь супружеская пара. На других странах показывались... Какие-то отстранённые отношения. Более холодные, более деловые.       А был уже тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год. Близится горе, скоро, совсем скоро.

***

      Он терпел боль — откуда та взялась, неясно. Последние года два болит уже. И ему вовсе не непонятно, как управлять страной. Нужно, чтобы народ был счастлив. Он знает, что, скорее, народ страдает, но ему становится как-то всё равно. Это потеря... Души?       Но, в любом случае, все тревоги его мира меркли перед их личными встречами. Странно он уже приоритеты расставляет — помирать, небось, скоро начнёт.       Вот и трещины уже пошли. Когда это он относился к своей смерти так равнодушно? Разве что его одного оставлять не хочется, но он сильный, он справится. С ним же справился, с первым его уходом.       Как жаль, что он совсем не думает о том, что в первый раз он мог надеяться на встречу с ним.

***

      По всем традициям драм, последний разговор не заставляет себя ждать. Удивительно, как незаметно пролетело время. А, может, и не удивительно.       Это было время откровений. Какие-то неважные секретики, не касающиеся государства. Так по-человечески. Самое то, что было нужно им обоим. Некоторые секреты было нужно уже раскрывать, некоторые же невозможно держать неизвестными — разгадали уже их тайну, только подтвердить осталось.       После такой беседы, снявшей некоторые оковы их душ, США приглашает Союза на танец. СССР же включает старый граммофон и ставит вальс.       Они танцуют, то легко порхая с места на место, то грузно ступая по линолеуму. Они обращают свои руки в темнейшие крылья, испытывают истинное счастье и радость.       Штаты понимает, что вся предыдущая холодность была из-за непонимания. Советы осознаёт свою ошибку. Вечер утопает в нежности, оба комком из конечностей засыпают на столь неожиданно мягком диване.       На утро остаётся лишь прах и пыль. Одни крылья раскололись, другие рассыпались.       Как удивительно — за те часы он стал ему роднее семьи.

***

      Аме добирается домой. Он не знает как очутился там у себя, но старается собраться. Надо же как-то свою страну улучшать.       Помнит он только одно — его крылья опали на выходе из этого дома. Теперь никого нет. И не будет уже никогда.       Придётся жить без крыльев — поначалу непривычно, что нельзя их раскрыть и полететь. Пешком идти надо теперь — и так всю оставшуюся жизнь.