AMORE DIPENDENZA MORTE
23 июля 2021 г., 21:29
Примечания:
любовь зависимость смерть
Горацио - друг Гамлета.
Любить свыше меры - кощунство.
Глупо ли отрекаться от любви? Конечно да. Это как бежать от смерти: наивно и бесполезно. Все равно рухнешь в ее объятья. Так и любовь, сколько не зарывайся головой в песок, она все равно укусит, если не за шею, то за попу. Но, если это неизбежно, то стоит бояться? Возможно, немного. Люди боятся обрести и потерять. Чувства прошли, возлюбленный умер, измена или ссора, все это в итоге приведёт к концу. Даже самые красивые истории имеют свойство заканчиваться. К 23 годам Чимин прочитал огромное количество трагичных романов и пьес и не меньше поставил на сцене. Он убедил себя, что не хочет, как в книгах: жертвенно и безумно. Он хочет спокойно и уютно, пройти со своим человеком через всю жизнь, построить маленький семейный мир с творческими днями и приятными, тихими вечерами. Он не стремился скорее встретить свою половинку, не искал ее по миру и даже не представлял образ в голове. Не важно, девушка или парень, старше или младше, с длинными ногами или кудрявыми волосами. Важно, чтобы рядом с этим человеком было спокойно и тепло. Потому что сам Чимин был очень домашним и тихим парнем. Нет, не застенчивым, просто немного интровертным. Но была у него одна особенность. Когда он выходил на сцену и вживался в роль Горацио или Молчалина, то становился самым ярким прожектором в театральном зале, даже если играл не главного героя. Может быть, “особенность” не совсем уместное слово, наверное, это талант. Чимин был действительно талантлив. Когда начинали работу над спектаклем, когда репетировали, когда до выхода оставалось не больше десяти минут, он волшебным образом выключал Пак Чимина и становился точной копией своего героя. Если Гамлет и Полоний могут стоять за кулисами и обсуждать вечернюю попойку в клубе, то Горацио думает лишь о смерти безумной и нежной Офелии, и на вопросы однокурсников отвечает стихами: “Кто ты, что посягнул на этот час И этот бранный и прекрасный облик?” Друзья и руководители сначала удивлялись, думали, что это напускное, но вскоре свыклись, осознав, что этому молодому человеку просто необходимо быть другом датского принца, чтобы убедительно сыграть его на сцене. Со временем даже начали перенимать эту его странность: “Ушел — и не ответил. Ну что, Горацио? Дрожишь и бледен? Пожалуй, это не одна фантазия?” В “Эросе” лучший виски с колой, - смеются. Чимин уже давно не обращал внимания на колкости, его много раз просили описать, что он чувствует на сцене. Он каждый раз говорил, что испытывает все то, что и его герой. Многие на это лишь усмехались и даже не представляли, насколько парень был честен с ними. Он переживал все: любовные ласки, смертельные ранения и предательства. Если смеялся, то искренне, если плакал, то навзрыд. Но никогда эти эмоции не покидали стен театра. Как только Пак снимал костюм, смывал грим и заныривал в свои любимые свитера крупной вязки, он становился прежним, тихим и задумчивым. Пару лет назад он поймал себя на мысли, что не стремится найти любовь потому, что все наслаждение и муки от нее он получает на сцене, когда живет не своей жизнью.- - -
Чимин учится на четвертом курсе высшей школы искусства театра. Осталось полтора года и он сможет называть себя профессиональным актером. Но определяет ли наличие диплома способность человека к ослепительной игре на сцене? Нет, конечно, нет. Парню много раз говорили, что его талант не нуждается в подтверждении. Но так думали не все. Мать Пака была уверена, что без “корочки” он лишь мелкий актеришка, а вот после окончания вуза сможет стать великой звездой. Она очень надеялась, что его позовут сниматься в кино. Где много денег и бешеная популярность. Все слова сына о том, что он будет играть только на сцене, она пропускала мимо ушей. Ведь в телевизоре богатство и успех, а в театре хлопки ладонями и верная смерть таланта. Обучение в театральном это не только постоянные репетиции и спектакли, но и обычные пары. Родной язык, сценическая речь, философия и отечественная и зарубежная литература. Это расписание на сегодня, 4 пары. Последние две нравились Чимину очень сильно. Там всегда можно было поспорить с преподавателем или одногруппниками, подтвердить свои догадки или узнать что-то новое. После сценической речи все ребята разбрелись на обед. В столовой всегда ледовое побоище в это время, поэтому Чимин покупает еду заранее и обедает где-нибудь на улице, если тепло, или в пустующей аудитории в морозы. Во дворе сильный ветер, а на парне только свитер, поэтому он решает засесть в кабинете на втором этаже. Там много столов, большие окна и тишина. Чимин садится за третью парту к окну и смотрит на проезжающие по асфальту машины, на спешащих куда-то людей и на маленькие ссоры у магазинов. На свой бутерброд он не смотрит, заученными движениями вскрывает контейнер и подносит еду ко рту. Он наслаждается одиночеством. - У вас здесь занятие? От разглядывания улицы его отрывает хриплый, немного шепелявый и проникновенный голос. Чимин медленно поворачивается к источнику и видит перед собой невысокого мужчину средних лет, в тёмно-синем клетчатом костюме-тройке, со стройными ногами и медными волосами. Студент аккуратно прожёвывает хлеб и отвечает: - Нет, я просто пришел пообедать, в столовой очень много людей, - лицо невольно хмурится, - но я уже ухожу. - Вы еще не доели, - мужчина кивает головой на только начатый бутерброд, - сидите, я не буду вам мешать. Он снимает с себя пиджак, вешает его на спинку стула, бесшумно садится за преподавательский стол, и в его руках раскрывается книга. Чимин благодарно кивает и опять отворачивается к окну. На удивление, присутствие этого человека не напрягало, не смущало и как будто даже не ощущалось. Пак вспоминал, что не один в аудитории только тогда, когда слышал тихий шепот перелистывания страниц. Он повернул голову к преподавателю и его начал рассматривать. Толстую книгу он держал одной рукой, придавливая страницы длинными и бледными большим пальцем и мизинцем, вторая подпирала голову и немного сминала уложенные волосы. - Можно спросить? - он сказал очень тихо, но эхо пустой аудитории донесло сообщение получателю. Преподаватель дочитал глазами до логического завершения предложения, посмотрел на Чимина и ответил: - Да. - Что вы читаете? - “Поющие в терновнике”. - Это о любви? - Да, - мужчина как-то тяжело вздыхает, бросает взгляд на книгу, потом возвращается к Чимину и добавляет, делая акцент на второе слово, - о запретной любви. - Как “Ромео и Джульетта”? - Скорее нет, - он продолжает лекторским тоном, - эти произведения объединяет трагичный финал и наличие серьёзных обстоятельств, мешающих любви, но если у Шекспира это семейная вражда, то у Маккалоу - Бог. - Он выгоняет влюблённых из рая? - После их греха, врата рая навсегда для них запечатаны, - он тихо усмехается, - отец Ральф - католический священник, для него обязателен целибат - это безбрачие и целомудрие. Но Ральф влюбился в девушку и несколько раз нарушил установленные церковью правила. - Если любил и уже нарушил правила, то почему финал трагичен? - с искренним интересом спрашивает Чимин. - Он выбрал Бога, - мужчина ненадолго задумался, а потом с некой иронией произнес, - или служение в сане кардинала. Он ушел от любимой женщины, но не знал, что перед этим зачал ребенка. Их сын вырос и тоже стал священником, но погиб. Мэгги - так зовут героиню, лишилась всего, что связывало ее с возлюбленным. - Получается, Бог забрал у нее двоих любимых мужчин. - Вы правы, на долю этой женщины выпали немалые страдания, признаюсь честно, Мэгги не вызывает у меня симпатии, но она не заслужила то, что получила в итоге. Каждый достоин любви, - он кивнул, как будто убеждал в этом сам себя, - хотите, я прочитаю вам свой любимый момент? Чимин удивился, но лишь согласно закивал: - Да, пожалуйста. Преподаватель быстро открыл нужную страницу, потому что точно запомнил, в какой именно части книги находится миф о терновнике. - Есть такая легенда – о птице, что поет лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете, - его глубокий, тихий голос заставляет Чимина прикрыть глаза и вслушиваться, рисуя в голове картинки. - Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип, - мужчина иногда останавливается, делая логические паузы или наоборот, выделяет слова, акцентируя на них внимание. - И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания, - он закончил и посмотрел на Чимина, который только после небольшой паузы открыл глаза. - Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания, - шепотом повторяет студент, как будто пробует эту мысль на вкус. Ни для кого не секрет, что за все в жизни нужно платить, что белая полоса сменяется черной, иногда смешиваясь в серый. За добро не всегда платят добром, но за зло точно наказывают. И как правильно это звучит. Чем больше хочется получить, тем больше нужно отдать. - Я согласен с этими словами. - Я тоже. Ведь чем больше хочется получить, тем больше нужно отдать. Чимин немного удивляется тому, что мужчина просто взял и озвучил его мысли. Это было так необычно, но очень интересно. Интересно, как у людей мнения сходятся. Тут либо великие умы, либо оба дураки. Пак хочет верить в первое. Они молчат. Тихо сидят и смотрят друг на друга, не изучающе, не пытливо, а просто смотрят. И ни одному из них не хочется говорить или шевелиться. Каждый из них купается в собственных мыслях, их грудные клетки мерно вздымаются, а глаза иногда бегают от лица к макушке и обратно. Почему-то очень уютно. Но у всего есть конец, помните? В дверь стучат, в проеме появляется чья-то голова, и писклявый голос убивает маленький мир спокойствия, созданный этими двумя в шумном учебном заведении: - Извините, здравствуйте, а занятие 9 группы здесь будет проходить? Мужчина отрывает глаза от Чимина, тяжело вздыхает и обращается к студенту в дверях: - Да, через пару минут начнем, я сам впущу вас. Парень только кивает и закрывает за собой дверь. Момент упущен, атмосфера нарушена. Но оба ощутили бесконечное умиротворение от диалога и нескольких минут молчания. - Теперь я точно должен идти, - встает со стула Чимин, - мне было очень, - он ненадолго остановился, слегка помычал, думая, как правильно выразить свои эмоции, - интересно и приятно с вами пообщаться. Преподаватель ответно поднимается, проводит взглядом Чимина до дверей, и когда тот оборачивается, чтобы кивнуть на прощание, он говорит: - Это взаимно, - опять тихо-тихо, но Пак услышал, как будто между ними не было расстояния в целый кабинет. Он лишь легко улыбнулся и закрыл за собой дверь. Мужчина сел на стул и, глубоко вздохнув, прикрыл ненадолго глаза. - Это взаимно, - шепотом.- - -
Преподавателя по литературе срочно вызвали на какую-то очень важную конференцию. Группу Чимина должны были отпустить домой, но в последний момент решили поставить замену. Ребята, которых лишили возможности поскорее свинтить домой, громко возмущались, сидя в аудитории. Чимин опять разместился у окна и равнодушно наблюдал за происходящим на улице, солнце начинало прятаться за домами, а люди все так же топали по тротуару. В стекле студент видел свое отражение. Молодой парень с блондинистыми волосами, которые слегка шевелятся из-за ветра, проникающего в оконную щель, светлой кожей и крупными темными глазами. Он одет в очередной вязаный свитер непонятного цвета, серобуромалиновый в крапинку. Матушка называла это “бабушкиной модой”, но Чимина никак не смущал его стиль, он носил то, что удобно и хорошо греет. Он отводит взгляд от своего отражения и фокусируется на маленькой собачке, которая скачет вокруг девочки, пытаясь на нее запрыгнуть, а та лишь громко хохочет. Пак не может слышать, но по тому, как ее глаза сощурились, а рот открылся, он очень хорошо представил этот звук. Только вот неувязочка какая-то , вместо девичьего смеха он услышал бархатистое и низкое: - Здравствуйте, студенты, я сегодня проведу у вас пару по отечественной и зарубежной литературе. Меня зовут Мин Юнги, можете обращаться ко мне по имени или “профессор”, я рад возможности работать с вами. Слышатся довольные приветственные речи и возгласы. Чимин впивается глазами в силуэт преподавателя и ищет его взгляд. А когда находит, чувствует что-то необъяснимое, новое. А новое пугает. Поэтому студент быстро отворачивается обратно к окну и закусывает ноготь на большом пальце. Раньше успокаивало, сейчас тоже, вроде, помогает. Но вновь прозвучавший голос профессора пустил разряд тока по телу парня. Что это? - Я посмотрел вашу программу, через пару месяцев вы будете ставить “Ромео и Джульетту”, меня попросили освежить это произведение в вашей памяти, - мужчина оглядывает всех студентов и только на одном блондине задерживается чуть дольше, чем стоило бы. Когда он вошел в аудиторию, буквально врезался взглядом в парня, который сидел у окна и чему-то мечтательно улыбался. Его лицо выглядело таким красивым и правильным с этой улыбкой. Юнги почему-то стало больно, когда уголки губ младшего опустились вниз. Что это? Мин молчаливо разложил какие-то бумаги по столу, взял в руки тоненькую книжку и начал вещать. Рассказывать про историю создания произведения, его проблематику, немного о критических статьях. Все это время профессор поглядывал на третий ряд, где сидел он. Но ему ни разу не удалось увидеть его глаз, они были обращены к окну. - Что есть любовь? - зачитывает преподаватель, смотря то в книгу, то куда-то в стену за студентами. - Безумье от угара, Игра огнем, ведущая к пожару. Воспламенившееся море слез, Раздумье – необдуманности ради, Смешенье яда и противоядья, - он чувствует на себе десятки взглядов, но только от одного бросает в жар, он смотрит своими большими и выразительными глазами, которые почему-то блестят. И этот блеск такой волшебный и манящий. Сердце Юнги пропускает пару ударов, когда блеск обращается в мутные капли, стремящиеся к подбородку. Он плачет? Из оцепенения выводит шепот студентов на задней парте, они обсуждают какой-то реферат по философии. Когда Мин поворачивает голову обратно, видит, что блондин снова уткнулся в окно. - Это слова Ромео. Я знаю, что распределение происходит ближе к делу, но как вы думаете, кто из вас сыграет эту роль? Студенты переговариваются, а потом несколько голосов сразу произносят: - Субин или Чимин. - Хорошо, - профессор согласно кивает и продолжает, - Субин, Чимин, вы главные претенденты, расскажите мне, как вы понимаете слова Ромео, согласны ли вы с ними? Первым отвечает высокий парень с длинными черными волосами, завязанными в пучок: - Я не согласен, любовь состоит не только из страданий, а именно ими пропитал свои слова Ромео, я считаю, что нужен контраст. Где наслаждение таким прекрасным чувством? Чимин резко поворачивает голову в сторону парня и говорит недоуменно: - Субин, о каком наслаждении речь? - его лицо вытягивается в негодовании. - Их любовь трагична и запретна, они мечутся между своими семьями, которые слепо воюют друг с другом. Эти влюбленные подростки просто не могут насладиться прекрасным первым чувством, потому что буквально сидят на пороховой бочке, - наверное, он говорит слишком эмоционально, и жесты его грубы, но слова одногруппника сильно задели Пака. - Каждый тайный разговор, каждое касание могут привести к краху. Они боятся, эти дети очень сильно боятся, поэтому любовь для них - огонь, ведущий к пожару, а не согревающий душу костер. - Чимин произнес это так быстро, что даже дыхание сорвал. Закончил он цитатой: “Я потерял себя, и я не тут. Ромео нет, Ромео не найдут.” - Чимин, ты слишком усложняешь, это просто влюбленность, есть много историй тайной любви, но даже они пропитаны хоть каплей приятных впечатлений, а эт- - Нет, Чимин прав, - прерывает преподаватель. Значит, его зовут Чимин, так приятно звучит, ласкает слух и душу. - Эта пара и на секунду не могла расслабиться из-за окружающей их вражды. Ситуация между семьями была настолько ужасной, что этим молодым людям оказалось проще себя убить, чем попытаться признаться в своих чувствах родным, - он видит, что блондин согласно кивает на его слова, и легкая улыбка сама напрашивается на губы, профессор ее не сдерживает. Юнги еще что-то рассказывает, цитирует Джульетту и так же опрашивает девушек, которые могут исполнить эту роль. Вообще, Мин не старый, ему всего 35, но когда он слушает слова этих детей, когда вникает в суть их мыслей, он понимает, что в свои 20-25 думал совсем иначе. Он был строг к каждому герою, старался его понять и найти объяснение любому действию. А эти студенты смотрят совсем под другим углом. Вовсе не значит, что они делают что-то не так, просто это сильно отличается от опыта Юнги 10 лет назад. Он завершает занятие. Студенты начинают расходиться, Мин перебирает бумажки, проверяет свое расписание на завтра и список дел на сегодня. Когда в аудитории становится тихо, он встает со стула и собирается уходить, но замечает Чимина. Тот сидит тихо, неподвижно, рука поддерживает голову, а глаза устремлены на Юнги. - Вы хотели что-то спросить? Хотел ли? Он понятия не имеет, почему до сих пор не ушел. Как будто все силы разом покинули его, и он просто был не в состоянии соскрести себя со стула. - Я-я, не знаю, почему не ушел, - решил сказать правду. Юнги смотрит на него и сам в себе путается, как клубок ниток или самые непослушные наушники. Почему так хочется подойти к нему? Чувствуется острая необходимость сократить расстояние между ними. Он поддается своему желанию прежде, чем успевает подумать. Мин садится за парту перед Чимином и разворачивает туловище в его сторону. - Профессор, могу я спросить? - Конечно. - Почему вообще существует понятие “запретная любовь”? Мы ведь не выбираем к кому чувствовать влечение и тягу, за нас это решает сердце, судьба, Бог, если угодно. Если выбор зависит не от нас, то почему иногда это чувство считают неправильным? Если это любовь между богатым и бедным, молодым и старым, безумно красивым и не очень привлекательным. Вы знаете, почему так происходит? - его голос дрожит, в глазах опять блеск, но он очень внимательно вглядывается в лицо профессора. Ждет. Юнги хочет дать точный и успокаивающий ответ на все его вопросы, но он сам не знает почему. Потому что жизнь несправедлива? Наверное. Но это мальчишка явно ждет от профессора и кандидата наук какого-то более содержательного ответа. - Ох, Чимин, - он видит, как слеза катится по щеке младшего и ему огромных усилий стоит не поднять руку и не стереть ее, - я боюсь, что никто не знает причин. Мы живем в сложном мире, где далеко не все зависит от нашего желания. Есть обстоятельства, люди, случайности, которые не позволяют влюбленным быть вместе. Ужасно это говорить, но далеко не все смогут быть счастливы. И ни один человек, до самой смерти, не знает, входит ли он в этот процент обреченных. Нам остается только ждать и верить, что судьба благосклонна, а если счастье пришло, то мы должны приложить все свои усилия, чтобы удержать его. Чимин знал, что даже такой умный человек, как Мин Юнги, не сможет ответить на все его вопросы. От этих его слов что-то сильно сжалось внутри, он даже почувствовал физическую боль и схватился за свитер в области груди. Было очень больно, как будто все эти слова были адресованы ему, как будто он тот самый обреченный, как будто его тоже тянет к тому, к кому тянуться нельзя. - Вы бы хотели сыграть Ромео? - неожиданно. - Да, очень хотел бы, но роль отдадут Субину, - он сказал это так, как будто на все сто уверен в словах. - Почему вы так решили? - Каждый раз так происходит, мы вдвоем готовимся на главную роль, но всегда выбирают его, - он говорит спокойно, в голосе нет тоски или обреченности. - Могу я сказать, что думаю? - Да, пожалуйста. - Из того, что я слышал сегодня, вы больше подходите на роль Ромео, мне показалось, что вы знаете, о чем говорите, будто понимаете этого несчастного мальчика лучше других. Я не видел вас на сцене, но уверен, что вы бы справились, - его рука вдруг оказалась на ладони младшего, он вспотел за секунду, в места, где их кожа соприкасалась, вонзили тысячу маленьких иголочек. Он держал руку всего пару секунд, а казалось - вечность. Юнги почувствовал, как Чимин начал дрожать, и быстро убрал руку. - Извините, я не должен- Но он резко обрывается, потому что Пак сжал своей ладошкой его пальцы и не хотел отпускать. - Профессор? - Ч-что? - прозвучало как-то очень неуверенно, но ситуация обязывала смутиться. - Я чувствую что-то очень странное, - он говорит почти шепотом. - Что вы чувствуете? - Почти непреодолимое желание обнять вас, смять своими губами ваши, обхватить руками шею и уткнуться носом в плечо. Мне очень хочется расцеловать ваши прекрасные пальцы и скулы. А потом забраться к вам на колени и сидеть очень долго и очень тихо. Профессор, пожалуйста, скажите, что я сошел с ума. Юнги понимает, что каждое слово этого мальчика отзывается в нем сумасшедшим желанием. Желанием осуществить все, о чем он сейчас говорил. Так хочется, что зудят все части тела, о которых говорил Чимин, колени, скулы, пальцы и особенно губы. Они не просто зудят, они горят, так сильно пылают, что норовят расплавиться. - Чимин, вы вменяемы, но нам не стоит эт- Знаете, почему он не договорил? Потому что не сдержался. Потому что сам не верил в свои слова. Как это не стоит? Если все тело изнывает от тяги к этому мальчику, если поцелуй кажется единственным способом спасти свои губы от ожога. Он подается вперед, рукой притягивает Чимина к себе и припадает к его губам своими. Это так странно. Очень горячо. Есть баланс, студент распаляет его только больше, но он же и спасает от огня, не давая сгореть заживо. Это больно и приятно одновременно. Как будто в этом движении спасение, наказание и вся жизнь. Воздуха не хватает, но лучше задохнуться, чем позволить себе отпустить своего спасителя. Только он выведет из горящего леса, только он спасет от смерти. И он спас, теперь губы горят не от дикого желания, а от приятного покалывания, когда Чимин сминает их своими. Господи, просидеть бы так всю жизнь. Но мы помним, что все хорошее когда-нибудь заканчивается, как и кислород в легких, как и этот поцелуй. Они утыкаются лбами и очень-очень тяжело дышат, жадно хватая воздух. - Профессор? - Мм, - это все, на что его хватило. - То, что мы сделали, запретно? - Определенно точно. Но все мы знаем, что запретно и сладко идут рука об руку с сотворения человечества. Все началось тогда, когда Ева не выдержала и поддалась искушению, а мы все ее дети. Так что можно считать, что это у нас семейное.- - -
Они не хотели расставаться. Даже не так, они не могли расстаться. Какая-то магическая сила держала их на том же месте. Занятия давно закончились, стало тихо не только в здании, но и во дворе. В этой большой и уже темной аудитории они много говорили и не меньше молчали. Сидели совсем близко, делили кислород, смотрели друг на друга, по сторонам, куда-то в темноту. Сейчас Юнги положил свою медную макушку на чиминово плечо и что-то тихо шептал младшему в ключицу, кажется, стихи:“Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.”
- Это русский автор, Есенин? - голос немного охрип от долгого молчания, поэтому прозвучал как-то утробно. - Да, это начало его поэмы “Черный человек”. Опять молчат. Сквозь плотный свитер Чимин все равно чувствует опаляющее дыхание Юнги, от этого становится так непонятно хорошо, что он чуть не стонет, когда горячий воздух просачивается через крупную вязь ниток. Пак осторожно поворачивает голову и целует преподавателя в висок. Тот застывает и перестает дышать. Чимин шагает пальцами по плечу старшего, по его шее и добирается до гладких волос, пальцами он начинает крутить виточки, слегка ерошить прядки, а потом всю ладонь зарывает в эту притягательную медь и аккуратно массирует кожу. Теперь Юнги дышит, коротко и часто. Студент не останавливается, губами он переходит от виска к скуле, обводит сначала сухо, потом немного мокро, целует, иногда просто мажет. - Чимин, кто-нибудь может войти, остановитесь, - а внутри умоляет ни за что не прекращать, просит не останавливаться даже под дулом пистолета, не то что от угрозы быть пойманными. - Профессор? - Мм? - Можно я вас поцелую? - спрашивает он куда-то в нижнюю часть скулы, где продолжал выстраивать созвездия. Ну что за глупый ребенок? Его просят остановиться, а он заходит еще дальше. Как Юнги должен отказаться от этого? Он старше и умнее, ответственность за слабость на нем, но, черт, как же он хочет согласиться. Как не хочет глупо бояться. Чего он боится, спросите вы? Очень многого и сразу. Но в первую очередь боится своих чувств. Он знаком с этим мальчиком меньше суток, но уже бесконечно сильно к нему привязан и зависим от всего, что тот делает. Это звучит дико опасно. Потому что есть те самые обстоятельства, которые делают его чувства запретными. Господи, как же много между ними преград. Возраст, больше десяти лет. Статус учитель - ученик. За такие отношения сразу увольняют, еще и с позором. Гендер. Оба парни, это делает их влечение еще более греховным. Юнги не верит в Бога, нет, но судей и на земле хватает. Но знаете, что он делает? Правильно, согласно мычит и блаженно стонет от мягкости на губах. Что же этот парень делает с ним?! Ничего такого, чего бы не делал с Чимином Юнги. Мальчик, который только “играл” в любовь, наконец ощутил настоящие тепло и трепет рядом с другим человеком. И было это вне стен театра. Он совершенно не понимает, что с ним происходит. Любовь с первого взгляда, чтоб ее? А может быть, те самые уют и тишина, которые они строили вдвоем, так сводили с ума? Каждым своим поцелуем, каждым прикосновением Чимин старается унять внутри желание. Желание срастись с этим человеком, вплестись в него лентой и никогда не покидать. Каждым своим движением он старается показать, насколько беспомощен перед Юнги. Он не может сделать ничего, без его разрешения. Как же он слаб. Как слабы они оба. Юнги готов поклясться, что продал бы душу за вечность этого момента. Но. Слышатся чьи-то шаги за дверью. Стук каблуков. Он быстро отстраняется от чиминовых губ и упирается взглядом в дверь. Ручка опускается, внутрь заходит охранник. Сердце ухает в пятки, а колени начинают дрожать. Почему же так страшно-то. - Профессор Мин? - охранник щурится и пытается разглядеть лицо в темноте. - Да, мы со студентом обсуждали научный проект, - быстро сочинил какую-то правдоподобную ложь, - мы сильно задержались? - Уже почти одиннадцать, я делал вечерний обход. Глаза округляются, а разум отказывает: - Заработались, не заметили, - он очень старается сделать свой голос менее удивленным. И правда. Не заметили. Они просидели тут почти пять часов. А он буквально не ощутил их. Все, что они делали, было так правильно (он пытается убедить себя в этом, поверить в то, что они не сделали ничего дурного) и не спеша. - Чимин, давайте собираться, думаю, нам пора уходить, - он смотрит в глаза студенту и опять видит слезы. Кому отдать почку, чтобы этот ребенок больше не плакал? - Я пойду, вы тогда на выходе ключи от кабинета сдайте, хорошо? - Да, спасибо. Дверь закрывается, глухие шаги стихают. Юнги обращается всем телом к Чимину, теперь уже не сдерживает свои руки и стирает слезы. - Я-я, - всхлипывает и ревет в голос, - я не хочу от вас уходить. Черт. Он буквально с языка снял все то, что чувствовал Юнги. - Мы пойдем вместе. - Но нам все равно придется расстаться сегодня, - он сильно сжимает рукав юнгиева пиджака. И от этих слов обоим стало невыносимо грустно, так, что сердце обмотали и сжали бечевкой, а на шею петлю повесили. - Если я скажу, что не расстанемся, ты перестанешь плакать? - даже не заметил, как легко забыл о формальном обращении. А Чимин лишь быстро-быстро закивал, еще сильнее хватаясь за рукав. Они совершенно не понимают, что делать. Как теперь избавиться от этого скребущего чувства одиночества, которое настигает в моменты, когда они перестают касаться друг друга? Как объяснить вам зарождение такой сильной привязанности за один день? Я не знаю, я сама бы не поняла, если бы не видела своими глазами. Это восхищает и пугает одновременно. В такие моменты думается, что лучше не любить. Не хочется любить так, чтобы быть слабым и уязвимым без внимания своего человека. Чимин не хотел как в книжках, чтобы жертвенно и пылко? Он получил еще лучше. Это даже любовью не назвать. Болезнь. Точно. - Я болен вами, профессор, - прошептал Чимин на ухо, он крепко обвивал руку Юнги, пока они шли по темной и безлюдной улице. - За день я стал самым сильным наркоманом, Чимин. Куда шли, не знали. Главное, что вместе.- - -
Юнги привел его к себе домой. Потому что было поздно, потому что разойтись не получалось, потому что больше некуда. Они зашли в дом чуть больше получаса назад. Чимин осторожно ступал по полу и старался дышать через раз, чтобы мужчина не передумал и не выставил его за дверь, как блохастого щенка. Он ведь не догадывался, что Юнги не смог бы. Мин переодел его в какие-то свои вещи. Черную огромную футболку, которая пахла кондиционером и немного табачным дымом, и свободные серые шорты до колена. Он положил его в своей комнате на большую кровать. Сам он спать не планировал, просто не смог бы, даже если сильно бы захотел. - Профессор? - он получает вопросительный взгляд. - Посидите со мной, пока я не усну, пожалуйста. И Юнги сидит, долго и тихо, на самом краешке собственной кровати. Держит мальчика за руку и очень осторожно дышит, чтобы случайно не спугнуть приближающийся сон Чимина. Младший закрывал глаза на несколько минут, а потом испуганно распахивал, сжимая руку. Он очень боялся, что Юнги не будет рядом. Глупый. Ты так крепко хватаешь его за рукав, так жалобно просишь не бросать, что он не сможет. Юнги уже понял, что много чего не смог бы сделать по отношению к этому ребенку, особенно, если это заставит его прекрасное лицо исказиться тоской и слезами. Чимин засыпает, тихонько сопит под нос и иногда дрожит ресницами. Профессор сидит еще какое-то время, гладит пальцами его бледную кожу, заправляет светлые волосы за ухо и смотрит. Просто смотрит, как один молодой парень спокойно спит в его кровати, как доверительно сжимает его пальцы и немного хмурит брови. Что же это? Я не знаю, и Юнги тоже не знает. Он осторожно встает с кровати, целует мальчика в лоб нежно и невесомо, а потом выходит из комнаты. Он не закрывает дверь, чтобы видеть. Чтобы, сидя на кухне, видеть его лицо и спокойный сон. В доме очень темно и тихо, горит только подсветка у плиты, и иногда гудит холодильник. Мужчина поджигает сигарету, впускает в легкие разрушительный дым и закрывает глаза. Он не знает, к кому обращаться, к Богу или к Черту, он просто хочет найти ответ, понять себя. Он сказал, что стал наркоманом за день, и не соврал. Он мгновенно перепрыгнул на 4 этап зависимости - физическую. Когда понял, что отсутствие улыбки на его лице причиняет ему настоящую боль. Когда ноги сами несут к Чимину, чтобы не было между ними и метра, когда губы готовы лопнуть от жара без поцелуя. Что это? В психологии это называется "любовная зависимость". Все идет из детства, в котором вы были лишены любви совсем или получали ее слишком мало. С каждым годом эмоциональный голод лишь усиливается и перерастает в чувство беспросветного одиночества и тоски. Поэтому, когда на вашем пути возникает человек, который хоть немного заполняет "марианскую впадину" в вашей душе, вы очень сильно привязываетесь к нему. К тому, кем он вас делает, что заставляет чувствовать. Тут-то и рождается страх, ужас и агрессия ко всем, кто не он. Без слов, действий, прикосновений или банального присутствия этого человека рядом, та тоска, с которой вы жили несколько лет до этого, начинает распирать изнутри. Она кажется невыносимой и неконтролируемой, и нет абсолютно ничего, что могло бы отвлечь вас от этого состояния. Вы погружены в мысли о своем человеке, вы мечтаете о встрече и придумываете сценарии, вы срываетесь на каждого, кто отвлекает вас от этого занятия. И приводит это все к тому, что только с одним человеком вы счастливы, только рядом с ним можете испытывать положительные эмоции. И это очень страшно, потому у всего есть конец. И это именно тот случай, когда слова "я без тебя не смогу" являются правдой. Жестокой и грубой, но правдой. Без него ты не видишь света, смысла в жизни, просто существуешь. Именно в такие моменты происходит смерть души и медленное разложение тела, потому что люди стараются заменить человека - наркотиком, алкоголем, никотином. И они действительно получают то, к чему стремятся. Под кайфом можно испытать долю того счастья, которое жило в тебе, от внимания нужного человека. Но и действие наркотиков тоже заканчивается, за ним уходит и мнимая эйфория. И с каждым разом ты увеличиваешь дозу, чтобы продлить эффект, но получается все наоборот. С дурью только так: чем больше - тем меньше. И будешь ты гнаться за минутами, а потом секундами удовольствия, пока в один момент не вберешь в себя слишком много и не умрешь. Юнги 35, он опытен. У него были серьёзные отношения и женщины “на одну ночь”, звучит мерзко, но на деле не так. Он никогда не пользовался чужими телами без взаимного желания. Все дамы, с которыми он спал, были такими же. Тоже искали быстрый и хороший вариант исполнить свои похотливые желания. Это совсем не романтично для кандидата наук в области литературы, но мы живем не в романе. Мы живем в мире, где люди нуждаются в тепле другого человека. Рядом с собой, на себе и в себе. Что я хочу этим сказать? То, что влечение мужчины к этому ребенку точно не было чистой похотью, ради которой он раньше приводил женщин в свой дом. Даже больше. За день он ни разу не подумал о чем-то большем, чем поцелуи. Сейчас Чимин лежит на его кровати, но Юнги не хочет подойти к нему, обнять со спины, залезть под футболку или шорты. Сложно поверить? А вы постарайтесь, потому что это правда. Все, чего он хочет, это видеть искреннюю улыбку, играть с волосами и очень нежно целовать пухлые щёчки и розовые губы. Профессор, кажется, у вас проблемы. Сделайте то, что делает большинство мужчин вашего возраста. Залейте волнение крепким алкоголем. Юнги осушил два или три, может, четыре стакана виски. Почему всегда виски? Брутально, неверное. Коньяка, который он так любит, в доме нет, зато есть односолодовый. Время со вчерашнего дня стало жить по каким-то новым законам. Почти семь утра. А, вроде, только час назад в дом ввалились. Мин выкуривает еще одну сигарету, решает освежиться в душе. А потом завтрак и работа. Он проходит мимо спальни. Чимин много крутился и сейчас лежит на спине, ноги и руки распластал непонятной звездой, поломанной какой-то, одеяло где-то в стороне скомкано валяется. Жарко, что ли? Все тело ломит, напор небольшой, но капли прошибают кожу, как будто не вода льется, а камни сыплются. Ничерта не освежает. Он не понимает, стоит тут десять минут или час, но когда ноги начинают гудеть от усталости, Юнги покидает душевую, надевает черный спортивный костюм и плетется на кухню. Кофе бы, а лучше энергетик. Такой взрослый, кандидат наук, но такой дурак. Ты выкурил пол пачки крепких сигарет, выпил треть бутылки виски, а теперь грезишь о напитке, который добьет твое сердце. А оно и так работает нестабильно из-за одного блондинистого паренька. Сегодня Юнги впервые пожалел, что он не художник. Потому что ему безумно хотелось бы оставить это воспоминание на метровом холсте: Чимин стоял у плиты, что-то помешивал на сковороде. Волосы его были взъерошены так сильно, что все пряди смотрели в разном направлении. Одной рукой он держал деревянную лопатку, а другой почесывал поясницу под футболкой, еще и зевал сладко и заразительно. Юнги только и смог, что врезаться в него взглядом и тихонько присесть на стул, потому что ноги подкашивались. Он не был обладателем крепких бедер, но его “спички” никогда раньше не подводили. С Чимином многое в жизни Юнги происходит впервые. - Доброе утро, - его нежный голос сейчас обладал лёгкой утренней хрипотцой. - Доброе, - мужчина пытался покрутить головой, заглядывая за спину, но так и не смог ничего увидеть, - что вы готовите, Чимин? - Омлет с овощами и мясом, - он полностью повернулся к Юнги, - я рылся в вашем холодильнике, извините меня. - Не страшно, - сейчас он как-то очень тяжело вздохнул. Чимин накрыл сковороду крышкой, убавил огонь до минимума и сделал шаг в сторону Юнги: - Профессор? - Мм. - Могу я п- - Да, пожалуйста, - и в этих двух словах было столько мольбы Вы знаете, что было дальше. Поцелуй, чистый и долгожданный. Медленный и томный. Болезненный и восхитительный. Опять. Снова губа обхватывает губу, снова все покалывает внутри, снова горит и скручивается, тянет и давит. Господи, как хорошо. Чимин ненавидит кислород и омлет. Потому что первый полностью покинул легкие и заставил их гореть, а второй шипит на сковороде: - Сейчас сгорит, - парень отрывается от губ, но лбом утыкается в плечо. - Пусть, - Юнги еще не готов это закончить, он пальцами поднимает голову парня и опять припадает к губам. Пак мычит в поцелуй. И попробуй разбери, от дикого удовольствия или от нежелания сжечь еду. Но все равно отвечает, недолго, но трепетно, а потом вылезает из хватки крепких рук, которые за это время обвили его талию. Парень раскладывает еду по тарелкам. Юнги заливает в кружки кипяток и готовится заварить кофе. - Вам нельзя кофе, - немного настороженно, ведь он не имеет права указывать. - Вы хотите моей смерти? - Юнги останавливается и поворачивает голову к парню, который смотрит на него с легким страхом(?). Он что, его боится? Глупость какая. - Совсем не хочу, поэтому и говорю, что вам не стоит пить его после виски. И что-то так тепло на душе стало. Захотелось развалиться на полу от приятной слабости. Заботится. - Я могу заварить чай со льдом, если вы позволите, - все еще аккуратно и тихо произносит свои слова. - Буду очень благодарен, - говорит и млеет, потому что на лице Чимина расцветает великолепная и искренняя улыбка. Студент заваривает ему зеленый чай, бросает кубики льда. Они едят в тишине, только иногда смотрят друг на друга и делятся улыбками. Юнги не спал всю ночь, но рядом с этим мальчиком вся усталость проходит, синяки под глазами разглаживаются и бледнеют, а тело наливается невиданной силой. Как будто дорожку снюхали, да, профессор? Не отвечайте, ведь вы не знаете. Всё хорошее заканчивается. Не злитесь на меня, пожалуйста, за то, что я так часто об этом напоминаю. Просто это очень важно. Действительно важно. Им все же придется расстаться. У Юнги сегодня три пары в университете, а у Чимина контрольные прогоны в театре. Здания рядом, но так далеко. И мужчина почему-то уверен, что не сможет вести лекцию стоя, если на третьей парте у окна не будет сидеть блондин. А парень уверен, что Горацио сегодня будет изнывать от чиминовой тоски, если на одном из рядов не будет сидеть профессор с медной макушкой.- - -
Как это страшно, что один - единственный человек так много значит, так много в себе воплощает.
Чимин сидит на кресле в конце зала. Сидит и слушает тихие разговоры руководителя со студентами. Он дает какие-то установки, рассказывает о важных гостях и финальном прогоне. Сегодня вечером они крайний раз в этом сезоне ставят “Гамлета”, потом сразу начнется работа над “Ромео и Джульеттой”. Все студенты сидят в костюмах, но без грима. Надо выходить на сцену, надо играть Горацио, надо быть им. Но что же такое, Чимин? Куда испарилась твоя способность? Когда и где ты ее обронил, может, еще не поздно пойти искать? Поздно. Потому что не потерял, а украли. Один профессор бессовестно украл у тебя возможностью отключать Пак Чимина. Его образ сидит в голове, стоит перед глазами и шепчет стихотворные строки в душе. Он не отпускает, но и не держит. Как будто говорит: решай сам. А как ты можешь решать? Точнее, нет. Как ты можешь отпустить? Правильно, никак. Ты так сильно привязан, мальчик, и это не веревки и даже не цепи, это ужасной силы стальные чувства, которые не раскусить плоскогубцами и не разбить кувалдой. Выходишь на сцену и не чувствуешь ничего. Совсем, нет боли от потери друга, нет тоски от несправедливой смерти юной Офелии. Нет ничего, кроме Юнги, который обжигает воздухом сквозь свитер, который обхватывает руками поясницу и гладит волосы. Господи. Что делать? Не мешать себе сходить с ума. Он читает заученно и только опыт не дает ему сойти на монотонность. На его лице нет ни одной эмоции, когда он произносит: “Почил высокий дух. — Спи, милый принц. Спи, убаюкан пеньем херувимов! — Зачем все ближе барабанный бой?” Еще несколько реплик, руководитель хлопает в ладоши, репетиция завершена. Но почему он ничего не говорит? Почему не ругает за отвратительную игру? Почему не просит объясниться? Как много почему. А ответ только один. Потому что. Ты играл очень хорошо, бесконечно талантливо, как обычно, только вот ты не чувствуешь этого. Тебе кажется, что твое дерево в детском саду было намного более искренним, чем Горацио сегодня. А потом. Чимин видит его. Точнее лицо не видит, но по всему понимает, что где-то у колонны стоит Юнги. Господи, но почему он пришел сейчас? Почему увидел его игру сегодня, когда он был не готов, когда чувствовал себя отвратительно и впервые в жизни, не являлся тем, кого играл. Опять вопросы. Пак боится и пытается поверить в то, что он не хочет подходить к нему. Но все равно идет, потому что не может вынести расстояния между ними. Профессор смотрит на него очень внимательно, с нескрываемым восхищением и огнем в глазах. - Чимин, я поражен, - на выдохе произносит он, - вы безумно талантливы. - Нет, я, - запинается, - сейчас я плохо играл. - Поверьте мне, я видел эту постановку очень много раз, не меньше перечитывал, вы лучший Горацио из всех, мне даже кажется, что вы лучше оригинала. Сердце Чимина выкатывается через рот прямо в руки нового владельца. Это так приятно слышать, так необычно. Лицо озаряется самой яркой и нежной улыбкой из всех, на какие он способен. А следующий вопрос почти возносит его к небесам: - Я могу сегодня прийти на ваш спектакль, если есть места и вы не против? Юнги смотрит с открытой надеждой, буквально молится всем богам, чтобы Чимин положительно кивнул. Конечно, никто ему не запретит прийти и посмотреть. Никто, кроме Чимина. Если этот мальчик будет против, он просто не посмеет переступить порог театрального зала. Ну же, парень, соглашайся, пожалуйста! - Да-да, конечно, я буду очень рад видеть вас, - и ему так хочется прильнуть щекой к груди, так хочется коснуться пальцами медных волос, так необходимо его поцеловать. Но нельзя. Никак нельзя. Здесь больше двадцати человек. Все, что Чимин может, - коснуться пальцем его ладони, этот маленький, но такой важный жест скрыт за белой толстой колонной. Дыхание спирает, титанических усилий стоит не сдаться и не наброситься на него, искушенный долгожданным касанием. Его так мало, его чертовски мало. Чимин болен, его лекарство и его же смерть стоит перед ним и не дышит. Если его тонкие пальцы сейчас же не обхватят ладонь, студент уедет в реанимацию. Но Юнги понимает, он чувствует, поэтому очень легко и почти незаметно для них обоих рисует на чиминовой ладони круги. Студента зовут. Пора готовиться, до начала меньше часа, нужно нанести грим, дополнить костюмы деталями и подготовить зал. Он смотрит на Юнги и благодарно кивает. Говорит спасибо за то, что когда выйдет на сцену, увидит его на одном из кресел. Чимину подводят глаза, красят черным ресницы и мажут алым губы. Он чертовски красив в этом придворном костюме. Он молчит, даже когда его спрашивают о чем-то, он просто отрицательно кивает, чтобы его не донимали. Боится. Мальчик боится, что выйдет на сцену и снова ничего не почувствует. И это заметят все, заметит зритель, режиссер и самое главное - Юнги. Так не хочется увидеть разочарование во взгляде профессора. Его трясет. Такой страх перед сценой у него был в старших классах, но потом плавно исчез с опытом. Чимин не знает, почему тот вдруг резко вернулся. Но мы то знаем. Причина сейчас открывает дверь в зал и быстро занимает место на первом ряду, чтобы видеть все. “Как ты можешь в себе сомневаться, когда ты со мной?”. Это одна из нескольких фраз, которые Юнги прочитал ему тогда в аудитории. Он снова кого-то цитировал. Чимин тогда не сильно задумался над ее смыслом. Прозвучало красиво и важно, но он был отвлечен глубокими глазами напротив и тихим шепотом. А теперь. Теперь он понимает, это ведь действительно так просто. Зачем ему сомневаться в себе, если единственный важный человек назвал его лучшим Горацио? Он там сидит и ждет. Чимин, ты не должен бояться его разочаровать, потому что никогда не разочаруешь, просто не сможешь. Даже если забудешь слова, даже если засмеешься тогда, когда стоит плакать, он все равно не сможет перестать восхищаться тобой. Вот такое вот у тебя преимущество. Только ты опять об этом не знаешь. Поэтому все равно немного волнуешься. Чимин выходит на сцену, освещенную верхними и боковыми лампами. Людей в зале много, но глаза находят того, кого требует душа. И в эту же секунду говорит Горацио, не тихий студент Пак, а верный друг датского короля: “Когда владеешь звуком ты иль речью, Молви мне! Когда могу я что-нибудь свершить Тебе в угоду и себе на славу, Молви мне!” И так он эмоционально взывает, что не замечает одной маленькой детали. Его взгляд обращен не к призраку, не к стене за людьми, а к глазам одного единственного зрителя - Мин Юнги. К глазам, которые искрятся восхищением и любовью, из них медленно текут слезы. Но почему он плачет? Это ведь самое начало, еще никакой трагедии. Если бы Юнги знал. Он никогда, ни разу в жизни не плакал над этим произведением. Ни разу, когда сидел дома с книжкой, или в кресле театра, или перед экраном телевизора. А тут случилось. Слезы сами потекли, потому что то, что он видел и слышал, было слишком великолепно, ярко и ослепительно. Хотелось зажмуриться, но он бы никогда себе этого не позволил. Не посмел бы отвести взгляд от одного маленького мальчика, который отдаёт всю душу словам. А слова эти ручьем вливаются в сознание профессора, обрамленные голосом долетают до сердца и заставляют его подчиниться. Навсегда подчиниться этому светлому существу, отдать ему не только своё тело и душу, но и жизнь. Наркотики убивают. И Чимин тоже его обязательно убьёт, он чувствует это. Ни один из них не замечает, как заканчивается спектакль. Как поклоняются актеры, как аплодируют зрители. Они смотрят в глаза бесконечно долго, пока Гамлет не начинает толкать Пака за кулисы. Что это было? Для Юнги моноспектакль. Для Чимина творческий взрыв. Господи, как хорошо. Чимин сидит в пустой гримерке. Он не в состоянии выйти из нее. Может, опять боится или хочет насладиться остатками эйфории. В дверь стучат. - Да? Заходит Юнги. Он закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. Он очень тяжело дышит, на его щеках еще видны следы соленых дорожек, их так неприятно обдувает воздух, но мужчина не в состоянии их стереть. Он ловит за руку подошедшего к нему Чимина и впечатывается в его губы. Звучит агрессивно, но нет. Опять очень осторожно, но немного нетерпеливо. Их языки впервые сплетаются воедино, усиливая пожар внутри. Они говорят там о чем-то своем, о бесконечной любви, о власти стихии, о слабости и запретном удовольствии. А их хозяева бессовестно подслушивают и соглашаются. Иногда прерывая диалог, проводя одним языком по нижней губе. А эти розовые бантики сминаются и наливаются кровью от наслаждения. Им не нужно скрывать свою тягу друг к другу. Руки Чимина вплетаются в медь, а- - -
Они ни на секунду не усомнились в правильности своих действий, когда вдвоем снова вошли в дом Юнги. Впереди два выходных, и они проведут их вместе. Не расстанутся. Мужчина сидит в кресле и читает вслух книгу. Это все тот же роман Маккалоу, с которого началось их знакомство. Перед ним на полу сидит Чимин, голова лежит на его коленях, а пальцы выводят незнакомые рисунки на бедрах. Юнги заканчивает главу, закрывает книгу и зарывается рукой в светлые волосы. Господи, как хорошо. И опять молчат. Очень долго, как будто нечего сказать. Но это совсем не так, у каждого из них столько слов, которые хочется произнести, но все они ничтожны перед величиной реального чувства, что испытывают они оба. Как же тогда объяснить? Им не нужно, они оба знают. - Профессор? - Мм, - легко улыбается, - вы можете больше не спрашивать, если мы одни. Чимин тихонько усмехается, это заставляет сердце Юнги содрогаться в танце. Студент осторожно встает с пола, залезает на колени к мужчине и целует. Но не в губы, как тот ожидал, а в шею. Нежно-нежно, тихо-тихо, как никогда прежде. И что-то влажно и горячо шепчет. Стихи, кажется:“У сердца с глазом - тайный договор:
Они друг другу облегчают муки,
Когда тебя напрасно ищет взор
И сердце задыхается в разлуке.”
- Вы придете на спектакль, если мне дадут Ромео? - Если вы позовете, я буду там, - он гладит рукой по спине, - даже, если вы будете играть куст сирени, - улыбается. - Обещаете? - Обещаю. - Тогда я приглашаю вас, - он улыбается куда-то в шею и продолжает ее выцеловывать. Юнги подцепляет его подбородок и целует в губы. Так, чтобы показать всю свою благодарность и привязанность, так, чтобы этот мальчик увидел, насколько мужчина уязвим перед ним. И сейчас он чувствует что-то новое. То, чего раньше не было. Дикое, неистовое желание. Кажется, люди называют это похотью. Но нет, давайте выразимся иначе, потому что и для Юнги это другое. Он хочет Чимина. Хочет забрать себе, хочет быть его, с ним, в нём. В первую ночь он не думал об этом, а сейчас почему-то испытал. Его это ужасно пугало. Как и все, что он испытывал к блондину. - Чимин? - Мм? - Могу я- - Вам не нужно спрашивать, - улыбается и утыкается в его висок своим. - Нет, об этом я просто обязан вас спросить, эт- - Вы можете делать со мной абсолютно всё, - он очень легко дует профессору в ухо, а потом шепчет, - вы хотите меня? - Ч-что? - ну как тут не удивиться. - Вы хотите пе- - Да. - Я тоже хочу, - он движется поцелуями от уха к скуле, - этого и вас. И становится так жарко, как никогда до этого. Как будто в ад бросили. Вот только, ад ли это? Рядом с Юнги сидит его величайшее наслаждение, его грех и наказание, его зависимость. Мужчина подхватывает мальчика за бедра и несет к кровати, укладывает его на простыни так аккуратно, как будто от одного неверного движения тот испарится. Он нависает сверху и целует-целует-целует, каждый сантиметр, каждый миллиметр открытой кожи. А когда таковая заканчивается, он снимает с младшего футболку и возвращается к своему занятию. Чимин дышит часто и коротко, выгибается навстречу любимым губам и хватается своими руками за шею Юнги. Мужчина задевает немного шершавыми губами соски и слышит рваный выдох, от которого сгорает заживо. Он проходится по маленькой бусинке языком и чувствует, как в медь его волос вплетаются родные пальчики. Он опускается поцелуями все ниже и ниже, иногда прикусывая кожу на животе и на бедрах. Как же он красив, как великолепен. Неземной, волшебный, Юнги не верит в Бога, но в Чимина верит. - Вы у меня первый мужчина, - тихо произносит Мин, пока руками гладит бледные мальчишечьи ноги. - Вы у меня первый. На плечи Юнги упала глыба ответственности весом в несколько тонн. Страшно, страшно напугать этого мальчика, страшно не удовлетворить, страшно испортить. Но кто не рискует - тот не живет. Чимин своими пальчиками тянется к рубашке старшего и начинает ее расстегивать, пока тот кусает его ключицы. Когда черная ткань слезает с предплечий профессора, взору Пака открывается молочное подтянутое тело. В животе все сворачивается. Он видит слова на груди. “Carpe diem” - живи настоящим, значат. И так захотелось жить, существовать. Быть в этот момент с Юнги, извиваться под ним, смотреть на медные пряди, которые спадают ему на лоб. Хочется поцеловать. И целует, находит своими губами его, своим языком его язык, и целует. Будто в последний раз. Но мы ведь знаем, что не в последний. Юнги готовит Чимина. Готовит к тому, что будет дальше. Кусает внутреннюю часть бедер, языком касается колечка мышц и слышит первый стон. Тихий, глубокий и такой крышесносный. Вспомним, что Юнги наркоман, его этот мелодичный звук впечатлил, завел и раздразнил, ему мало, он хочет, он должен слышать его каждую минуту, иначе умрет. Тогда он обводит сфинктер языком еще раз, присасывается губами, а потом горячо дует. И воздастся ему за труды его. Громкими стонами, пальцами в волосах и невольными метаниями. - П-профессор, так хорошо, - и опять стонет, потому что его слова лишь больше заводят старшего. Юнги липнет к шее, целует ее, кусает и обдает жаром, шепчет что-то о том, что будет больно, о том, что не хочет навредить, и о том, что готов на все, ради удовольствия Чимина. А потом он трется своим пахом между ног Пака и тоже стонет. В первый раз, за этот вечер, но точно не в последний. Какой-то голос в голове диктует ему, что делать, что нужно взять смазку, что нужно разработать этого мальчика, что нужно подготовить его к своим размерам, что нужно удовлетворить его. И Юнги не смеет ослушаться: - Если вам будет очень больно, - говорит он, - остановите меня, я не хочу, чтобы вы страдали. - Не остановлю, - он видит насколько удивлен старший, поэтому добавляет, - ни одно из ваших действий не способно сделать мне больно. Такие забавные. Даже в момент интимной близости “выкают”. Юнги тяжело вздыхает и решает, что сам будет следить за реакцией Чимина. Он вводил мокрые пальцы медленно и осторожно, по одному, потом несколько, раздвигал и массировал стенки, постоянно заглядывал в глаза мальчику и непременно останавливался, если тот хоть немного хмурился. - Профессор, я хочу, - во рту сухо, - я хочу почувствовать вас. Живительная влага мокрого и нежного поцелуя. Юнги был так бережен, он сминал губы страстно, но не грубо. Чимин тяжело выдохнул в поцелуй, когда ощутил внутри себя головку члена, но ничего не сказал. Он знал, что будет неприятно, но не солгал. Ничто, из того, что делал старший, не могло причинить ему боль. Он ждал и терпел, пока мужчина входил в него. Тот был очень аккуратен, не спешил, не делал резких движений. Целовал и успокаивающе гладил. А когда Чимин услышал его хриплый стон, понял, что все не зря, что это лучший звук в мире и хочется наслаждаться им вечно. Он вошел до конца и остановился. На долгие секунды, может быть, даже минуты. Он ждал, когда младший привыкнет, только когда почувствовал поглаживание по предплечью, понял, что можно двигаться. Но все так же медленно. Он никогда не представлял, что может быть так приятно, так сладко и волшебно. Узость сводила его с ума, заставляла вены на члене пульсировать от нетерпения и возбуждения. Но нельзя спешить. Юнги хочет слышать стоны наслаждения, а не крики боли. И он их слышит, когда совершает плавные поступательные движения, когда целует в коленку, когда чувствует родную руку на своей, когда задевает комок нервов внутри. Слышит эти ангельские стоны. И так ему не хочется заглушать их своим демоническим рычанием, но все же иногда не получается сдержаться. Когда Чимин сжимает его член внутри, когда впивается ногтями в руку, когда выгибает тело и закидывает голову, когда очень глубоко дышит. И обоим так хорошо, что никакими словами не опишешь. Эйфория? Восхищение? Слишком серо для той палитры эмоций и ощущений, которые они сейчас испытывают. Глаза застилает пелена дикого и запретного удовольствия, когда Юнги кончает внутрь. Но только тогда, когда он слышит, с каким протяжным стоном изливается Чимин, его душа готова покинуть тело и вознестись. Но за этот грех его не примут. Юнги валится рядом, подминает под бок слабое тело и гладит его, целует, пальцами выводит галактики на плоском животе. Сегодня он получил так много, когда же придется отдавать? - Профессор? - Мм? - Мне было очень приятно с вами, - он выдыхает куда-то в ребро, - мне было так хорошо. - Это взаимно,- говорит он и перебирает пальцами блондинистые волосы, - это взаимно, - шепчет.- - -
Всю субботу они просидели дома, смогли, наконец, дочитать “Поющих в терновнике”. Решили посмотреть экранизацию. Она оказалась хорошей, очень даже. В воскресенье план такой: закупиться вкусной едой и посмотреть все части “Гарри Поттера”. Простые такие, житейские желания. Они пошли в ближайший крупный магазин. Хотели взять разных закусок, фруктов и свежего мяса, чтобы приготовить ужин. Юнги стоял у холодильника со свининой и думал, какую часть хрюшки лучше взять. Смотрел на цены, граммовку, количество жира. Он взял какую-то нарезку, что-то вроде стейка, и сразу уронил на пол. Потому что один блондинистый ребенок налетел на него со спины с воплями: - Там крабы живые, смотрите, - тыкает пальцем в аквариум, - шевелятся, - и смеется, когда видит испуганное и немного злое лицо профессора. Юнги только закатывает глаза, щипает того за бок и поднимает мясо с пола. А когда ищет глазами Чимина, понимает, что его нет рядом. Он обреченно вздыхает, и картина повторяется. Теперь этот мальчишка вылетает сбоку и лепечет что-то про карасиков, мясо опять на полу. - Молодой человек! - злость напускная, но звучит страшно. - Прекратите, - это уже было нежно. Но наш молодой человек не распознал, что злость была ненастоящей, в носу защипало, а слезы сами полились. Ну что, профессор, довольны? Ранили тонкую творческую натуру! - Эй, ну ты чего? - ну вот опять, как только слёзы, так сразу “ты”. Юнги подходит к Чимину и хватает ладонями его щеки, вытирая слезинки, - Я напугал тебя? Извини, я же в шутку злился. А Чимин заливается хохотом и чмокает мужчину в губы. Профессор, вы - балбес, забыли, с кем дело имеете? Он же актер, в конце концов. Мин облегченно вздыхает, снова щипает мальчишку за тот же бок, слышит “ай” и шагает к кассе. Чимин догоняет его и плетется сзади хвостиком. Их обслуживает женщина средних лет, она держит “дежурную” улыбку и презренно посматривает на воркующую парочку. Ну как воркующую. Юнги стоит себе спокойно, выгребает из корзинки продукты, а Чимин крутится вокруг него, что-то лепечет и обнимает за руки. Профессор один раз награждает кассиршу тяжелым взглядом, и та больше не мечет в них стрелы. Домой дошли быстро, Чимин стал разбирать продукты и нарезать еду, а Юнги пошел проверять, скачалось ли бесчисленное множество частей фильма про юного волшебника. Пак разложил чипсы и колбаски по тарелкам и начал нарезать фруктовый салат. Но, по закону жанра, проехался ножом не по яблоку, а по своей руке. Когда Юнги слышит болезненное “ай”, которое вызвано не его щипком, а чем-то другим, он с сумасшедшей скоростью подлетает в Чимину: - Что, что такое? - обеспокоенно заглядывает в лицо парню. - Порезался, пустяк, - он отмахивается. А Юнги хватает его за руку и тащит в ванную. Достает из шкафчика перекись и ватку. Начинает обрабатывать рану. Осторожно прикладывает и дует, а потом целует поверх пластыря. И так крепко обнимает, что Чимин непонимающе мычит. - Осторожнее надо быть. - Бу-бу-бу, - произносит под нос и руками обхватывает шею. Стоят долго и наслаждаются. Потом паровозиком идут на кухню, где уже Юнги дорезает салат. За окном начало темнеть, они сели на диван. Чимин лег на плечо профессора, а руку положил ему на колено, а Мин обнял мальчика и зарылся рукой в его волосы. “Гарри Поттер” эмоциональное произведение. Оба смеялись и оба пускали слезу на драматичных моментах. Но один из них сильно подкосил Чимина. История “принца полукровки”, его несчастная любовь. Он поставил фильм на паузу и повернулся к Юнги. - Профессор? - Мм? - он удивлен. - Вы меня любите? А ты, мальчик, умеешь ввести в ступор. У Юнги воздух перестал в лёгкие попадать. Сердце замерло, а коленки задрожали. Любит ли? Господи, парень, любовь это так мелко. Он тебя не просто любит, он боготворит. Он готов молиться, поклоняться твоему существу, приносить жертвы, главная из которых - он сам. Но так ведь не скажешь, не поймет, наверное, может испугается или вообще сумасшедшим назовет. Хотя, Юнги действительно невменяем, это было бы справедливо. - Я не знаю, - он глубоко вдыхает. - Подожди, не отводи разочарованный взгляд. Я сейчас скажу, а ты - послушай, - он заглядывает в чиминово лицо и ловит согласный кивок. - Я не знаю, что такое любовь. Но я точно знаю, что ты снишься мне почти каждую ночь, потому что весь день до этого я думаю только о тебе. Мне нравится с тобой говорить, но еще больше нравится молчать. Гладить твои руки немыми касаниями и читать в глазах спокойство. Я бесконечно зависим от каждой твоей эмоции, когда ты улыбаешься, в моей груди пылает огонь, плавящий в наслаждении органы, когда ты грустишь, солёные волны океана ломают, буквально крошат мне ребра, а когда я вижу разочарование во взгляде, как сейчас, мне хочется обернуть звёздное небо в подарочную упаковку, перевязать бантиком и положить к твоим ногам. Я не знаю, любовь ли это, но мне хочется проводить с тобой каждую секунду своей жизни. Мне хочется вливать в себя литрами кофе, чтобы не тратиться на сон. Мне нравится смотреть, как ты спишь, как подрагивают твои ресницы, как ты причмокиваешь и вываливаешь ногу из-под одеяла, как слегка хмуришься сквозь сон, когда я касаюсь своими шершавыми губами твоих щек или лба. Мне безумно интересно наблюдать за тобой, когда ты читаешь, как хмуришь свои густые брови или приподнимаешь губы в улыбке, как из твоих глаз текут тонкие соленые дорожки, а мне только и остается думать, что же вызвало такую реакцию. Мне нравится обнимать тебя, потому что в эти моменты я ощущаю себя самым богатым человеком в мире, ведь в моих руках бесценное сокровище. Мне нравится, когда своими пальцами ты обводишь вены на моей шее, будто это длинные реки на контурной карте. Мои ноги слабеют каждый раз, когда ты вглядываешься в черты моего лица и сравниваешь со скульптурами Родена, почему-то забывая, что ты самый прекрасный экспонат в музее мира. Мне нравится смотреть, как ты вчитываешься в состав йогурта в магазине, как будто видишь разницу между цитратом натрия и стабилизатором Е1422, как поворачиваешься ко мне и говоришь что-то про сплошную “химию”, и дуешь губы на мою снисходительную улыбку. Я готов ставить на повтор все моменты, когда ты сидишь на стуле и, болтая ногами, читаешь рецепт на пакетике с приправой и непонимающе щуришь глаза. А еще, я очень боюсь, что однажды останутся только воспоминания, боюсь, что я только и смогу, что смотреть на повторе наши с тобой счастливые моменты, не имея возможности создавать новые. Это любовь? - он спрашивает, потому что не знает, потому что действительно сомневается. И да, он опять перешел на “ты”. - Это больше чем любовь, это - зависимость, Юнги. Черт возьми “Юнги”, как хорошо, как правильно и желанно звучит это имя из его уст. - Значит, я зависим от тебя, Чимин. - А я, - он утыкается носом в шею и шепотом продолжает, - я болен тобой, профессор, и чертовски сильно влюблён. И опять молчат, только гладят друг друга, обжигают дыханием кожу. И молчат, потому что любят, потому что все самое важное уже сказано. Выходные - это хорошо, поэтому, они заканчиваются. Завтра им опять придется расстаться, оставить друг друга. Всего на несколько часов, потом они снова увидятся, но даже это слишком долго для влюбленных. Чертовски долго.- - -
Последняя пара, еще полчаса и Юнги сможет вновь увидеть своего мальчика. Вновь прикоснуться к нему, вновь отвести домой. Но я напомню, не все в этой жизни зависит от нашего желания, поэтому, в дверь стучат, лекция прерывается: - Профессор Мин? - спрашивает какой-то паренек в проёме. - Да. - Вас декан вызывает. - Хорошо, я после лекции зайду, спасибо, - он отворачивается и ждет хлопок дверью, чтобы продолжить. - Это срочно, вас ждут сейчас. Неизвестность и срочность пугают, страх отчетливо виден на лице преподавателя, когда он говорит о завершении пары и покидает аудиторию. К декану идет на ватных ногах, предчувствие неизбежной катастрофы накатывает огромной волной. Он стучит в дверь и заходит: - Здравствуйте, вызывали? Он видит перед собой пожилого седого мужчину, он сидит за крупным столом из красного дерева, а рядом с ним женщину. Которая похожа на мать Чимина? Верно. Это она и есть. Вот теперь страшно до тошноты. Потому что профессор не дурак, потому что понимает, что ее присутствие в этом кабинете может значить. Она знает, они знают. - Да, профессор Мин, присаживайтесь, - декан указывает рукой на стул, - разговор будет сложный и неприятный. Все. Это конец. Он даже задуматься не успевает, как они все могли узнать, сердце неприятно бьёт по стенкам груди, становится тошно. А узнала она от подруги. Помнишь ту кассиршу? Да-да, ту женщину, которая пилила вас взглядом? Она оказалась соседкой матери и узнала в юном блондине сына госпожи Пак. Как тесен мир, чтоб его. А вы еще так удачно поцеловались в мясном отделе, прямо на ее глазах. - Мин Юнги, расскажите нам, пожалуйста, в каких отношениях вы состоите со студентом 4 курса Пак Чимином? - он спрашивает, ждет, не давит, просто потому, что уже знает ответ. - Мы, - он мнется, и ему не дают продолжить или хотя бы подумать. К нему за два шага подходит мать Чимина и с размаху бьёт ладонью по лицу: - Вы развратили моего сына! - она дышит, как разъяренный бык. - Нет, это совсем не так, мы- Его опять обрывают. - Какие “мы”?! Нет никаких “вас”. Он ребенок, глупый и невинный ребенок, а вы - мерзавец, воспользовались этим, чтобы утолить свою извращенную фантазию! - Госпожа Пак, успокойтесь, пожалуйста, давайте обойдемся без оскорблений. - Моего мальчика ведь ни один уважаемый режиссер не пригласит, если узнает, что свои роли он получал через постель! - она кричит и срывается на слёзы. А Юнги так больно, и вовсе не из-за горящей щеки. Ему душу раздирает. Он хочет заткнуть ее, хочет сказать, что дело не в сексе. Хочет попросить не сводить их чувство к простой “интрижке”. Но он понимает, что эта женщина ему не позволит. Не позволит и слова сказать о любви. Какая между ними любовь? Ему - 35, мальчишке - 23, Мин - преподаватель, Пак - ученик, Юнги - мужчина, Чимин - парень. Какая любовь? Запретная. Вот именно, нельзя им любить, не должны они чувствовать того, что чувствуют. Не должны желать друг друга, не должны сходить с ума от простых прикосновений, не должны мечтать о счастливом будущем. Не должны любить. - Мы должны посадить его в тюрьму! Чего? - Госпожа Пак, это невозможно, вашему сыну 23, даже если у них был роман, то сексуальные отношения между ними - законны. Вот спасибо, так спасибо. - Тогда увольте его, я требую! Он больше не должен находиться рядом со студентами, рядом с моим сыном. Юнги молчит и глотает слова. Он прекрасно понимает. Что бы он сейчас не сказал, все повернут против него. Из глубокой отстраненности его выводит декан: - Профессор Мин, мы переводим вас в наш филиал, в другой город, у вас будет два дня на сборы. Больно. Унизительно. Жалко. - Моего Чимина утвердили на роль в историческом сериале, он станет звездой. Поэтому даже не думайте приближаться к нему, ни сейчас, ни в будущем. Я не позволю вам разрушить его карьеру! - она почти тычет ему указательным пальцем в лицо, а потом выходит из кабинета и хлопает дверью. - Профессор, вы свободны, все нужные документы будут сегодня же направлены вашему новому начальству. Юнги встает и молча выходит из кабинета. Бесшумно покидает здание. Он быстро собирает вещи, не все, только самые важные. С двумя чемоданами он покидает дом и едет в аэропорт. Он сбегает. Трусливо, поджав хвост. Он бежит так быстро потому, что боится своей слабости. Боится, что все бросит, развернется и уедет к Чимину. Но он не может, он не должен, потому что женщина права. Их любовь убьёт карьеру Паку, она уничтожит его значимость и авторитет в глазах режиссеров. Он спал с преподавателем. И никто не станет вникать в то, что этот преподаватель никак не влиял на распределение ролей. Он думает, что поступает правильно. Он должен уехать, должен дать Чимину свободу. Пусть он играет, на сцене или в кино, пусть будет счастлив, пусть будет успешен, пусть встретит правильного партнера. А Юнги лишь порадуется его счастью, порадуется, если однажды вечером увидит его в главной роли в какой-нибудь сопливой мелодраме. А Чимин - светлая душа, ничего не подозревает и радостно мчится домой. Он открывает дверь запасным ключом, влетает внутрь и кричит так громко, как только может. Он чертовски счастлив и хочет поделиться этим с Юнги. - Юнги! Мне дали Ромео! Они утвердили меня, меня одного! - мальчик бегает по дому, распахивает двери во все возможные комнаты, тяжело дышит от крика и нехватки воздуха, он ждет, что сейчас выйдет профессор, подхватит его на руки и зацелует до потери пульса. - Юнги, ты слышишь? Юнги не слышит, как бы громко ты не кричал. Его здесь нет и никогда больше не будет. Он уехал, он оставил тебя. Он выбрал твои карьеру и счастье. Все, что будет напоминать о нем, - это много (но тебе всегда будет чертовски мало) ярких и теплых воспоминаний, прикосновения и поцелуи, которые ты фантомно будешь ощущать всю жизнь, несколько мятых футболок и рубашек в шкафу. А еще, толстая книга, на обложке которой выведено “Поющие в терновнике”.- - -
У бурных чувств неистовый конец,
Он совпадает с мнимой их победой.
Юнги почти полгода работает на новом месте. Его тут приняли хорошо, потому что никто не знал о причине перевода. Все это время он не жил. Существовал. Исполнял основные потребности организма, чтобы тот продолжал функционировать. Но зачем его организму работать, не понятно. Профессор читает лекции и каждый раз глазами ищет блондина, который высматривал бы что-нибудь за окном. Юнги покупает продукты и ждет, что его мальчик выскочит из-за угла и расскажет про живых рыбок. На каждое обращение “профессор” Мин хочет ответить “мм” и получить поцелуй родных губ. А когда мужчина приходит домой, он ждет, что Чимин выглянет с кухни, помашет деревянной лопаткой и позовет есть омлет с овощами и мясом, который немного подгорит, потому что повар будет занят другим. Но ничего не происходит. Никто его не встречает, никто с ним не говорит. Потому что он сам оставил этого ребенка. Он его бросил, сбежал. Юнги ходит в театр. Каждую субботу, ходит на “Гамлета”, чтобы еще раз убедиться, что чиминов Горацио - лучший. Он ходит в театр, чтобы бесшумно плакать. Сегодня суббота. Юнги снова пришел, снова смотрел и слушал давно заученные слова. Он снова ждал, что на сцену, вместо высокого темноволосого парня, выйдет его Чимин. И снова не дождался. Аплодисменты, люди расходятся, а Мин сидит. Он всегда сидит, до последнего. До момента, пока к нему не подойдет какая-нибудь бабулька и не скажет, что пора уходить. Вот и сейчас, его выставили за дверь, как блохастого щенка. Иди, мол, гуляй. Тут тебе ловить нечего. Из уже привычной замкнутости вырывает знакомый голос: - Профессор Мин? Перед ним стоит высокий парень с пучком черных волос на голове. - Субин? - Да. - Какими судьбами вы в этом городе? - Знакомый нашего руководителя пригласил нас исполнить “Ромео и Джульетту”. - Вот как, - он старается скрыть волнение, которое образовалось, его группа приехала, он здесь, - кто в итоге играет Ромео? - Я, - с грустью. Но почему грусть? Это ведь главная роль, радоваться должен. - А Чимин кого исполняет? - он впервые за долгие месяцы произнес его имя вслух при разговоре с кем-то, до этого только один, в тишине комнаты, шептал, взывал, умолял присниться. - Вы не знаете, да? - О чем? - настороженно. - Чимин мертв. Что? Да, профессор, мертв. У Юнги сердце сжимается и разрывается на куски, буквально перестает биться. Ноги слабеют, в глазах темнеет, к горлу подступает тошнота. Субин подхватывает его и сажает на скамейку. - Вы в порядке? - Как он, - он должен сказать “умер”, но не может. - Он покончил с собой. После премьеры “Ромео и Джульетты”.3 месяца назад
Чимин спешит в театр. У него только закончились съемки для сериала (мать все-таки его заставила), а через полчаса премьера. Он залетает в гримерку, где его ждет недовольный визажист. На него быстро натягивают костюм и готовят грим. Чимин очень волнуется. Это Ромео. Это первая главная роль на сцене. А еще волнуется, потому что сегодня должен прийти он. Ну и что, что они уже три месяца не виделись, какая разница, что его бросили, нет дела до того, что он изнывает в адских муках от одиночества, абсолютно все равно на то, что органы внутри сдавливает от боли. Это все не важно. Юнги сегодня придет, он должен. Они наконец-то встретятся. Ведь он обещал. Опять трясет, опять страшно. Но Чимин знает, как только он почувствует на себе взгляд родных глаз, он успокоится, он сможет сыграть так хорошо, как никогда. Ведь он не сомневается в себе, если Юнги рядом. Сердце колотится от предвкушения, он задерживает дыхание и врывается на сцену, с воодушевлением обводит взглядом зал. И не находит. Не находит медную макушку. Не видит глубоких темных глаз. Не видит его. Он умирает. Способность отключать себя, когда-то украденная Юнги, вернулась вновь, вернулась с утроенной силой. Она не просто на время заменила Пак Чимина на Ромео Монтекки. Она убила первого. И остался только юноша с разбитым сердцем и трагичной любовью. Не так далеко от истории нашего студента, верно? Но все мы знаем, чем в итоге завершилась пьеса. И не такого конца я желала Чимину. Но от меня уже ничего не зависит. - Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжется, как терновник. Юнги солгал. И не раз. Он обещал быть рядом, но не был, он обещал прийти, но не пришел. Чимин ошибся. И не раз. Он думал, что никакие действия Юнги не смогут сделать ему больно, но сейчас его мучительно разрывает. Он думал, что его болезнь излечима, но она оказалась смертельной. Ромео падает без чувств. Он мертв. Чимин приходит в их дом. Садится в кресло и раскрывает ту самую книгу. Он перечитывает легенду о птице, поющей в терновнике. Он плачет. Юнги ведь всегда приходил и утирал его слезы. Так где же он сейчас? Не здесь, не рядом, не с ним. Пак съел целую пачку каких-то таблеток и запил стаканом виски. Он сидит за кухонным столом и смотрит в окно, деревья сильно раскачиваются на ветру, срываются листья и целый ветки. Чимин чертовски спокоен, но длится это недолго. С каждой секундой появляется необходимость вдохнуть воздуха, да побольше. Его дыхание учащается, но лёгкие все равно не насыщаются кислородом. Сердце сходит с ума, отбивая ударами чечётку, оно стучит так сильно, что это начинает причинять физическую боль где-то в груди. Железы по всему телу сочатся липким, мерзким и холодным потом, мокрая кожа обветривается на воздухе и причиняет такой дискомфорт, что хочется очутиться в вакуумной упаковке. Слюны становится много, она обладает кислым и соленым вкусом, к горлу подступает тошнота. В глазах темнеет, кухонный гарнитур начинает кружиться в танце, Чимин закрывает глаза и хочет облокотиться на спинку стула. Но забывает, что сидит на табуретке. Он грузно и глухо падает на пол, поясницу и затылок прошибает тупая боль и настойчивая пульсация, к местам удара приливает кровь. Серая футболка в момент темнеет, светлые волосы липнут ко лбу и вискам. Все тело содрогается от импульса, хочется свернуться, сжаться, исчезнуть, найти любое положение, в котором будет хоть на одну сотую легче. Ноги и руки мелко трясутся, голова крутится вправо-влево по полу, еще больше увеличивая тошноту. Ее уже невозможно сдерживать, изо рта и носа сочатся белые пенные дорожки. Чимин стонет. Он выгибается, грудная клетка ходит ходуном, кислорода катастрофически не хватает. Он кашляет, и это пускает по телу новую волну боли. Чимин ошибся. Он не хотел умирать. Он не хотел чувствовать это. Точнее, не так. Пусть воздуха будет не хватать, пусть голова кружится, пусть сердце бешено стучит, пусть вены пульсируют, пусть пот льется ручьем. Но не от таблеток. А от нежных прикосновений Юнги. От его поцелуев, действий, голоса, от его тепла внутри, от него самого. Как же Чимин не хочет умирать. Но лёгкие горят. Сердце с каждой секундой замедляется. Конечности делают еще несколько мелких рывков. И Чимин умирает.Сейчас
Юнги не заметил, как пришел домой. Он даже удивился, что смог добраться. Потому что больно, потому что мозг отключился, потому что в сознании только Чимин. Не живой, улыбчивый и яркий. А бледный, тоскливый и мертвый. Господи, как же сильно Юнги виноват перед ним. Это он его убил, он уничтожил светлого и безумно талантливого мальчика. Он сломал его. Он не смог вывести его из горящего леса, потому что сам трусливо сбежал. Мужчина всегда включает телевизор, чтобы не чувствовать себя самым одиноким существом на планете. Пока механические голоса вещают о погоде, он закуривает сигарету и залпом вливает в себя коньяк. Дым и алкоголь обжигают глотку. Больно, но заслуженно. Когда Юнги слышит его голос, он думает, что сошел с ума. Когда видит его перед собой, понимает, что невменяем. Его маленький мальчик, такой красивый и родной, сидит на коленях и признается в любви. Признается в любви какой-то кудрявой девушке с экрана. И Юнги понимает, что видит тот самый сериал. Раньше он думал, что встретив Чимина на экране телевизора, только порадуется за него. Но сейчас понимает, как сильно ошибался. Его Чимин целует эту девушку, радостно крутит на руках под аплодисменты людей. Он сделал ей предложение? Она сказала да? У Юнги от сердца уже ничего не осталось, душа на волоске висит, но все равно умудряется ныть от увиденной картины. Господи, как ужасно, как неправильно то, что Чимин целует не его. Губы опять начинают гореть. Вот только сейчас их некому остудить. Юнги тщетно прикладывается к ледяному стакану, обмачивает их коньяком, но не помогает. Потому что ничто, кроме его губ просто не способно помочь. Боль становится нестерпимой, мужчина не понимает, где именно болит. Как будто все тело и сразу. Юнги не ошибся, он наркоман, и его наркотик его убил. Только умер он не от передоза, а от ломки. Мин ставит сериал на паузу на моменте, где большим кадром показано лицо Чимина, он цитирует ему по памяти легенду о птице, поющей в терновнике. Затем открывает окно своей квартиры, которую снял на 18 этаже, и делает смелый шаг навстречу улице. Он никогда не думал, что полёт вниз ощущается так. Юнги перестал чувствовать опору, в лицо бил ледяной ветер с кусочками снега. Тело прошибал озноб, не было сил пошевелить хоть маленькой частью тела из-за огромного давления. Органы внутри сжались, где-то внизу живота сильно тянуло и давило. Хотелось дышать, но вдохнуть не было ни малейшей возможности. Глаза высохли от потока ветра, рот лишился влаги и напоминал пустыню Атакама, кровь медленно закипала и норовила порвать сосуды. Сознание охватила паника, предчувствие скорого конца. Голова начала дико болеть и раскалываться, кажется, даже трещины изнутри пошли. Юнги ошибся. Он не хотел умирать. Он не хотел чувствовать это. Точнее, не так. Пусть в животе тянет, пусть кровь кипит, пусть рот сушит, пусть органы сжимаются. Но не от падения. А от ангельских стонов Чимина, от его смелых касаний, от его рук в медных волосах и от пухлых губ на шее, от него самого. Юнги не хочет умирать. Но тело касается мокрого асфальта. Череп раскалывается. И Юнги умирает. Вот так сложилась судьба двух
Примечания:
Первые два эпиграфа - "Поющие в терновнике" Колин Маккалоу
Последний - "Ромео и Джульетта" Уильям Шекспир
За время написания этой работы я возненавидела слово "обстоятельства". Для меня оно звучит, как нелепая попытка оправдать страх или нежелание, и значит то же. Называйте вещи своими именами.
