Вот так встреча!

      Бьёт фонтам белой, зелёной от листвы водою. Небо блещет широкими, солнце туманящими облаками. Шелестят под ним ковром пологим деревья. Блестит всё ровным ярким светом.       Фонтан, из серого камня выложенный, грубый, стоит полный воды, шипит. От него приятно холодит в знойный день.       Агния, запрокидывая голову, широко улыбается, щурится и глядит на птиц, мелькающих тенями. Гарик кладёт ей голову на плечо, усмехается и кивает, твёрдою рукой держа коляску. Ирочка в коляске перебирает ручонками бусы.       На углу, раскинув перед собою чехол от скрипки и кинув в него клетчатый яркий шарф, играли уличные музыканты. Скрипач так и щурился, прятался ото всех за волосами и широко двигал рукою, наслаждаясь одной музыкой.       — Вов, послушай… — мигая и с дрожащею улыбкою подошла к ним Лиза. Вова, сунув руки в карманы, подошёл и, глядя на них через её плечо, поднял брови.       Музыка и правда лилась чудесная. Яркая, свежая, как ветер, и тихая!       Лиза, не сводя с них глаз, на которые навёртывались слёзы, перетрясла сумочку. Очки, сухие нераспечатанные салфетки, телефон… Наконец она нашла кошелёк и, расстегнув, вытащила из него сторублёвку и бросила в чехол.       Чехол был частью полон синевших купюр.       Ирина и Юра, взявшись под руку, шли к фонтану, густо покрытому тенью и мелкою плавающее листвою. Ирина мотнула головою, щуря один глаз и усмехаясь.       — Послушай, как играют! Ничуть не хуже моей Лизы, хочу я сказать.       — О, а Лиза опять играет?       — Да! Она снова поступила в консерваторию по классу скрипки. Я очень этому рада. Никогда не думала, что скажу это — но у моей дочери талант. Зря она зарывала его в землю.       Агния обеими руками оперлась на коляску, глядя на плачущую, всю покрасневшую Ирочку. Она не знала, что делать. Он уж и улыбалась ей, и качала головою на все стороны, и изображала бабайку, и хмурилась, а потом заливалась смехом — но Ирочка всё плакала и сжимала в руке бусину. Остальные бусины раскатились по асфальту, некоторые укатились в густую непримятую листву. Ирочка так увлеклась игрою с браслетом, подаренным мамой, что нитка не выдержала и порвалась, бусины все врозь.       — Выпусти ей, пусть погуляет…       — Ты с ума сошёл! — распрямилась и, на вдохе качнув головою вниз, чтоб вывалившаяся из-под повязки прядь упала за ухо, вспылила Агния. — Она потеряется.       — Не потеряется, Огонёк… — положил ей руку на плечо Гарик, сжимая наушники у груди и глядя в сторону. — Мы будем за ней смотреть. Вот увидишь, ничего страшного не случится!       Агния, втянув губы внутрь рта и сжав их, что похолодели они, глянула исподлобья на Гарика и опять с улыбкою наклонилась к Ирочке.       — Пойдёшь гулять? — Ирочка перестала плакать и, лишь сухо всхлипывая, потёрла глазки, мигая. — Пойдёшь! — И она вытащила Иру из коляски, поставила обеими ножками на асфальт и оперлась руками на согнутые колени, потом похлопала в ладоши и с улыбкою погладила Ирочку по плечу.       Ирочка поглядела на маму влажными глазками и потопала к фонтану, около которого потопала уже на месте и наклонилась, с тихим смехом рассматривая прошлогоднюю листву. Листва, смешанная с пылью, перетёртыми ветками веселила Ирочку.       Гарик, стоящий до того с приоткрытым ртом, улыбнулся повернувшейся Агнии и прижал её к себе.       — Всё будет хорошо! Папина дочка!       Агния, всё ещё волнующаяся, подошла и нагнулась вместе с Ирочкою над листвой. Майский жук, блестя своими изумрудными боками, полз по листику. Агния не глядя вынула из кармана спичечный коробок и осторожно подцепила жучка.       Ирочка опять залилась слезами.       — Ну, доченька, — приподняла плечи Агния и указала глазами на коробок: — Вот твой жук. Смотри. — С лапками, скрытыми коробком, он ползал по дну.       Ирочка захлопала в ладони, повизгивая, и потопала дальше, показавшись через минуту-другую с другой стороны фонтана с веточкою в руках и хихикающая.       Гарик уже давно сел и ногу на ногу положил, воткнул один наушник в ухо, когда почувствовал бухнущуюся рядом Агнию. Он сразу вынул наушник, сунул их в карман и поглядел на запрокинувшую кверху голову Агнию. Тут голова повернулась к нему, брови приподнялись, глаза разгорелись, губы улыбнулись.       — Ты был прав, — щёлкнула его по носу засмеявшаяся Агния.       Гарик шире открыл глаза и, улыбаясь, прижался подбородком к её виску.       Ирочка всё время была на глазах, шлёпала своей веточкой по земле, заглядывала под скамейки, исчезала на миг и, не успевали они забеспокоиться, появлялась опять.       Скрипач, с тяжёлым вздохом поклонившись, опустил скрипку вдоль тела и зажмурился.       — Вы прекрасно играли! — воскликнула Лиза и шагнула к нему. Скрипач поднял голову, улыбнулся и пожал протянутую руку. Вова, искоса поглядывая, закивал и вдруг толкнул Лизу, что она чуть не упала, но подвернула ногу, вывалилась из туфли и выронила сумку.       Мимо них со свистом пронёсся велосипедист в шлеме и широко развевающейся за ним рубашке.       Она с открытым ртом поглядела на Вову, тяжело дышащего.       — Ты что, не видишь ничего? — навис он над нею.       — Всё я вижу, — поправила очки Лиза и встала. — Спасибо, — скрипач подал ей упавшую сумочку. — Но сейчас я была под впечатлением… — Она, задыхаясь, опять поправила очки и с открытым ртом поглядела на скрипача, на остальных музыкантов, тенями стоящими за ним. — Вы сыграли божественно… До слёз… — сказала Лиза и, подходя к протянутой Вовой руки, прижалась к нему спиною. — Я даже не знаю, как выразить вам моё восхищение…       Они ещё долго говорили о музыке, став почти на траву.       Ирина сняла очки и протёрла их кружевным платочком, после чего подняла голову и поглядела на небо.       — Хорошая погода, не правда ли?       — Мы же собирались в мою квартиру?       — Успеется! Дыши воздухом, пока он чистый. Скоро будет стоять жара, воздуха засорят все эти пары… — Она, морщась, махнула перед собою руками и, скривившись окончательно, сдёрнула с руки сумочку, убрала в неё платочек и стала глядеть на фонтан.       Юрий же стал глядеть на махонькую девочку, топающую рядом с фонтаном. Невольно он улыбнулся.       — Что ты улыбаешься? Ребёнок как ребёнок. Красная слишком, — Ирина дёрнула носом.       Но Юрий так не считал. Махонькая, на толстых, обтянутых гольфами ножках она всё топала и топала.       — Пойдём, может быть, сядем? — поглядела Ирина искоса.       — Пойдём, — подал он ей опять свою руку, она на неё оперлась уже и с улыбкою подняла голову. Но тут Юрий вдруг выпустил её и рванулся к девочке, хватая её на руки.       Мимо них пронёсся велосипедист. Пронёсся, оставив белый след ровно на том месте, где только что стояла девочка. Запыхавшийся Юрий большими глазами глядел на Ирину. Та же, мигая и тряся головою, заступила было на свою юбку, почти споткнулась, но удержала равновесие и глазами, полными ужаса, поглядела сначала на Юрия, потом вслед велосипедисту и закричала вовсю:       — Выдумали ездить, окаянные! Стыда нет никакого! Бессовестные… — топнула она ногою и повернула голову к Юрию, давящемуся смехом. — Чего ты смеёшься? — Поднимая брови, спросила она и расправила юбку.       Юрий же выпустил девочку и улыбнулся Ирине. Он смеялся, потому что она стояла с красными пятнами на щеках, ноздри у неё раздувались, губы дрожали и она, как простая бабка, кричала вслед подростку. Но не успел он и слова сказать, как за ним послышались шаркающие шаги и женщина в широкой куртке болотного цвета упала на колени перед девочкой и стала хватать её за руки, за лицо, а потом и вовсе обняла, закрыла, как птица, своими крыльями — рукавами.       Ирина, поправляя очки и держа руку с сумочкою на животе, подошла ближе, мимо Тычкина и поглядела в русый, покрытый цветастой повязкой затылок. Какая пошлость эта повязка!       — Вы… — зашептала женщина, поднимая голову. Ирина подумала, что ей померещилось. Но тут позади неё охнул Тычкин и, хватаясь за её локоть, подошёл ближе. Ирина опять поправила очки. Агния горящими глазами поглядела на неё, на него, побледнела и встала, держа за ручку девочку. Потом она, ёжась, оглянулась. Мимо фонтана широкими шагами, почти прыжками, прошёлся Гарик и перед ними, как фантом.       — Ну, здравствуй, Гарик… — сказала первая Ирина. — Здравствуй и ты, Агния…       — Привет, ба! — быстро улыбнулась Агния.       — Пап, вы как тут?       Тычкин открыл было рот, надул уже грудь, но нахмурился и мотнул головою.       — Гуляем, как и вы, я вижу, — сказала Ирина.       — Ба, я всё тебе сейчас объясню! — нашлась Агния.       — Лучше ответь: кто это? — она ткнула рукою, морщась, в девочку.       Агния распахнула рот и, улыбаясь, подняла толстенькое тельце, прижала его к груди спинкою.       — Это твоя правнучка.       — М-м, интересно, — мелко кивая, опустила Ирина голову, вытянула губы и замигала. — Не знала, что поезда из Екатеринбурга настолько скоростные…       — Ба, я всё тебе объясню…       — Хватит! Довольно, я это уже слышала, — схватила Ирина очки с глаз и замахала им, вперив взгляд в Агнию.       — Гарик, что это всё значит? — взял сына за локоть Юрий и, мигая стал глядеть на сына, подставившего ему вместо глаз затылок.       Агния опустила голову и, потревоженная лишь плачем дочери, поставила её на асфальт. Ирочка тут же закружилась, как волчок. Агния присела перед нею, взяв за тоненькие ручки, и стала одними губами с ней о чём-то говорить.       — Мам! Юрец! Что-то случилось? — Белая, как птица, подошла к ним Лиза. За нею, нагруженный букетом сирени, шёл Вова.       — Вот, полюбуйся! Москва теперь зовётся Екатеринбургом и входит в состав Штатов.       — Агнеша, ты… Как же так? — краснея, зашептала Лиза. Шевелила она тонкими бледными губами, видела одну Агнию, поднявшуюся перед ней, и, сняв очки, расцеловала её в обе щёки. У Агнии оказались холодные сухие щёки. На поцелуи матери она не ответила, лишь приподняла ладони и положила на мамину спину, и отстранилась.       — А я не знаю как! — держа очки в опущенной руке, сжала она переносицу.       — Пойдёмте ко мне! — встал между ними, уперев руки в бока, Тычкин и оглядел их всех.       — Нет, к тебе мы не пойдём.       — Мы же собирались…       — Планы поменялись, Юра! Мы пойдём к нам. К тому же ты сам сказал, что живёшь под мостом в коробке из-под холодильника. Не думаю, что холодильник мог оказаться таким большим, чтобы вместить в себя семь человек.       И Ирина, надев очки, оглядела всех с поджатыми губами и, махнув обеими руками, пошла впереди. Ирина словно бы склонялась от тяжести, брошенной ей на плечи. Обида её перерастала в злость. Подумать бы, только сегодня она говорила с Агнией, которая бесстыдно врала ей, что она учится в Екатеринбурге! Какая уж тут учёба с ребёнком на руках.       — Сколько ей? — не оборачиваясь, махнула рукой Ирина.       Агния и Гарик переглянулись.       — Год и восемь месяцев, — после паузы сказала Агния и тут же уставилась в спину бабушки.       — Это хорошо. Ещё маленькая, не вспомнит этого…       Больше Ирина ничего не говорила, только шла широкими шагами и хмурилась.       — Я же говорил тебе, — процедил Гарик.       Агния взглянула на него.       — Ну что, молодёжь, — обнял их за плечи Тычкин, отчего они, словно от удара, вздрогнули и обернулись. — Поздравляю!       — Спасибо, пап!       — А теперь идём за мамой уточкой, иначе Ирина Александровна нас всех убьёт.       И он, улыбнувшись и перемигнувшись с молодёжью, пошёл к Ирине.       — Это немыслимо… — выпучила она глаза.       — Да, ты права, — потупил он их.       — Ты со мной согласен?       — Абсолютно!       — Только вдумайся: они дурили нас два года, а мы между тем страдали из-за них, как не звонок — я ужом извиваюсь, только бы не кольнуть её как-нибудь словом о Гарике… А они смеялись над нами!       — Да, точно.       — Я думала, он нищий там прозябает… а она ещё и лгала мне ч улыбкой: «Ба, пришлю зачётку». Фу, гадость какая! — плюнула Ирина.       — Да, ты права.       — Ты издеваешься? — поглядела на него она с перекошенным лицом.       Он, оглядываясь исподлобья на шагающих, на замыкающих процессию куст сирени, взял Ирину под руку.       — Что ты делаешь, что ты делаешь! — махнула она рукою.       — Пойми, они наши дети…       — Вспомнил! — захохотала она. — А они помнили об этом, интересно бы узнать?       — Ира…       Агния с понурым видом клонилась к столу.       — Сними ты эту свою бандану! Смотреть противно!       Агния развязала её и сунула в диван, на котором сидела, между сидением и подушкой.       Сидели все молча, только Вишневецкий глядел перед собою большими глазами под поднятыми бровями и складывая руки на груди.       — Ба, я всё объясню.       — Давай, а мы все с радостью тебя послушаем, — поправила очки Ирина трясущеюся рукой.       Тычкин открыл было рот, поглядел на неё во все глаза и, успокаивая, взял за руку. Ирина исподлобья поглядела на него, дёрнула рукою — только сама сжала, не вырвала.       — Давайте я начну! — приподнялся Гарик.       — Начинай.       — Я… — он провёл рукою по волосам, глубоко вздохнул и шлёпнул обеими руками по обеим щекам. — Я в самом деле уехал в Америку. Там я, не зная куда податься поначалу, устроился жить в ночлежке. Спал, как в поезде, на верхней полке, читал путеводители и грустил. Я очень хотел обратно, к Огоньку.       — Очень сентиментально, — заметила Ирина под взглядом Тычкина.       — Я купил новую сим-карту, но старую тоже не стал выбрасывать, сунул её подальше в кошелёк. Как-то мне стало совсем тоскливо. Ночь, мне не спалось, хотя голову от бессонницы гудела… Ух! — он руками закрыл лицо, протёр его ими и стал говорить дальше, уперши руки в стол: — Я соскочил тогда с постели и думаю: была не была. С трудом нашёл симку, в какой-то момент я даже думал, что потерял её. Меня прошиб холодный пот, но она просто завалилась в самый угол. Я достал телефон, поменял симку и зашёл в сообщения. Вы представить себе не можете, что со мной было, когда я увидел сообщение от Огонька. Я даже читать не мог, боялся отповеди, и потому стал смотреть в окно, трясти руками и чуть ли не в слезах стучать ими по полу. Наконец я открыл сообщение. Там было фото: Агния в широком свитере стояла у зеркала, положа руку на живот — и внизу стояла подпись «Это твоё богатство».       — Да, я присылала Гарику это фото, — затараторила Агния. — Я сначала жила во «Дворце творчества и молодёжи», а потом Пал Палыч уговорил меня переехать к нему.       — Почему ты не пошла домой?       Агния помолчала.       — Они с Агатой Михайловной окружили меня такой любовью. Кормили меня жареной картошкой, по вечерам кутали в платки и уговаривали позвонить меня родным или отцу ребёнка.       — И правильно делали!       — Я чуть не плакала. Они были такие бедные, у них обои были поклеены на покрашенные белой краской доски, плита была вся закоптелая, проржавевшая. Деньги, отложенные на ремонт, они потратили на покупку детских вещей. В конце концов они уговорили меня позвонить Гарику, но его телефон не отвечал. Я только отправила сообщение. Он приехал в декабре. Я шла из магазина, нагруженная готовыми лопнуть пакетами, и уже подходила к подъезду, когда у дома затормозило такси и из него выбежал Гарик. Он бросился ко мне, я к нему, пакеты остались лежать где-то в снегу. Мы ещё долго сидели на крыльце, просто смотрели друг на друга, Гарик держал мои руки в своих и дул на них, боясь, что я замёрзну. Никому из нас не пришло и в голову подняться в квартиру, хотя я поглядывала на окна, горящие гортензиями на окне и узором на обоях. Только совсем иззябнув и смеясь, мы пошли к Пал Палычу, встретившему нас на пороге. Он дал нам свежее постельное бельё, Агата Михайловна напоила нас горячим чаем с вареньем, всё силясь накормить меня и указывая Гарику, что это его обязанность кормить меня теперь. Он только смеялся глазами, а я прыскала со смеху прямо в чашку, хотя Агата Михайловна уже смотрела на меня неодобрительно.       Гарик постелил наш диван. Мы выключили свет, и я уже начала дремать, как скрипнули половицы и следом дверь. Я встала и пошла ха ним. В их с Пал Палычем комнате Агата Михайловна расчёсывала волосы, а в кухне сквозь закрытую дверь виднелась скользящая тень Пал Палыча. Я издалека глянула в щель. Пал Палыч стоял ещё не раздетый, в своей застиранной клетчатой рубашке и в меховой жилетке, и, тихо стуча кулаком по столу, наклонялся над Гариком и говорил с ним о том, что в любом случае подло было с его стороны столько времени не интересоваться мной. Дальше я слушать не стала и тихонько ушла в нашу комнату.       У них мы жили до родов и недолго после них, потом они помогли нам снять квартиру в Измайлово. Они же нас встречали из роддома. Вот я выхожу, с уже завязывающимися в хвостик волосами, в ватном светло-сером пальто и в дутиках под их общий смех. Ирочка была такая маленькая, чёрненькая, только глаза-щёлочки и торчат из-за одеяльца. Вот и всё… — прижалась она головою к плечу Гарика и стала слушать тишину, очень ей казалось недолговечную.       Ирина мелко тряслась, потирая нос, отворачивалась и наконец стала клониться ниже и ниже, пока её не ухватил за плечи Тычкин и не прижал к себе. Он, глядя на молодёжь, закивал им и поглядел на Иру, поднявшую над столом глаза.       — Ну что, хорошо жилось? — спросил он.       — Пап…       — Надеюсь, что хорошо, — прижался он и сам лбом к плечу Ирины, даже не подумавшей его оттолкнуть. — Только не надо было нам лгать, устраивать весь этот… маскарад! Зачем? Просто скажите — зачем?       — Это я так решила! — стукнула обеими руками по столу Агния и встала, держимая за руку поглядывающим на неё боязненно Гариком.       — Ты? — икнула Ирина совсем уж подавленно. Нет, нет, свалившееся пришибло её как обухом. Внутри всё так и кипело, низко, придавленное обливающимся кровью сердцем, но она молчала, чувствуя, как оно колотится. Ирина потёрла его.       — Да, я! Это я так решила. Мы хотели жить, не завися от вашего мнения, а вы бы нам этого не позволили.       — Так уж и не позволили…       — Да, не позволили! Вот хоть сейчас, ба: ты заставила меня снять бандану, хотя знаешь, что они мне очень нравятся.       — Ты выглядишь в них, как приплюснутая.       — Да, выгляжу! Но так хочу я! Я хочу носить банданы, творить свою жизнь сама, а не с чьей-то помощью.       — Твори, кто тебе мешает?       — Ты, ба!       Ирина надела очки, встала, освободившись от рук мотающего головою Тычкина, и встала напротив неё. Агния только сложила руки на груди и вздёрнула голову.       — Агния, ты понимаешь…       — Мама, пожалуйста… — протянула к её руке руку Лиза.       — Лиза, помолчи. — Лизу обнял за плечи Вова. Она приникла к нему холодною дрожащею тушей. — Ты понимаешь, Агния, как мы все тут страдали… Он скажет тебе, — она кивнула на Тычкина, поднявшего лицо и не вынувшего втянутую в плечи голову, — как страдал он. Я скажу тебе, как страдала я. Ты обвиняла меня во лжи. После всего этого я хотела покончить с ней, научиться доверять людям и тебе в первую очередь, Агния. Я всё тебя спускала с рук. Всегда. А оказалось, всё зря! — Агния отвернула голову, хмурясь и сжимая губы, зажала их кулаком и села, убаюкиваемая Гариком.       Ирину же тронул за руку Тычкин, и она села, глядя на него.       Лиза вырвалась из объятий Вовы и, розовая, с налипшими на виски, потемневшими волосами, привстала. Агния поглядела на неё. Гарик всё гладил её по плечу, сжимал руку и шептал что-то на ухо, но Агния всё выпрямлялась, с вызовом глядя на мать.       — Агнеша, прости нас, если мы были так плохи, что тебе пришлось всё скрывать от нас…       — Ещё и прощение у неё просит, — фыркнула Ирина.       — Да, я прошу у тебя прощения, Агнеша. Позволь мне подержать на руках внучку… — с улыбкою и начиная смеяться посмотрела она на Ирочку.       — Знаете, что я скажу, господа и дамы… — поднялся с дивана Тычкин под взглядом Ирины и оперся на стол. — Я не считаю, что наши дети были правы. Вы совсем не правы, дети, но я признаю за ними право выбора жизненного пути и прошу для них о снисхождении. Теперь, когда всё открылось, я прошу вас, господа родители, — он поглядел на Лизу, шмыгающую носом и высоко поднимающую голову, и Вову, стучащего по салфетке пальцами, а другой рукой держащего руку Лизы, — и вас, господа бабушка с дедушкой, — на едва дышащую Ирину и приподнявшегося с открытым ртом Стаса, — чтобы вы не лезли с советами, как лезла моя мать. Наш брак с Ириной Александровной развалился после вмешательства моей матери. Все мы знаем, к каким последствиям это привело. — Он стукнул ладонями по столу и, надув полную грудь, думал было что сказать ещё, но сел и повалился на спинку дивана.       — Ты прав, — встала Ирина. — Наш брак развалился после появления в нашей жизни твоей матери. Я очень сожалею, Агнию, что мы оказались недостойны твоего доверия.       Гарик зашептал что-то на ухо Агнии, надувающей грудь и оглядывающейся на него. Лиза поглядела на неё и робко улыбнулась, пожимая плечами. Но Агния на неё не смотрела. Она медленно поднялась, взяла на руки дочь и подошла к Ирине. Ирина глянула на неё исподлобья.       — Держи, ба, это твоя правнучка.       — Это хорошо! — воскликнул Стас.       — Чему радуешься? Тому, что мы такие старые? — она протянула руки к Ирочке, ухватила под мышки её тельце. — Тяжёлая… Как её хоть зовут?       — Ира, — сказал подошедший Гарик и затаил дыхание. Все затаили дыхание.       — Ирина. Хорошее, благородное имя… — она поглядела на неё и передала на тех же протянутых руках Тычкину, уже тянущему за ней руки. — Держи, дедушка… Любуйся на свою внучку. Ты так ей любовался в парке, прямо глаз с неё не сводил.       — Какая ты красивая, Ирочка, — глядел он в лицо девочки, наклонял голову с улыбкою и оглядывал её с головы до ног.       — Юрец, дай подержать мне Ирочку, я ведь тоже её бабушка. — Тычкин передал её на прямых руках через переглянувшихся родителей на руки Лизе, глядящей на неё с широкою улыбкой и часто мигая от слёз. — Ирочка, какая ты хорошенькая… — девочка угукнула, махнула ручками. — Ну, моя сладкая… Не обижайся. Я ведь твоя бабушка, я всегда буду называть тебя самой красивой и умной…       — И воспитаешь избалованную тепличную девочку.       — Но не ханжу, в отличие от некоторых, — заметил Гарик, подошедшей к Лизе сбоку.       Ирина сверлила его взглядом.       — Как она похожа на Агнешу в детстве, вы даже не представляете!       — Неужели я тоже разглядывала разных жучков?       — А ты помнишь!       Все, кроме Вовы, Лизы и Вишневского, засмеялись. А Вова протянул руки к Ирочке, мотая головою и принимая её под предупреждающий шёпот Лизы.       — Не боись, не уроню! Ну здравствуй, Ирина Игоревна! Какая же ты ещё маленькая, совсем как твои дяди.       — Ирочку надо обязательно с ними познакомить, — обернулась к молодым родителям Лиза и, держа руку поднятою, добавила: — И тебя, Агнеша, тоже, между прочим.       ***       Женщина в белой блузе, схваченной на талии юбкой в пол, морщилась и отстранялась от толпы, текущей вдоль лавок.       Увидев, как что-то поблёскивает, Ирина подошла ближе и положила голову на грудь, глядя на затылок, опять повязанный этой банданой, и руки, продевающие иголкой сквозь бусины нитку.       — Вам что-то подсказать? — стала подниматься Агния.       — Я с трудом тебя нашла, Агния, — сказала Ирина, снимая очки. Протерев их, она поглядела в них с вытянутой руки, протёрла ещё раз и поглядела опять и только после этого надела.       — Чем ты тут торгуешь? — поглядела она на воткнутые в чёрный поролон кольца, серьги и браслеты. — Современное искусство, понимаю…       Агния, так и не встав полностью, уперлась руками в прилавок, сглотнула и поглядела по сторонам. Помощи ждать было неоткуда, приходилось говорить с бабушкой.       — А это ничего даже так… — сказала Ирина, вынимая эмалевый крестик и поглядывая на него, болтающегося на верёвочке, продетой сквозь её пальцы. — Сколько стоит?       Аглая засияла.       — Ну?       — Тысяча триста.       — Беру. — И Ирина вынула из кожаного кошелька деньги, положила прямо в сложенные руки Агнии и, поглядывая на неё поверх очков, покачала головою.       — Спасибо, ба!       — Было бы за что… Я не собираюсь ждать тебя здесь. — Ирина поглядела на часы. — Ты до скольких работаешь?       — До шести, — старалась не глядеть Агния.       — Прекрасно! Жду тебя в шесть пятнадцать в ближайшем сквере.       — Меня после работы встречает Гарик с Ирочкой.       — Пусти их погулять по другой аллее, в чём проблема? Ну и потом, после нашего разговора я буду счастлива поиграть с правнучкой, — подмигнула ей Ирина, приподняв очки.       Агния сама вся от радости распрямилась и, стоило бабушке, помахивая рукою, выйти, так и бухнулась на стул, поглядела на разложенные бусины, так и не нанизанные и нитки, лески, иголки и ножницы и, подняв голову, оперла её на руку и стала глядеть в чистое, закрытое, как башней, деревом.       Ирина села в сквере.       Покрывала землю плитка, светлая, слегка розоватая, бетоном соединённые. Ходило много мам с детьми. Вон стояла женщина, в широкой матроске, и качала красную коляску, а рядом с нею топала и донимала своими открытиями девочка в тюлевом красном платье с чёрном верхом, вышитом пайетками в виде собачки, и в ободке. А вон стоял мальчик в зелёной футболочке, почти полностью спрятанной за комбинезоном, и тянул под свой писк и его возмущения папу куда-то в кусты. А вот птицы расселись на мокром тёмном камне.       Бил фонтан. Стояла от него морось, холодная, как снег.       Ирина сидела, поджимая ноги под скамейку, и ждала Агнию, нескоро показавшуюся в своей широкой юбке и такой же широкой кофте, из которой даже рука, когда она махала ею, выпадала вплоть до локтя.       — Здравствуй, ба! — села Агния на скамейку рядом.       — И тебе не хворать, Агния.       Агния уперлась обеими руками в скамейку и уронила голову, глядя на голубей, тыкающихся носом в веточки.       — Ты хотела поговорить, ба?       — Хотела, — они переглянулись.       — Голову печёт? Надень лучше панаму, не будет.       В конце разговора у Агнии зазвонил телефон. Она вытащила его из сумки и приложила к уху. Ирина, не готовая ещё прервать разговор и потому ждущая, с беспокойством смотрела на быстро бледнеющую Агнию. Наконец телефон погас и Агния положила его на колени.       — Агния, что случилось?       — Алиса Ивановна в больнице умирает.       — Какая Алиса Ивановна?       — Мать Гарика… Юрию не смогли дозвониться, позвонили Гарику. Мы едем в больницу. — Агния сунула телефон в сумку, перекинула её через плечо и поднялась уже готовая убежать.       — Подожди! А Ира?       — С нами поедет.       — Нет, так нельзя! Я погляжу за ней, везите её сюда.       — Ба, правда, ты нас очень выручишь! — И Агния, надув полную грудь, набрала опять Гарика, накричала на него в трубку, и уже через минуту из-за кустов выкатилась коляска, которую почти бегом вёз Гарик.       — Вот, ба, — Ирочка в коляске дрыгнула ножками, толстенькими, в гольфы и розовые резиновые сандалики.       — Ну здравствуй, Ирочка, — сказала Ирина и поглядела, головою мотнула родителям. — Идите!       — Спасибо, ба!       — Спасибо, Ирина Александровна! — И они, крича друг на друга, пошли по аллее. Ирина поглядела им вслед и осторожно тронула пальцами, неотрывно на неё глядя, Ирочку.       Ирочка трясла ручками, вываливающимися из рукавов, и била им по ляжкам, и попискивала.       — Ну, иди поиграй, — и Ирина вытащила её на прямых руках, поставила на землю, и Ирочка, кивая обтянутою повязкою головой, ушла к птицам; падала на коленки, ползла за голубями, а потом хлопала в ладоши от восторга.       Ирина вытащила телефон и, стянув очки на самый кончик носа, стала поверх них глядеть в телефон. Набрав Тычкина, она позвонила ему. Сначала тоже шли гудки, но потом весёлый голос сменил их.       — Юра, ты вообще телефон берёшь?       — Беру. А что, собственно, случилось?       — Тебе Алиса звонила?       — Нет, подожди хотя… От нее три пропущенных. Что это значит, Ир?       — Алиса в больница, Гарик и Агния уехали к ней. Она умирает.       — Вот чёрт! В какой она больнице?       — Я не знаю.       — Подожди, ты сама где?       — В Измайлово, сижу с Ирой.       — Никуда не уходи, я к вам сейчас приеду!       Солнце уже полностью зашло за деревья. Листва, которой оно касалось, горела мягким рыжим, белым светом, иная сочно зеленела. Вокруг него объятое светом небо белело, остальное же голубело. Тычкин, в белом вязаном кардигане, попачканном красной краской, подбежал к Ирине и, отдышиваясь, упер руки в колена, поглядел на Ирину, на Ирочку, копавшуюся в листве.       — Что случилось?       Ирина подняла плечи, развела руками.       — Агнии позвонил Гарик, они умчались. Это Бог знает что такое! Они хотели взять с собой ребёнка!       — Это я уже слышал, — сел Тычкин рядом с нею, водя руками, вместе сжатыми, по коленам.       — Ну и прекрасно, раз слышал.       — Ир.              Гарик бежал впереди, скользя кедами по выложенному плиткой полу и заглядывал в двери. Всюду были медсёстры и врачи, в одной даже лежал больной — жёлтый, с впалым животом и щетиной. Но мамы не было.       Агния бежала за ним. Она уже совсем запыхалась. Сухие сжавшиеся лёгкие не принимали воздух, и она взялась рукою за стену и осела, чувствуя тяжёлый больной живот.       Тут из дверей, до того закрытых на ключ, как раз вышел врач. Агния выпрямилась и, всё ещё держась за живот, открыла уже было рот, когда доктор протянул к ней руки и нахмурился:       — Вам не хорошо?       — Хорошо! К вам не поступала Алиса Кречетова?       Доктор наклонил голый светлый затылок и почесал его.       — А вы ей кем приходитесь?       — Я жена её сына.       — Поступала…       Тут вниз по лестнице промчался Гарик и уже было побежал дальше, но Агния ему крикнула:       — Гарик, иди сюда!       — Что с мамой?       — А вы её сын?       — Да, я её сын, Игорь Кречетов. Что с мамой?       — Ваша мать поступила к нам в тяжёлом состоянии. У неё было маточное кровотечение. В её крови была лошадиная доза алкоголя. Пришлось сделать кесарево. Ребёнок, к сожалению, не выжил. Соболезную вам. Она тоже слаба. Мы делаем всё возможное, но шансов практически нет.       Гарик прижал руку к груди.       — Мама была беременна?       — Да, а вы не знали, молодой человек?       — Нет, мы с ней не общались вот уже два года.       — Что ж, тогда самое время пообщаться. Пройдёмте к вашей матери. А вы, — он обратился к Агнии, почти не дышащей и глядящей во все глаза на Гарика, — можете остаться здесь. Пройдите в кабинет, — он приоткрыл опять дверь.              Алиса лежала в постели, устеленной тонкою больничною клеёнкой, под тощим же одеялом.       Гарик, глянув на доктора, покивавшего ему, постучал по двери.       — Кто там? — прохрипела Алиса, не оборачивая завалившейся на бок головы.       — Это я, мам.       — Гарик! Где ты, Гарик? — Алиса попыталась было сесть, таща за собою капельницу, но доктор, оттолкнув Гарика, подошёл к ней первым и с улыбкою уложил её обратно.       — Не вставайте больше, не делайте себе хуже. Я вам оставлю…       Гарик только глядел на мать, худую, как ветка, но с опухшим морщинистым лицом.       — Прости меня, Гарик. Я правда хотела как лучше… — прошептала она.              Алиса умерла. Забывалась она беспорядочными связями и после одной из таких забеременела. Кто отец ребёнка, она не знала. Впрочем, ребёнок её мало интересовал. Она всё так же пила, курила, и наконец у неё начались преждевременные роды, окончившиеся смертью и её, и младенца.              Звёзды горели сквозь тёмную, серую поволоку, ещё над рекою розовело небо. Зажегся город огнями, острыми, яркими, как колючей проволокой его одевшими.       — А ты и правда живёшь под мостом!       — А ты думала?       — А я думала, ты шутишь.       Тычкин с улыбкою поглядел на невысокий, трёхэтажный, многоквартирный дом. Вокруг него росли кусты, бросали тени на землю, на засвеченную фонарём стену. Сложен дом был из белого кирпича, окна из него глядели неприветливо, двойными стёклами и шторами.       — Ну что, веди! — воскликнула Ирина.       Тычкин отворил дверь и в поклоне, прикладывая руку к груди, пропустил Ирину, прошедшую мимо с покачиванием головы и улыбкою.       Квартира оказалась тут же, на первом этаже.       Тычкин тут же раздвинул шторы, накинул на картины простыни красного цвета и включил плафон.       Весь вечер они рассматривали картины. По середине стены, над диваном, уложенным подушкою и пледом, висела картина Серова. Ирина усмехнулась и, щурясь, поглядела на Тычкина, только руками и разведшего.       — И не подумаешь, что висит целое состояние! — покивала она головой.       Весь вечер они рассматривали картины в тяжёлых резных рамах, поставленные на мольберты, прислонённые к стене, пили чай, Тычкиным сваренный. Вот чашки, поставленные между тюбиков с акрилом и густо покрытых им не отмывающихся кисточек, банки с грязною водою, уже отставлены, они с Ириною сидят на стульях друг перед другом и смеются. Он предлагал ей разогретой в духовке картошки с винегретом, но она помахала руками: у неё диета!       А потом Ирина заснула прямо на диване, присев на него с книгою в руках. Он накрыл её пледом, прежде застилающим диван, и подложил подушку, пододвинул старый, из опилок склеенный стул, застелил его газетой и поставил на него всё-таки картошку с луком и винегрет. А сам, поглядев на её затылок уже в дверях, вошёл в свою спальню, задёрнул штору из комнаты в комнату, посидел с книгою при свете плафона и улёгся спать с мыслью об Ирине.