Шоколадная конфета

      В кабинете Иваныча стояла напряжённая, как два полушария пукеля перед флатусом атмосфера. Прокопенко буравил взглядом Птицу, а тот в свою очередь строил глазки аки текливая кокотка Грому. Жеманно так, как восьмиклассница, хлебнувшая «Балтики 9» перед потной кодлой в школьной столовой. Играл бровями, закусывал розовую губёшку, на что Игорь не реагировал, лишь взглядом имел голодный до густой малафьи ротик.       Насупился Фёдор Иванович, набрал побольше воздуха в лёгкие, прокряхтелся зычно, причмокивая, и заговорил:       — Гром. Свободен. Рапорт потом сдашь.       Игорь вытянул губы в трубочку, не отводя чёрных очей от рыжей прощелыги, но всё же обратил внимание на Прокопенко.       — А с этим что, товарищ полковник?       — Сам разберусь, — грозно отрезал Иваныч. — Пиздуй отседова.       Сусала Игоря скисли в секунду, да так сильно, что если бы он встал рядом с рыбой каплей, то можно было бы сыграть в игру «найди 10 отличий». Тот бросил взгляд на Птицу полный томной печали, поправил незаметно кожаный капсикум, что поднялся горделиво как рука у фюрера, брызгающего слюной, на факельном шествии. К слову, факел Игоря тоже немного брызнул вязким секретом, но это был уже его личный секрет.       Нарочито громко хлопнув дверью, Гром вышел из кабинета начальника и направился в раздевалку, чтобы закалить, подрагивающий алым остриём, свой меч-кладенец.       Разочарование в лукавых глазах Птицы не заметил бы только слепой, глухонемой, безрукий и безногий инвалид, однако унывать он не собирался, и раз уж он успел раздухариться на товарища майора, — не пропадать же усилиям и фантазиям. Ну подумаешь, амант будет чуточку старше. Истинный сахарный дед. Сахарные леденцы, конечно, портятся со временем, но если закрыть глаза и думать о России, то ради общего блага можно и потерпеть.       — Товарищ начальник, — заговорил елейно Птица, — может, отпустите.       — Ага, мечтай. Пожизненное тебе светит, псих придурочный.       — Отпустите бога ради. А я Вас конфеткой угощу.       Птица многозначительно подмигнул. Прокопенко то ли крякнул, то ли гавкнул, кашлянув, но ручонкой своей дряблой полез в карман успокоить ждущий скорого обналичивания ваучер.       — Видел я твоё дело. Ты каждому встречному-поперечному свою конфетку подсовываешь.       — Качество пользуется огромным спросом, — Птица скользнул взглядом по Прокопенко, от моржовых усов до паха. — Готов поспорить, у вас, товарищ полковник, спрос просто громадный.       Пернатый поднялся со стула и начал медленно надвигаться на Иваныча.       — Колоссальный. Исполинский. Я прав?       Не ожидал Прокопенко, что слова Птицы на него так подействуют. Яркий румянец окрасил морщинистые щёчки, а сам полковник громко и натужно задышал. Рыжая нахалюга тем временем подошла вплотную, встала на колени и уткнулась ликом наиневиннейшим в ширинку, на что бывший в употреблении щекотун встрепенулся аки раскудрявый кленовый лист на питерском ветру.       Птица потёрся о ширинку сначала носом, затем моложавыми ланитами и, наконец, нежно захватил упирающийся ему в подбородок морщинистый черенок зубами, настаивая на инициировании оральной ебли.       — Да ёб жешь твою мать, — гортанно прохрипел Иваныч и расстегнул брюки, выпуская дудку-волосянку на свободу.       — Comment c'est, d'être aussi beau? * — Птица проворковал на одном дыхании, облизал губы и принялся мытарить престарелого забияку в кожаном пальто. Он не был искусным кунилингвистом в силу своих хуёвых предпочтений, но как читать сосюру болту научился довольно рано. Слушателей было много, и разных, и все уходили более чем удовлетворёнными их короткими сессиями декламации русской классики.       От райского наслаждения, получаемого в ходе сладостных манипуляций розовых уст и умелого языка огненновласого плута, Иваныч обомлел, откинулся на кресле и осоловелыми очами вперился в потолок. Птица тем временем, направляемый мощной пятернёй на своём затылке, что есть мочи работал как три десятка чернокожих на бескрайних плантациях Джорджии, чтобы скостить себе срок. Делал он это с завидной отдачей, хлюпая и сюрпая, пихая урюкоподобную бибу себе дальше в глотку, чему сам невольно хмыкнул, вспомнив документальный фильм о кормлении птенцов.       Сглотнув очередной порции полковничьего предэякулята, Птица остановился, с невинным выражением лица хлопнул ресницами и взмолился.       — Товарищ начальник, может, снимите наручники? — пошевелил плечами, намекая на связанные за спиной руки. — Так было бы гораздо удобней.       — Хуй тебе, а не наручники, понял?       — Понял, — Птица ухмыльнулся. — Хуй сгодится.       Под пристальным взором Иваныча Птица встал и, перегнувшись через широкий офицерский стол, подставил свой упругий, жаждущий отборной порки бэксайд.       — Ну же, — поманил великолепный шалун, — сними их.       Бачок у Прокопенко потёк ещё от первого касания языка о его животворца, а сейчас засвистел, как электровоз «Гранит» при аварийной остановке. Глаза застилала красная пелена, а в разуме не осталось ничего кроме аппетитных полусфер сидальницы Птицы. Идея проникнуть между ними, в самую темницу зловонного шоколада, предварительно разбередив сопло анальной жопы перстами, взыграла подобной старой пластинке звонкими цимбалами на репите.       Рыкнул полковник и содрал с Птицы портки. От вида румяных бульонок засвербело в кивиподбных камерах хранения генофонда и отдавало острым импульсом в любовный мускул. Опиздоумев, Прокопенко облизал большой палец, поднёс к сморщенной форсунке Птицы и резко надавил.       — Ай, блядь! — завопил тот. — Ты что творишь, начальник?       — Как что? Сраку твою готовлю.       — Ой, нахуй бумер-недотыканка! Дай я сам! Пальцы мне оближи.       Недовольство отобразилось на лице полковника насупленными бровями, однако вступить в амурную волокиту телесами хотелось, как пёсьему отродью в период случки. Делать было нечего, поэтому Иваныч, как ссыкливая шаболда, сделал, что ему велели. Окутав длинные тонкие пальцы слюной, Прокопенко предоставил Птице шанс подготовить шоколадную шахту к встрече с гостем-оттолкуном.       Хлюпательно-чвокательное начало было положено двумя пальцами, а потом Птица вставил третий, стараясь растянуть дефекаторный бэкдор как можно шире, в том числе и ради собственного удовольствия. Работал перстами как виртуоз, умело перебирая струны души, звуки наслаждения которой выходили через жадный до протеиновый жижи рот.       От звуков, что издавал Птица, у Иваныча подскочило мошоночное давление, он рыкнул и выдернул руку из ректального курдюка, после чего сам впихнул туда своего краснознаменного полководца.       Толчок. Второй. Третий.       С каждым новым проникновением полковник наращивал темп, пока Птица под ним томно похныкивал. Стоны рыжеволосого резонировали от стен с характерным шлёпающим звуком, пока Прокопенко жарил пернатого, как Ашот куру гриль в своей закусочной. Пошёл Птица конём по борозде: давно его нежное естество так не мурыжили. Страстно. С упоением. Так сильно Птице нравилось действо, что он сам начал лущить свой ятаган, растягивая писькоджус по всей длине, пока не излился полковнику на стол квинтэссенцией пика содомского коитуса.       Молодое тело обмякло, а Иваныч, как паровозный поршень, всё не сдавал оборотов. Кряхтел, пыхтел, пот ебливый с глаз вытирал, а спустить белковый шейк мини-Прокопенко никак не получалось. Птица в это время вспомнил «и тропинку, и лесок, в поле каждый колосок, речку, небо голубое», пока не понял, что его укачало.       Минута раздумий, и решение покончить с этой мудофлутией пришло само.       — Палец в очко сунь, — предложил буднично.       — Чиво?       — Палец. В очко. Давай. You can. You can do it!       Пораскинув извилинами, не занятыми сладостным пердимоноклем рыжего пройдохи, Фёдор Иванович, осознал, что уже ничего не теряет, и сунулся в собственный фекальный шлюз.       Отдача была настолько массивной, что полковнику поплохело. Количество семенной сгущёнки удивило и Птицу, недовольно нахмурившегося от липкой течи по бёдрам. Облегчённо выдохнув, он обернулся и спросил.       — Так что? Отпустите?       Иваныч рухнул в кресло. Обтёр лицо рукавом и устало проговорил.       — Под подписку о невыезде.