Письмо

      Дэйл бережного перебирал широкие листы желтоватой бумаги, пересечённые двумя перпендикулярными складками. И глупо улыбался. Вороватый взгляд его виновато-нетерпеливо выхватывал отдельные строчки; он ещё немного боялся, не готов был вот так сразу впиться глазами в текст, составить полную картину излагаемого. Смаковал каждое мгновение, проведённое за созерцанием немного корявых, знакомых завитков родного эферонского. И ведь каждый знак в этом письме — для него.       Один из младших братьев, до этого с интересом наблюдавший за Дэйлом, вдруг бросил ему обидное словечко, услышав которое, мать безусловно наградила бы ложкой по лбу. А Дэйл даже не услышал. Он был погружён в гамму собственного счастья, материализовавшегося в руках. Наконец, он начал читать. И волна сладкой дрожи лишь усилилась, охватывая всё тело, покалывая в кончиках пальцев.       «...надеюсь искренне, что это письмо заставит тебя улыбнуться. И... пусть оно будет сплошь пропитано моей благодарностью. И извинениями. В первую очередь за то... глупое, почти нелепое прощание. Всё было слишком быстро, слишком внезапно — я даже понять не успел, что вот он, день, когда мы вынуждены расстаться. Разлететься на огромные расстояния... прости. Я не сказал тех слов, что должен был, я не сказал тебе «спасибо». Стушевался, не решился. Засмущался. И просто исчез. Так глупо... до боли, до слёз не хотелось уезжать. Не хотелось оставлять то тепло, что ты мне подарил. Не хотелось!.. А ведь после первых двух дней я принялся писать маме просьбу вернуть меня обратно в Гельконию... а потом появился ты».       Дэйл вспомнил тот растерянный, тоскливый взгляд незаслуженно обиженного мальчишки, которого вытеснила за пределы родного дома, родного государства война. Его мать работала вместе с матерью Дэйла в подмастерьях у одного мастера. Они дружили. А потом судьба раскинула их по разным государствам. Стелла переместилась в укромное местечко в крохотной Риэлле, нынче независимой от Эфероны, но с эферонским языком. А отец Кеннета забрал жену в родную Гельконию. Мальчик с детства учил два языка. И когда грянула война, отца забрали на фронт, самого Кеннета согласилась приютить у себя Стелла. Своих четверо — ей не привыкать.       Но вот радушным приём не оказался. И единственным, кто принял полукровку гаарда был Дэйл.       «...помню, как вчера, как ты учил меня чистить картошку. Как улыбался, моими руками снимая тонкую кожуру, невзирая на недовольные комментарии твоего отца. Мне до сих пор приятно и тепло — прям как тогда — в ту ночь, когда ты поделился со мной одеялом, когда дети намочил моё. Я бесконечно благодарен тебе за все те мгновения, уделённые мне. За твоё понимание и доброту...»       Дэйл смущённо улыбался. Лицо его горело, казалось, уберите свет — он светил бы не хуже солнца. Он перебирал в голове те мгновения, те дни, когда он наконец почувствовал себя живым. Настоящим. Нужным хоть кому-то. Хоть для кого-то заметным. Вся та желчь, всё то злорадство, всегда остававшиеся ему вдруг разом обрушились на и так натерпевшегося мальчишку... Дэйлу не хотелось геройствовать, просто... он утолял обострённое чувство справедливости. Шёл вразрез с братьями, норовившими испортить Кеннету жизнь, спорил с отцом и выгораживал мальчика.       Зачем?.. он просто чувствовал, что это необходимо. Пускай и не самая лучшая, а всё-таки поддержка.       Он находил орфографические ошибки и ласково поглаживал их пальцем, тихо исправляя, как бы объяснял невидимому собеседнику, почему здесь вот так. И мысль, что гаард, вполне себе вольный писать на родном языке, писал для Дэйла на эферонском, грела где-то под рёбрами. Там, где так часто щемило от сдерживаемых слёз.       «...но самый значимый, самый... взбалмошный и самый крутой был тот день, с приличным дождём, помнишь? ты ведь страшно не любишь дожди...»       Дэйл помнил. Во всех красках. Как он растерялся и не успел сказать ни слова, а допустившего ошибку Кеннета чуть не огрели сковородой. Так плохо, так нелепо, так ужасно он себя ещё никогда не чувствовал, даже за всё время здесь, среди ехидных ухмылок, саркастичных комментариев главы семейства и прочих издёвок. Он выбежал на улицу. Под ледяной ливень, вымочивший всё вокруг насквозь. Вымочивший вскоре и Кеннета.       Дэйл бросился следом. Под желчные замечания отца. Из тёплого дома и пледа. От чашки горячего чая. Он бросился под ливень.       По следам нашёл мальчишку. И ничего не сказав, не уговаривая вернуться, не намекая ни на что, просто крепко обнял. Прижал к себе, словно пытаясь отнять часть той застывшей у горла комком боли. Хотя слёз во время дождя видно не было.       «...знаешь Дэйл. Если бы у меня был выбор: пережить это лето сначала или изменить что-то в моём прошлом, я пережил бы. И переживал бы сколько угодно раз, просто зная, что там будешь ты. Большего мне и не нужно...».       Дэйл млел. Таял. Вспоминал и плавился от жара, подступившего к его щекам. Как же хотелось ещё раз услышать знакомый голос. Едва заметный акцент. Увидеть задорный блеск в глазах и едва уловимую улыбку. Улыбку — для него.