Солнечный патриот

Мир идет по кругу. Честно говоря, об этом известно всем, но как-то… в основном, конечно, не верят. Это глупо — верить, что у всего есть смысл, что история не устала от одинаковых сюжетов. А потолок немного грязный. И в углу уже осыпается штукатурка. Если закрыть глаза, не будет ни бело-серого, ни потолка в принципе. Тарталья лежит на кровати, раскинув руки, и не знает, как ему дальше. Он ничего не знает в принципе. Из динамиков, надрываясь, хрипит музыка. Есть в этом что-то смешное, и Тарталья сам себе не может объяснить, что именно смешно, но он смеется. По-другому уже не получается. Пальцы сами по себе щелкают в такт. Губы складываются в строчки песни. Пластинку сменяет другая, и вот становится даже паршивее. Это все — мусор. Тарталья кусает губы, понемногу съедая себя, и думает, пока в голову бьют повторяющиеся слова. Потом снова куплет. Все точно идет по кругу. Тарталья снова лежит здесь, в груди снова болит что-то, чего там быть не должно, музыка снова играет. Интересно, а бывает, ну… не так? Можно называть себя любыми именами, конечно. Можно даже вспомнить прозвище, которое дали в Берлине, когда Тарталья учился там по обмену. Они почему-то называли его Чайльдом, вроде… нет, сейчас тоже не вспоминается, почему. Он очень много всего забыл в этой жизни. Должно быть, случалось что-то такое, что точно должно было случиться, но теперь об этом в голове совершенно пусто. Странное дело. Все в этом мире так… странно? …Каждый день тебе все холодней. Тарталья скорее жмурится, лишь бы не вспоминать эти совсем грустные песни. Пока он будто ходит по лезвию ножа, хотя он лежит, и никакого лезвия нигде нет. Хочется побиться головой об стену, лишь бы не так болело. Почему-то хочется спрятаться, но прятаться не от кого. Разве что от себя, но от себя даже не убежишь, не то что прятаться. Почему это происходит? Тарталья не особо понимает, из-за чего ему так плохо, но он вспоминает все самое плохое о себе, даже не обличая это в слова. Просто становится мерзко, и он сжимается в болезненный комок, задыхаясь, а руки хочется стереть обо что-нибудь, лишь бы они были не такие… в горле стоит ком. Тарталья милосердно напоминает себе, как много раз всерьез думал о том, что мог бы убить человека. Теперь еще и тошнит. Невероятное чувство, когда изнутри разрывает. Слов нет, чувств нет, но все почему-то горит. Тарталья вцепляется пальцами в волосы и тянет вверх, но это тоже не помогает. Музыка бухает, парень в колонках надрывается, это не помогает. Ничего не помогает. Тарталья больно кусает свою руку, пытаясь прийти в себя. В итоге так и лежит — свернувшись в эмбрион, с зажмуренными глазами и кожей между зубов. Наверное, это из-за того, что в этом году решил не возвращаться домой. Там, конечно, ждут родители, но так не хотелось уезжать из Петербурга и знать, что что-то здесь происходит, пока его нет. Что люди здесь продолжают жить, пока Тарталья смотрит на знакомые пейзажи и пытается сделать вид, что ему не больно. Чтобы не скучать, проще не возвращаться. Но здесь, в Петербурге, тоже много хорошего. Придурок-Кэйя, у которого то ли пост-травматическое стрессовое расстройство, то ли вялотекущее саморазрушение. Это сложно — быть нормальным в мире сессий, ссор с близкими и невыносимо огромным потоком информации, от которой никуда не сбежать. Еще есть Дилюк, который делает вид, что все в порядке, но у него тоже свои методы смотреть и беситься. Джинн, у которой нет сил, но она улыбается и помогает, потому что не умеет по-другому. Яньфей, которую практика в суде скоро сожрет, потому что невозможно смотреть на эти обвинительные приговоры, которые мог бы оспорить хороший адвокат. Но никто не оспаривает. А Синьора молча на всех злится, потом пытаясь найти хоть кого-то, кто будет ее терпеть. Не находится. И во всем этом мире, где сломанных и сломленных идиотов больше, чем здравого смысла, существует Чжунли. Он как будто не совсем отсюда — разбирается в винах лучше, чем Чайльд в видах и особенностях экономических кризисов, смеется так тихо, и спокойно, и тепло, свою одежду покупает точно не в массмаркетах в Галерее. Работает в посольстве. Чем ему родина-то не понравилась? Лучше бы любил всем сердцем, а не мир хотел посмотреть, тогда бы Тарталье хоть не было страшно, что к нему можно привязаться. Что Чжунли к нему привязался, а он — здесь, немного сломанный, курит свои дурацкие электронные сигареты каждые пятнадцать минут и пить не может, потому что у пьяных демонов в голове тоже тормоза срывает. Сил доползти до стены, чтобы побиться об нее лбом, нет. Слез тоже нет. Нет, видимо, ничего, завтра воскресенье, а послезавтра понедельник, и это значит, что на учебе Тарталья снова будет спорить с преподавателями и делать вид, что он лучше всех разбирается в этом вашем маркетинге. В теории — может быть, на практике — послать бы всех к черту. Методичность, с которой Тарталья умудряется обойти все свои хорошие стороны и осознать себя самым мерзким человеком на земле, поражает даже его. Это настоящий талант — уметь извратить все настолько, чтобы было противно даже в зеркало смотреть. Тарталье искренне жаль Чжунли, если он действительно привязался к нему. Потому что сам Тарталья, кажется, влюбился. Или просто очень сильно любит — тут неясно. В Чжунли, если честно, сложно не влюбиться. И сохранить это в тайне тоже сложно, но Тарталья пока старается. Ему не хочется, чтобы Чжунли думал, будто они общаются только из-за этого. Словно ничего, кроме чувств, у Тартальи нет. Какая глупость — обычно у него есть все, кроме чувств. Звонок в дверь. Наверное, соседи устали слушать тоскливое нытье, которое разрывает динамики. Тарталья лежит еще немного — до второго звонка. Потом кое-как встает, поправляет свои трусы с машинками, потому что у Кэйи ужасное чувство юмора, и немного тянет вниз рукава футболки. Огромной такой, которая в плечах в полтора раза шире. В ней очень удобно спать. Тарталья открывает дверь, за ней вместо улыбчивой девушки из квартиры напротив почему-то Чжунли. Тарталья смотрит на него, опускает взгляд. Еще раз смотрит. Что нужно говорить — неизвестно. Так что он просто смеется. — Я только тебя вспоминал, — говорит Тарталья, пытаясь сделать вид, что ему смешно, а не страшно. — Ты не отвечал на звонки, — Чжунли пожимает плечами, и Тарталья пропускает его в квартиру. — Здравствуй. Ему нельзя не поздороваться. Кажется, он без этого умрет, и это смешно, потому что обычно Тарталья терпеть не может приветствия и прощания, но здесь его просто клинит. — Привет, — он, улыбаясь, вешает пальто Чжунли на вешалку и шаркает в кухню, запоздало понимая, что в колонках бармен все еще должен смешать самый жестокий коктейль. Ладно. Хорошо. Чжунли заходит на кухню чуть погодя, наблюдая, как Тарталья ставит чайник и вытаскивает две кружки из шкафа. Учитывая состояние Тартальи в последнее время, Чжунли ожидал от кухни хотя бы грязной посуды. Но здесь чисто, только пыльно немного, словно никто не живет. Тарталья нервно поглядывает на чайник. Чжунли садится за стол. — Когда ты в последний раз ел? — спрашивает он, наблюдая за подрагивающими руками Тартальи. — Не помню. Вроде вчера. А что? — Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь? — Чжунли тепло улыбается, несмотря на беспокойство. Тарталья теряется. Он неловко чешет в затылке, скорее разливает кипяток по кружкам и заваривает свой фруктовый чай из пакетика. Другого тут не бывает. Чжунли мирится с этим кощунством только из огромных любви и уважения к Тарталье. — Да я вроде не хочу, — он неуверенно вглядывается в рисунок с дракончиком на кружке Чжунли. — И я все из холодильника вынес. Там только… — он не договаривает из-за неприятной фразы из песни. — Сырный соус. Кажется. Чжунли так и не притрагивается к своей кружке. Тарталья, увлеченный чем-то в своей голове, не замечает взглядов и движений. Обычно он наблюдает. Сейчас он какой-то… домашний? Конечно, это ведь его квартира. — Давай я тебе что-нибудь закажу, — предлагает Чжунли. — Ты любишь суши? — Я не… — он теряется, — не умею есть палочками. — Пицца? — Сюда нормальную не доставляют, — Тарталья вздыхает. — Вообще, тебе не стоит… — Тогда я переживу, если ты будешь есть вилкой, — перебивая его, говорит Чжунли. Какое-то время они сидят в тишине, пока не раздается звонок из доставки. Чжунли отвечает, говорит, что все правильно и кладет трубку. Тарталья упрямо пьет свой чай. Если Чжунли сейчас назовет его по имени и скажет, что он может поделиться всем наболевшим, останется только разреветься. Они начинают говорить одновременно. — Я пойду… — Тарталья порывается встать из-за стола, чтобы выключить эту дурацкую музыку. — Мы можем поговорить? — серьезно спрашивает Чжунли. — Я хочу узнать твое мнение. — Ладно? — Тарталья наконец-то смотрит ему в глаза. — Что случилось? — Мы знакомы уже почти два года, — начинает Чжунли. — Так что довольно закономерно… вернее, я думаю… ладно, — он нервно поджимает губы. Тарталья не помнит, чтобы Чжунли волновался перед ним хоть раз до этого. — Ты бы хотел встречаться со мной? Тарталья чуть не опрокидывает кружку с чаем на себя. Он заставляет себя сделать глоток. — Что? — Ты мне нравишься, — поясняет Чжунли. — Я бы сказал, даже больше, чем нравишься. — И ты предлагаешь мне встречаться с тобой? — уточняет Тарталья. — Все верно. — Хорошо, — он нервно усмехается. — Ты застал меня врасплох, но ладно. Хорошо. — Я ни к чему тебя не обязываю… Тарталья жестом просит его замолчать, срывается с места и выключает музыку. Он возвращается обратно на кухню под вопросительный взгляд Чжунли и неловко улыбается. — Она мне мешала, — у Тартальи в груди что-то щемит. Прекрасно. — Ты в порядке? — Чжунли встает и подходит к нему, почти невесомо касаясь щеки своей теплой сухой ладонью. Тарталью, кажется, возносит до каких-то небес от этого прикосновения. Он смотрит Чжунли в глаза, и они такие красивые, что в них очень легко утонуть. Какая слащавая мерзость. Тарталья прикрывает глаза и тянется, чтобы поцеловать. В конце концов, теперь они встречаются. И теперь даже песен про эшафоты нет. Чжунли отвечает на поцелуй. Так хорошо становится, кто бы знал. Отстраняясь, Тарталья осторожно улыбается, и Чжунли снова целует его, прижимая к себе. Они идут в спальню, где по полу раскиданы тетради и книги, но уже все равно. Тарталья какое-то время думает, что тут можно сделать (секс в своем состоянии он рассматривать не может), включает на компьютере второй фильм про Капитана Америка и ложится на кровать. Чжунли ложится рядом с ним. Они часто целуются, Тарталья почти пропускает половину происходящего на экране, но он смотрел уже десять раз, так что потеря небольшая. Там опять что-то случается, и Сэм Уилсон вытаскивает из Стива Роджерса серьезный разговор. — Когда у меня не было ничего, у меня был Баки, — говорит Тарталья быстрее, чем Кэп. — Какой еще Баки? — серьезно спрашивает Чжунли, который, кажется, пропустил мимо все происходящее. И Тарталья смеется до слез в глазах, утыкаясь носом ему в грудь. — Мы определенно это пересмотрим, — приглушенно произносит он, чувствуя, как Чжунли целует его в макушку. — Хорошо, — соглашается тот. — Ты останешься со мной? — Тарталья поднимает голову. — Я понимаю, что… — Конечно, — просто говорит Чжунли. — Если ты хочешь, я останусь. Проблем у Тартальи становится на целую сотню меньше. Кажется, он чувствует себя счастливым. Хорошо, что в итоге так все вышло. Спокойно. И приятно очень.