Длиною в год

Ночь? Она короткая.       Мерцающее полотно и серп луны заняли своё место на небе. Даже высоко, почти рядом с облаками, уже не летают птицы. Ещё тепло, ведь не так давно кончилось лето.       В таверне глухо; за окном тишина; город спит. Приятно спать в немой обители, когда не слышно посторонних звуков. Но неспокойно.       Дилюк, он же владелец таверны, сопит во сне. Веки часто напряжены, а тело иногда прошибает током. Похоже, ему снится кошмар.       Кэйа, тот, что капитан кавалерии, наоборот без сна уже вот третью ночь. Он сидит здесь, рядышком, под боком у Рагнвиндра и глядит на оного. Невесомо касается чужой раскрытой мокрой ладони. А собственная сжимается в кулак.       Кэйа ещё не видит царапин на щеках или руках, он только отстраняется и бесшумно уходит. Сколько бы времени не прошло, но он по-прежнему каждую ночь заглядывает в таверну.       Сейчас уже попрохладней, а где-то на окраинах и вовсе лежит снег. Даже в таверне зябко; руки промерзают с появлением луны.       А Дилюк, он… совсем не лунный. Он как будто простужается под блеском звёзд. Его как будто давно-давно уже не грели. Но ведь можно ещё, хотя бы немного тепла в нём ещё есть?       Кэйа не знает, они не говорили уже два месяца. Все эти два месяца он только… смотрел на него, наверное, в этих закрытых глазах пытаясь выведать чужие тревоги. Собственные руки не дрожат.       У Дилюка красные волосы. В детстве они были ярче. В детстве вообще много чего виделось лучше и… чаще, да. Улыбка, например, её не видно уже давно.       Кэйа треплет его распущенные волосы, они мягкие. Отросшую чёлку убирает со лба, чтобы не мешала. Долго-долго смотрит на дрожащие во сне ресницы.       Он опускается над ним и сам не ведает, что делает. Он хочет сделать, что пришло в голову уже даже не неделю назад.       Веки приоткрываются. Дилюк как будто во сне смотрит в голубые глаза над собой. Кажется, он даже не испугался.       — Кэйа?       — М?       Дилюк молчит, разглядывает.       — Ты мне мерещишься?       — Не знаю.       Дилюк сжимает губы в тонкую полоску. Какое-то время он ещё смотрит на ночного гостя, но потом засыпает, больше ничего не сказав.       А у Кэйи, его сводного брата, сердце колотится ужасно быстро, как будто бы пытаясь успеть простучать на двадцать лет вперёд.       Но торопиться ведь некуда? Кэйа прислоняется к чужой руке губами. Кожа такая бледная, не то что его — смуглая. Они прямо-таки противоположности. Олберич слабо улыбается и гладит тыльную сторону.       — Как ты?       Кэйа уже несколько дней спрашивает об этом, но ответа, очевидно, не получает.       Дилюк вот уже столько же дней молчит вместо того, чтобы ответить. Он… не уверен, что это всё — не сон. И даже не знает, не кошмар ли? Ведь его не пугают. Но все, кто хотят с тобой расправиться, обязательно в самом начале будут милы. Кэйа, когда был маленьким, был милым.       Рагнвиндр ждёт второго поцелуя — уже в уголок губ. Потому что после него призрак уходит, как будто удовлетворившись.       Завтра… Или чуть позже… надо будет с этим разобраться. Проходит неделя. Поцелуи Кэйи всё такие же смутно ощущаемые, но теплом по телу раздающиеся; его пальцы в собственных волосах привычны; а собственные чувства всё такие же непонятные. Поэтому, раз время дорого… нужно кончать с этим.       Дилюк сегодня спит в одной только рубашке. Уже вот-вот в окно постучится весна. Всё зацветёт яркими красками, появятся новые запахи, потерявшиеся зимой ароматы цветов, снова можно будет дышать полной грудью. Нельзя забывать это чувство полной свободы.       Но была ли когда-нибудь свобода?       Рагнвиндр, наверное, путает свободу с опустошённостью.       Мнимый Кэйа пытается эту опустошённость заполнить. Его плотный силуэт снова нависает над Дилюком и целует в губы: совсем невесомо, но уже долго-долго.       Это приятно.       Кэйа рискнул не прятаться и… сегодня хотя бы до рассвета остаться в таверне. Его уличная одежда аккуратно сложена под боком рядом с кроватью. А сам он нежно-нежно перебирает прядки красных волос. Дилюк, он как котёнок, улыбается, когда его ласково гладишь. Он, кстати, не замечает, как егонное лицо трогает та самая улыбка.       — Кощунство, да? Я всё ещё здесь сижу, с тобой. Почти год так.       Дилюк слушает. Сегодня их игра должна закончиться… Но он так привык, так привык.       — Я, знаешь, наверное, скоро с ума сойду.       Кэйа как-то грустно опускает взгляд. В голосе слышатся серые печальные нотки.       — Господи, знаешь, я бы очень хотел, чтобы ты хоть что-нибудь сделал.       Олберич гладит ладонью чужую щёку. Не замечает чужие дрожащие ресницы. Тихо-тихо говорит, похоже, отвернувшись.       — Надеюсь, ты не против разделить со мной постель? Я ненадолго… Подольше, чем обычно, но успею уйти до петухов.       Дилюк привстаёт на кровати и кладёт голову на плечо Кэйи.       — Останься до утра, пожалуйста.       Кэйа подовил вскрик. Виновато обернулся и встретил такой… холодный обычно взгляд тёплым. Сонным, но ясно видищим.       Дилюк слабо улыбается, рукой дёргает чужой подбородок на себя и мягко целует. Уже по-настоящему. Уже не как в сказке про спящую красавицу. Здесь уже все, кто надо, ожили.       Дилюк перебирается на чужие колени и обнимает уже целиком: и руками, и ногами, и всем-всем-всем.       Из уголков глаз брызжут непрошенные слёзы.       — До утра, — повторяет. Туман рассеялся, Кэйа рассмеялся.       Неужели так просто?       Ты ведь… придёшь ко мне сегодня?       Это незаметно сказал ему Дилюк, когда он и рыцари Ордо Фавониус пришли в таверну немного расслабиться. У Кэйи, конечно, расслабиться не получилось и вряд ли вообще получилось бы, но зато ему выпала возможность. Маленькая по времени, почти в секунду, почувствовать мягкие губы на своих, тонкие пальцы на затылке а свои — на подходящей ладоням талии.       Тогда он и прошептал свои слова. Такие… быстро сказанные, невинные, белые.       Кэйа, разумеется, придёт. Ещё ни одну ночь не пропустил. Смеркается. Кэйа снова показывается в окне. На этот раз его ждут в закрытой на замок комнате.       Дилюк бросает на него взгляд, а сам попивает чай. Протягивает свободной рукой другую такую же кружку.       — Хочешь?       — Не откажусь.       — Как обстоят дела за стеной?       — Справляемся, — с секунду молчит. — Не без твоей помощи, конечно, полночный герой.       Дилюк смотрит в окно: уже совсем стемнело, звёзды ярко блестят, но луны не видно.       — Кэйа.       — М?       Дилюк касается фитиля свечи пальцем, тот загорается.       Кэйа уже скинул с себя верхнюю одежду: сидит в рубашке да мокрых брюках. Мокрых оттого, что, пока бежал к таверне, провалился по колено в лужу.       Дилюк в своей обыкновенной ночной рубашке.       Как обычно. Но что-то явно не так.       — Все те ночи… я помню все места, где ты меня касался. Тебе нравилось меня касаться?       Кэйа сглатывает. Они затрагивали эту тему всего раз, в тот первый, когда Дилюк проснулся.       — Нравилось.       — Хочешь ещё? Я тоже хочу тебя потрогать. Можно?       Олберич смотрит, как чужая рубашка падает на пол, а свою машинально тем временем расстёгивает.       Вскоре оба остаются нагими. Кэйа очерчивает любимые места на чужом теле (читай как — все). Дилюк же изучает его: трогает всё в первый раз (в первый раз так). Им так… хорошо, правильно. Наконец-то всецело вдвоём.       Кэйа не помнит, как вошёл, как вышел, как двигался. Помнит рваные вдохи, а сейчас и уставшее лицо у себя на груди. Он перебирает онемевшими пальцами красные густые волосы. По-глупому (так только влюблённые могут) улыбается.       — Я бы всегда хотел видеть тебя счастливым.       Дилюк невесомо щекочет.       — Кажется, я только что.