Мотылёк

— Вы же примерно одного возраста. Попробуйте подружиться. И у него действительно хорошие фокусы, — этими словами Моритонио закончилась последняя личная тренировка Абаки. Тогда она ещё не видела мальчишку в деле, не видела его способностей подстраиваться под любую ситуацию, не видела его рефлексов, не видела пламени его ауры. Но уже совсем скоро, неделю спустя, Хисока смог продвинуться в освоении нэн настолько, что они были равны по силе. Поистине удивительный человек. Или чудовище, как позже запомнит его мир. В труппе всегда царила атмосфера мнимого спокойствия. Совместные посиделки и репетиции никто не отменял, но с соперничеством поделать было нечего. Каждый хотел стать лучшим, хоть раз заменить лицо Моритонио на плакате на собственное. Да так, чтобы после фразы «Гвоздь программы!» шёл их трюк. А ещё многие скидывали свою работу на отзывчивую Абаки, которая почти за год так и не смогла утвердить свой номер. Статус непревзойдённой эквилибристки, впрочем, тоже. Фальшивая семья, но всё же лучше, чем её отсутствие. Она уже долгое время являлась лишь заменой, существовала на случай, если кто-то заболеет. Она единственная ни разу не попадала в основной состав. Но недавно к труппе присоединился парнишка ненамного младше её, он стал вторым «недостойным». Откровенно говоря, Хисока не умел ничего, кроме тасовки карт, парочки фокусов и вечного жевания любимой резинки. Держался в труппе только потому... А почему, собственно, он в труппе? Он умел развлекать, хоть и был нелюдим. Клоун — не фокусник. Ему бы научиться общаться с людьми, так сразу станет душой любой компании. Моритонио заботливо предложил Абаки помочь Хисоке в этом. А ей и самой интересно. Чем-то он привлекал их главу, значит хранил в себе что-то интересное. Абаки нашла его на крыше в компании очередной плитки шоколада. Он рассматривал коллекционную картинку из упаковки без особого энтузиазма, совсем не замечая чужого присутствия. Она подошла сбоку и неловко поздоровалась. Впервые за всё время пребывания Хисоки здесь. — Что-то хотела? — спокойно спросил он, не отводя взгляд от обёртки. Настолько не готовый к общению, что по умолчанию настроен на то, что у Абаки к нему дело. В области сердца непроизвольно кольнуло. Его хочется обнять и приласкать, научить ценить себя, взаимодействовать с людьми, дружить. Немногие здесь могут похвастаться счастливым детством, но что нужно было делать с ребёнком, чтобы он вообще не понимал сути человеческих взаимоотношений и чувств? К сожалению, это выяснить не получится. Хисока не из тех, кто любит мусолить прошлое. — Да так, просто поговорить, — Абаки села рядом, никаких возражений от Моро, к счастью, не последовало. — Нельзя? — Хисока молчал, только комкал пальцами бумажку с картинкой. — Так ни с кем и не подружился? — А зачем мне это? — буднично, даже отрешённо немного спросил он. — Как зачем?! Если ты собираешься жить с труппой, нужно с ней общаться. Ты же не хочешь всю жизнь провести в одиночестве? — Кто сказал, что я планирую жить здесь? — откровенно насмехался он над очевидными любому истинами, теперь уже поворачивая улыбчивое лицо к Абаки. Красивый. И как можно так легко отказываться от того, что ему любезно преподнесла природа? С такой внешностью, с таким обаянием ему самой судьбой предначертано быть популярным и успешным, но он вечно бродит один. Люди пугаются. — А разве нет? — Конечно, — он отвернулся, смеясь тягуче, плавно, выдыхая свою глубокую грусть с улыбкой. — Я вырасту, буду работать, делать то, что мне нравится. Ты тоже однажды уйдёшь. Или до самой старости планируешь под куполом порхать? Отвечать на это было бессмысленно. Так же, как и жить в труппе до самой старости. Хисока прав (хоть в чём-то его слова и отдают фальшью), но было бы грустно ждать того самого «когда вырасту» в гордом одиночестве. Неужели это так сложно — увидеть разницу между дружбой и обычным общением? Именно этот разговор пробудил в Абаки желание объяснить ему такие простые вещи. С тех пор она невольно тянулась к нему. Хисока был, как яркий летний цветок, и казалось, что его цветение вот-вот прекратится, яркие лепестки опадут, и утончённый аромат бесследно исчезнет. Впитать этот вид хотелось до последней капли, пока он никуда не делся. Абаки порхала над ним, как бабочка, словно была готова посвятить именно этому цветку всю свою короткую жизнь. Позже, на тренировке, сравнение цветок-бабочка плавно перешло в пламя-мотылёк. Он горел слишком ярко. Пылал своими амбициями и талантом настолько, что в этом не стыдно было бы и сгореть. Ещё никогда она не понимала этих насекомых настолько хорошо. На свет хочется лететь, он манит к себе, словно зовёт и обещает всё тепло мира. Только Абаки отличается тем, что у неё есть такая замечательная вещь, как разум. И он говорил вполне чётко и громко, что именно так выглядит опасность. Чёрта с два она стала бы его слушать, когда прямо перед ней во всей красе предстал бывший «недостойный». Словно гадкий утёнок, превратившийся в лебедя. Завораживающее зрелище. Инстинкт самосохранения отшибло напрочь. Так же, как отшибло голову от Хисоки. Кто знает, были ли причиной их совместные тренировки или что-то другое, но общаться стало проще. У них действительно появился намёк на дружбу. Абаки была единственной, с кем Хисока делился жвачкой, а он был единственным, кому она рассказывала самые сокровенные тайны. Они часто сидели на крышах, где бы не остановились. Хорошо, если предоставят место для выступлений, но если нет — можно довольствоваться соседними домами. Насколько бы тёмной и холодной ни была ночь, они не нарушали свою традицию. Абаки говорила, а Хисока слушал. Смотрел не в глаза, а в небо, но учитывая возможности, что открывает изучение нэн, можно было услышать, как у него немного подскакивал пульс на самых эмоциональных и значимых для Абаки моментах. Время полетело, как сумасшедшее, произошла уйма событий, в которых Хисока сыграл далеко не последнюю роль. По городу, в котором они остановились, разгуливал самый настоящий серийный убийца, и Абаки чуть не стала одной из его жертв. Это обязательно случилось бы, если бы вовремя не подоспел Хисока, и не ранил его — как можно было додуматься до такого?! — картой, усиленной аурой. Он загадочно появился в самый нужный момент и так же загадочно разглядывал после кровь, оставшуюся на опасном куске картона. Если кто-нибудь скажет, что может понять, что в голове у Хисоки, Абаки громко и несдержанно рассмеётся. Такое не под силу никому. Даже ей, к сожалению, насколько бы близки они ни были. Неясно — то ли Хисока более везучий, то ли он действительно маг, но успеха он добился гораздо быстрее, потому что жонглёр, которого он не так давно заменял на выступлении в «Принцессе», так и не поправился (или кто-то мешал костям его ноги нормально срастись), так что выступление на арене в столице всех развлечений мира тоже легло на его сильные юношеские плечи. Да он действительно любимчик Госпожи Фортуны. Глэмгазлэнд — город, в котором они нашли полумёртвого Хисоку всего два месяца назад. Выступление здесь автоматически делало кого угодно успешным. Вечером за день до выступления они снова облюбовали одну из крыш и залезли на неё. На самую вершину отеля «Роял Глэм», откуда открывался просто превосходный вид! Отсюда хотелось взлететь, распахнуть крылья, кинуть в глаза Хисоке внушительную порцию свежего воздуха, чтобы сбить туман коварства — и, совсем немного, неизменной и не всегда хорошо различимой грусти — с его глаз. То, как он спокойно смотрел на город... не совсем похоже на него. Ночной ветер обдавал лицо приятной прохладой и заставлял распахнутую белую рубашку Абаки слегка развеваться. Ничего страшного — топ под ней отлично скрывает всё необходимое. Разгуливать в таком наряде ей действительно нравилось, создавалось ощущение, будто на ней не рубашка вовсе, а мантия, подтверждающая аристократичный статус. И уж очень красиво и эффектно она в этом выглядела при ходьбе или на поворотах. Создавалось ощущение свободы. Как никогда хорошо оно вплеталось в желание дышать ночным воздухом над Глэмгазлэндом. — Слышишь музыку? — неожиданно спросил Хисока, спиной облокачиваясь на бортик крыши. Глаза сверкнули озорством в темноте, а на губы выползла хитрая улыбка. Именно в моменты, когда он становился таким необычным и до невозможности далёким, Абаки сильнее всего тянулась к нему. Задумчивым и молчаливым его видели все, иногда, может, немного дурашливым. Но этот пленительный хищный взгляд существовал исключительно для неё. В те времена это было так. — Может потанцуем? — Прямо здесь? Это же глупо! — возразила Абаки, наблюдая, как Моро подходит к ней чуть ближе. — А я хочу творить глупости. Это же весело, давай, Аб, не отказывайся. Хисока снова гримасничал, а улыбка его была по-детски лёгкой и шкодливой. Можно было подумать, что он предлагает не танец, а аферу по краже конфет с родительской кухни. Вот только такую аферу никому из них не провести; раз уж они живут здесь, в труппе, значит родители у обоих в дефиците. Руки обхватили её запястья и переместили их прямиком на плечи, после чего ладони легли ей на талию. Холод пальцев послал по телу волну мурашек. Или это из-за самого Хисоки? Он задвигал бёдрами в такт едва слышной музыке, которую в самом низу включил один из многих ресторанчиков поблизости. Он легко надавил руками так, чтобы и сама Абаки начала двигаться вместе с ним. Ветер в очередной раз раздул её рубашку, расправляя белые «крылья». Танец — лучший способ почувствовать свободу и выразить её, так что Абаки подхватила ритм и просто отдалась музыке. Самба. Мелкой поступью чередовать шаги вперёд и назад, вилять бёдрами из стороны в сторону и всё равно проигрывать Хисоке в грации. Стук сердца, кажется, подменился ритмом музыки. Бразильский мотив, мотив свободы, пульсировал под кожей и казался таким оглушающе громким, хоть играл от них достаточно далеко. И полуприкрытые в наслаждении глаза Хисоки. В настоящем наслаждении, таком, которое не может принести ему даже самый красивый вид. Он убрал руки с талии, Абаки поступила так же. Спустя секунду их ладони прижались друг к другу и присоединились к быстрому ритму танца. Раз и, два и, раз и, два и. Их самба. Их личный номер. Даже не под куполом цирка, а выше, над ним, у самых звёзд. Хисока отцепил одну руку, хлёстким движением другой вынудил Абаки быстро обернуться вокруг своей оси. Она с трудом удержала равновесие, но то, как неуклюже она споткнулась о собственные ноги от неожиданности, заставило грудь завибрировать приятным смехом. И Хисока смеялся тоже, продолжая танцевать. То приближался, то отдалялся, то снова крутил её. Едва ли они похожи на профессионалов в этом деле. Наверняка, со стороны они выглядят, как придурки, непонятно дёргающиеся в тишине, но ощущалось всё не так. И рубашка Абаки так красиво разлеталась во время кружения. Ей бы хотелось на это посмотреть. Хисока не переставая крутился, полностью отдавался моменту, только смеялся легко, не как обычно. Разве не должно быть просто весело? Абаки чувствовала, как по спине стекает пот, как рубашка липнет к телу. Но недееспособные крылья не могли ограничить её свободу. Их свободу. В преддверии финальных аккордов песни она вновь закинула руки на чужие плечи. Которые в кои-то веке не были напряжены! Хисока сжимал одной рукой край рубашки, а другой просто прижимал ткань к боку, поглаживал большим пальцем. Музыка стихла, но они остановились не сразу — сердца продолжали отбивать ритм, было сложно им не повиноваться. Запыхавшиеся и абсолютно довольные они смотрели друг на друга, улыбались. Хисока притянул её к себе и обнял. Он был на добрые полголовы выше, поэтому немного наклонился для удобства и прислонился щекой к плечу. Жар от Хисоки исходил такой, что кожа горела в тех местах, где они соприкасались или хотя бы были достаточно близко. Ничего общего с холодом в самом начале. Она не боялась опалить крылья даже когда находилась так близко к открытому огню. А Хисока был настоящим пожаром. Он глубоко дышал, на плечи Абаки падали капли, наверное, пот с висков. Не может же он плакать. Глубокий вдох — пальцы сильнее прижались к её спине. Воздух стал оседать в лёгких, ночь ложилась на них снова, придавливая как прессом к земле. «Вот где ваше место. В небо вы не полетите». Хисока пошевелил головой у неё на плече и совершенно не к месту заговорил: — Знаешь, мне ещё нет восемнадцати, а на моих руках уже крови больше, чем в твоём тельце. Дам дружеский совет: не привязывайся к людям. Они легко умирают и ещё легче предают. Твоё доброе сердечко не заслуживает таких страданий. С этими словами он невесомо коснулся губами влажной шеи и отстранился. Абаки даже не успела придумать, что ответить, ведь Хисока почти сразу ушёл. Ей не удалось ответить ни через час, когда он отправился спать, ни на следующий день, когда все готовились к выступлению, ни после — возле тела Джона Доу. На той самой крыше, где они танцевали и где лежала ровно одна окровавленная карта. Словно сувенир специально для неё. Молчаливый уход Хисоки её не сильно, но обжёг. Настолько, что своё пламенное хацу она придумала там же, на месте — и сожгла карту.